Глава 1.
15 января 2026 г., 12:33
***
«Энергия даётся человеку на время, и однажды надо её вернуть». Так говорил наш Оло’эйктан — Джейк Салли. Я была рождена На’ви. Не человеком, не аватаром. Я с самого рождения была частью и жизнью Пандоры. Я всегда считала её прекрасной, невероятно волшебной — в шелесте листьев древних деревьев, в мерцании биолюминесцентных трав по ночам, в дыхании священных источников, что пробиваются сквозь толщу камня. Я знала: каждый мой шаг, каждое моё дыхание — это диалог с Эйвой, с великой сетью жизни, что связывает всех нас.Но всё было разрушено.
Вся радость стихла. На место светлых чувств пришла боль — острая, как клинок, пронзающий сердце. Утрата… Я потеряла не просто дом — я потеряла саму суть своего бытия. Я потеряла её. А потом пришла злость. Не тихая, не робкая — яростная, всепоглощающая. Она вскипала в груди, словно лава, ищущая выхода. Я смотрела на руины нашего мира и чувствовала, как внутри растёт нечто новое, незнакомое: ненависть. Не к отдельным людям, а к самой идее разрушения, к той слепой силе, что не видит красоты, не слышит голоса жизни. И вместе с ней — жажда мести. Не слепой, не безумной, а холодной, расчётливой. Я поняла: чтобы вернуть баланс, чтобы восстановить связь с Эйвой, нужно не просто выжить. Нужно стать оружием в её руках. Стать голосом тех, кто уже не может говорить. Стать тенью, что настигнет тех, кто забыл, что энергия даётся лишь на время. Теперь я знаю: моя жизнь — это не просто дар. Это долг. И я отдам его, когда придёт час. Но сначала — я верну то, что у нас отняли. Я восстановлю то, что было разрушено. Потому что я — На’ви. Я — часть Пандоры. И пока бьётся моё сердце, наша планета будет жить. Меня зовут Эйтари те Ронглоа Лу’тея’ите. Мой отец, Тсу’тей, сражался против Небесных людей и погиб, защищая свой народ. Он пал как воин — так мне рассказывали. А мать, Лу’тея те Нгари Эйтулия’ите, была тяжело ранена в том же бою. Пока Джейк с воинами клана прогоняли захватчиков с нашей территории, Тсахик боролась за её жизнь — и за жизнь нас, её детей. Да… детей. По рассказам мамы, выбора почти не было. Время истекало, силы уходили, а помощь была далеко. И тогда Эйва приняла решение. Я родилась здоровой — сильной, с ясным взглядом и крепким сердцем. Но мой брат, Эйтуэй… Он появился на свет, едва дыша. Его дух будто колебался между мирами, не находя опоры. Небесные люди забрали его — сказали, что могут сохранить ему жизнь в своей капсуле. С тех пор прошло уже больше десяти лет. Кто‑то шепчет, что Эйва его отвергла. Что он потерял связь с великой сетью жизни, и потому она не смогла его удержать. Но я не верю в это. Я чувствую: за этим кроется нечто большее. Что‑то, чего мы не понимаем. Я прихожу к нему — туда, где стоит эта холодная капсула. Говорю с ним. Рассказываю о Пандоре, о лесах, о звёздах, о том, как поёт ветер в ветвях деревьев‑домов. Я верю, что он слышит меня. Что где‑то внутри него живёт искра, которая ждёт момента, чтобы вспыхнуть. Но… мне кажется, что всё это не имеет будущего. Он будто застрял между мирами. Не живой и не мёртвый. Ни здесь, ни там. И я не могу ему помочь. У меня нет власти, нет сил, чтобы просить Эйву. Я даже не могу приблизиться к ней так, как это делают другие. После моей первой связи тсахейлу с Эйвой я чуть не умерла. Моё сознание рванулось вперёд, но что‑то оттолкнуло меня — резко, безжалостно. Я упала, задыхаясь, а вокруг меня кружились образы, которых я не могла понять: тени, голоса, обрывки чужих воспоминаний. Джейк, как вождь клана, запретил мне повторять попытку. «Это слишком опасно», — сказал он. Мо’ат, наша Тсахик, посмотрела на меня с печалью и добавила: «Эйва не всегда открывает свои двери. Иногда она закрывает их, чтобы защитить нас. Или чтобы защитить себя». И поэтому… Я больше никогда не смогу увидеть своего отца. Не смогу поговорить с ним, спросить совета, услышать его голос. Я даже не помню его лица — только очертания в рассказах, только эхо его смеха в чужих словах. Иногда я закрываю глаза и представляю, как он стоял бы рядом со мной. Как положил бы руку на плечо и сказал: «Ты сильнее, чем думаешь. Ты — часть этого мира. И твой путь ещё не окончен». Я понятия не имею какой он. Какой у него характер, голос… Какой его внутренний мир. Реальность остаётся прежней… Брат — в капсуле, между жизнью и смертью. Отец — лишь воспоминание, а я — между двумя мирами: тем, где я должна быть, и тем, куда мне нельзя. И всё же… я не перестаю верить. Потому что даже в самой тёмной ночи звёзды продолжают светить. И если Эйва когда‑нибудь снова откроет мне свои двери — я буду готова.***
Мама часто рассказывала про отца. Она не пыталась утаить правду — говорила как есть, без прикрас, без попыток смягчить боль. В её словах всегда была твёрдая, чистая правда: он сражался, он любил, он ушёл, но не исчез. Мы старались не скрывать друг от друга то, что нас беспокоит. В нашем доме не было места молчанию, сковывающему сердце. Мы держались вместе, помогали друг другу — так, как умеют только те, кто знает цену утрате. И хоть своими глазами я этого не видела, но душой. я это чувствовала. Мама была охотницей. Не все одобряли это: в клане ходили разговоры, что женщине не место в засаде, что её долг — беречь очаг, растить детей, следить за порядком в доме. Но мне было всё равно. Я видела, как она двигается в лесу — бесшумно, точно тень; как читает следы, как чувствует дыхание ветра. Я знала: это не вызов традициям. Это её путь. Её способ быть частью Пандоры. Я понимала: их доводы — не злоба, не ненависть. Просто незнание. Они не видели того, что видели мы. Я также проводила много времени с детьми Салли. Нейтири брала меня под своё крыло, когда мама уходила на задания. Она учила меня стрелять из лука, читать следы, слушать голос леса. Её движения были точными, её взгляд — пронзительным, а голос — твёрдым, но никогда жестоким. Могла бы я назвать её матерью? Или старшей сестрой? Не знаю. Между нами всегда оставалась дистанция — не холодность, а уважение к граням, которые не следует пересекать. Но в её заботе я чувствовала нечто большее, чем просто наставничество. Она была нежна со мной — так, как бывает нежна мать с дочерью, которую растила с первых дней. Я ведь ровесница её старшего сына, Нетейама. Мы редко говорили вслух о том, что чувствовали. Наши разговоры состояли из взглядов, жестов, молчаливых кивков. Мы понимали друг друга без слов: оба знали, что значит расти в тени великих событий, оба несли в себе груз памяти о тех, кого больше нет. Иногда, глядя на него, я думала: если бы мой брат Эйтуэй был здесь, они могли бы стать друзьями. Может, даже братьями. Но Эйтуэй… он где‑то там, за стеклом капсулы, а Нетейам — здесь, рядом, живой, тёплый, настоящий. И в этих немых взглядах, в тишине между словами, я находила то, чего так долго искала: не замену утраченному, а новую опору. Не семью вместо семьи, а семью — в другом её проявлении. Хоть и сама этого порой забывала. С его младшим братом у нас были более редкие отношения. Он стеснялся меня, старался не ссориться и не надоедать, держался на расстоянии — так было ему свойственно. Ему казалось, что он одинок, что его не замечают за широкой спиной старшего брата. Но… я видела в нём стержень. Он старался равняться на Нетейама — и в то же время отчаянно хотел, чтобы его не сравнивали с ним. Он мечтал стать воином, доказать свою силу, найти своё место. Но Джейк этого не хотел. Вождь клана боялся за него, видел в нём не бойца, а ребёнка, которого нужно оберегать. Я никогда не спорила с Джейком. Он — вождь, и его решения не подлежат сомнению. Но порой… его грубость с сыновьями казалась мне несправедливой. Он требовал от них стойкости, но не всегда замечал их уязвимость. Он учил их быть сильными, но забывал, что сила рождается не из жёсткости, а из понимания. А вот Кири… Она — приёмная дочь для Нейтири и Джейка, но в этой девочке столько доброты и любви, что её хватает на всех. В ней живёт нечто особенное — связь с Эйвой, которая проявляется не в словах, а в поступках. Она чувствует мир иначе: слышит шёпот растений, умеет успокоить даже самое тревожное сердце одним прикосновением. Её глаза всегда светятся теплом, а улыбка словно рассеивает тьму. Она не стремится быть воином — её оружие это сострадание. И в этом её сила. Кири не разделяет мир на «своих» и «чужих»: для неё каждый достоин любви, даже тот, кто оступился. Тук — совсем другая. Она ещё ребёнок, но в ней уже горит огонь На’ви. Она резвая и любопытная. Ей всё интересно: как растёт лиана, почему светятся грибы по ночам, как устроена капсула небесных людей. Она не боится задавать вопросы, не боится лезть туда, куда, казалось бы, лезть не стоит. В ней нет тени сомнения — только жажда познания и радость жизни. Тук умеет рассмешить даже в самый хмурый день: её смех звенит, как капли дождя по листьям. Она смотрит на мир широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде — надежда. Она ещё не знает боли утрат, не несёт на плечах груз памяти, и потому её душа остаётся лёгкой, как птица. А Паук… Он — словно мост между двумя мирами. Рождённый среди небесных людей, но выросший среди На’ви, он вечно находится на грани. В нём смешались две крови, два образа мышления, две культуры. Он старается вписаться, старается доказать, что он «свой», но иногда видно, как он теряется между этими реальностями. Его ум пытлив, как у Тук, но в глазах часто мелькает тень неуверенности. Он хочет быть полезным, хочет найти своё место, но не всегда понимает, где оно. В нём есть доброта, но он скрывает её за насмешкой; есть смелость, но он боится показать её. Паук — это загадка, которую ещё предстоит разгадать. Он ищет себя, и, возможно, именно в этом поиске найдёт свою истинную силу.***
После той первой и последней связи с Эйвой, которую я могла отчетливо вспомнить, нить моей реальности оборвалась. Всё пошло не по плану. Великая Мать будто оставила во мне след — незаживающий ожог на сознании. Я стала видеть сны. Сначала это были лишь обрывки: размытые угольные наброски грядущего или чужие фразы, всплывающие в тишине, словно шепот призраков. Но с каждой ночью видения становились всё отчетливее, обрастая плотью и кровью, предвещая что-то пугающее. Я очнулась, лежа на мягком ковре из люминесцентного мха. Вокруг меня дышал ночной лес. Огоньки пульсировали в такт биению планеты: нежно-розовые чаши цветов закрывались при моем движении, а огромные папоротники отливали холодным кобальтом. Шелест листьев и далекие крики ночных хищников убаюкивали, создавая иллюзию безопасности. Я не помнила, как оказалась здесь, одна, в самом сердце чащи, без своего отряда, без защиты. Я поднялась, чувствуя, как влажный воздух холодит кожу. И в этот момент тишину разорвал звук, которому не было места в этом месте. Хлесткий, механический хлопок. Это не был свист костяной стрелы или рык зверя. Это был выстрел. Тяжелый свинец, выпущенный из оружия Небесных Людей. Внутри всё заледенело, дыхание перехватило. Враг был здесь, в оскверненных сумерках леса. Я лихорадочно ощупала бедро — пусто. Ни ножа, ни лука. Я была безоружна, обнажена перед лицом возможной смерти. Затаив дыхание, я прислушалась, пытаясь сквозь стрекот насекомых различить шаги в тяжелых ботинках или гул экзоскелетов. Зачем они здесь? Что они ищут в этом лесу посреди ночи? Мысли оборвались, когда лес пронзил новый звук. Тонкий, надрывный крик, от которого сердце пропустило удар. — Пусти меня! — это был детский голос. Голос, который я узнала бы из тысячи. Тук. Маленькая Туктирей, беззащитная и напуганная. Не раздумывая о собственной безопасности, я сорвалась с места. Мои ступни едва касались светящейся травы, когда я бросилась на звук, продираясь сквозь густые заросли.***
Я открыла глаза. Страха не было. Я сразу посмотрела по сторонам. Это очередной сон. Я вышла из своего шалаша и направилась в сторону жилища Салли — скоро должна была начаться тренировка. Воздух был пропитан запахом утренней росы и цветущих лиан; где‑то вдали перекликались птицы, а сквозь листву пробивались первые лучи солнца. Из шалаша вышла Нейтири. Я тут же поприветствовала её, касаясь ладонью лба: — Oel ngati kameie. Нейтири ответила тем же, добавив лёгкую, почти незаметную улыбку. В её глазах читалась привычная собранность — она уже была готова к дню, к учениям, к заботам о клане. Тут из‑за полога шалаша показалась моя мама. Я думала, она опять на задании — её не было всю ночь. Но вот она, здесь… И тут я заметила: её правая рука перевязана целебными листьями, пропитанными душистым соком. Я мгновенно подошла ближе, сердце сжалось. — Что это такое? — спросила я, осторожно приподнимая край повязки. Листья были свежими, значит, рана получена недавно. Мама хотела что‑то сказать, но я уже увидела за её спиной Нетейама и Ло’ака. Оба слегка прихрамывали, на лицах — следы грязи и царапин. Старший старался держаться прямо, но я заметила, как он невольно сжимает плечо. Ло’ак же отводил взгляд, будто стыдился чего‑то. Я шагнула к ним, осматривая раны. — Вы оба… Что случилось? Почему вы не в лечебнице? — голос дрогнул. Нетейам лишь покачал головой, а Ло’ак пробормотал что‑то невнятное. И тогда я уловила движение позади — Джейк. Он стоял в тени шалаша, и в его взгляде читалось недовольство, почти гнев. Мама попыталась меня успокоить: — Всё в порядке, Эйтари. Это просто… Но я не слушала. — Что произошло? — повторила я, глядя то на маму, то на Джейка. Он шагнул вперёд, и его голос прозвучал твёрдо, без тени снисхождения: — Они ослушались приказа. Пошли туда, куда не должны были. И Лу’тея пострадала, потому что спасала их не послушные задницы! Слова повисли в воздухе, как тяжёлый туман. Я посмотрела на маму — она не отрицала. Нетейам опустил голову. Ло’ак сжал кулаки, но промолчал. — Сегодня тренировка отменяется, солдаты настигли нас, когда мы собирали боеприпасы. Я хотела возразить, но не стала. Бесполезно. Он скажет, что это не обсуждается, не станет слушать, потому что зол. А потом всё-таки расскажет и приведёт аргументы. Если он так сильно боится за жизни своих детей, зачем берет их туда, где есть прямая угроза? Зачем учит их тому, чему обучить не всегда получается. Он был солдатом, а не его дети. Джейк коротким, резким жестом — почти приказом — отправил сыновей к Тсахик. Его спина была напряжена, а хвост нервно подергивался из стороны в сторону. Он отошел в сторону, увлекая за собой Нейтири для тяжелого разговора. Я видела, как он жестикулирует, его движения всё еще сохраняли ту земную резкость, которая так странно смотрелась в этом лесу. Мама подошла ко мне позже. — Не беспокойся, это просто небольшая оплошность, — тихо сказала она, касаясь моего плеча. Её голос был теплым, но в глазах всё еще тлело беспокойство после недавнего инцидента. — Которая могла стоить тебе жизни? — я хмыкнула, не сводя взгляда с вождя, который о чем-то спорил с Нейтири в тени огромных папоротников. — Они еще учатся, — возразила она, пытаясь смягчить углы. — Путь воина тернист, и ошибки — часть этого пути. — Они здесь ни при чем, — я резко повернулась к ней. Мой хвост сердито хлестнул по воздуху. — Джейк возлагает на них непосильную ответственность. Он берет их на опасные задания, требует дисциплины, которой нет места в лесу, а потом возмущается, что они поступили иначе. Здесь нет правых и виноватых, мам. Он был морпехом. Ты сама знаешь, сколько лет его учили убивать и подчиняться приказам у Небесных Людей. И теперь он хочет, чтобы подростки На’ви, чья кровь взывает к свободе, вели себя как вышколенные солдаты? Нейтири на мгновение отвела взгляд, прислушиваясь к далекому зову икрана. — Он хочет защитить их, — мягко ответила она. — Он не скрывает от них всей жестокости его прошлой жизни, чтобы они понимали, с каким врагом столкнулись. — В этом и проблема. Он забывает, что из всех На’ви он единственный был там, — повторила я, и голос дрогнул от невысказанной горечи. — Он знает, что такое война по‑настоящему. Знает, как пахнет кровь чужих планет, как звучит последний вздох товарища, как холодеет сердце, когда приказы важнее жизни. А они… они выросли под кронами деревьев Эйвы. Их учили слушать ветер, чувствовать пульс леса, понимать язык зверей. Не стрелять. Не убивать. Мама молча смотрела на меня, и в её глазах не было ни осуждения, ни защиты. Только тихая печаль — как у тех древних деревьев, что помнят слишком много. — Он хочет, чтобы они стали воинами, — продолжила я. — Но не видит, что они уже воины. Только по‑другому. Нетейам ведёт себя как защитник — он бросается вперёд, не думая о себе. А Ло’ак… он ищет выход там, где другие видят только стену. Это тоже сила. Но Джейк видит лишь то, чему учился сам: приказ, дисциплина, удар на удар. Я сделала шаг ближе, понизив голос: — Он боится за них. Я понимаю. Но страх не должен превращаться в гнев. Они не его солдаты. Они его сыновья. Мама наконец коснулась моей руки — мягко, но твёрдо. — Ты говоришь как взрослая, — прошептала она. — И это хорошо. Но помни: Джейк тоже учится. Он был морпехом, да. Но он также отец, который впервые в жизни не знает, как уберечь своих детей от боли. Я хотела возразить, но замолчала. Потому что в её словах была правда — горькая, как сок целебных листьев, но необходимая. Где‑то вдали раздался крик икрана — долгий, пронзительный. Мы обе повернули головы. Солнце пробивалось сквозь скалы, рисуя на небе узоры из света и тени. — Он любит их, — добавила мама тихо. — Просто не всегда знает, как это показать. Я кивнула, но внутри всё ещё бушевала буря. Потому что любовь — это не только защита. Это ещё и доверие. А его, кажется, им всем пока не хватает.
