Алхимик и Заводной Святой

В небольшом королевстве, за высокими каменными стенами и золотистыми оконными архивольтами, в небольшой комнате, со всех четырех сторон залитой ярким светом, жил Алхимик. Скрывая холеные белые руки за темной гладкой лайкой перчаток, заплетая волосы в мягкую прическу, напоминавшую спелый пшеничный колос, он днями и ночами простаивал у алхимического верстака, и под ровным непоколебимым взглядом пальцы его препарировали саму жизнь. Ничто его больше не интересовало, кроме сути. Иногда – сокрытой глубоко, в самых недрах вещества, под россыпью золотистого блеска и алмазной пыли, а иногда – лежащей на поверхности, бросающейся в глаза, но до поры до времени все равно незаметной. И из всех загадок этого бескрайнего мира, простиравшегося далеко за пределы залитой солнцем комнаты, меньше всего Алхимика интересовали люди. То, что в них суть искать не приходится, потому что ее нет, он понял уже давным-давно. Потому и поговаривали, будто бы он сам не человек. Загадки и явления, цеплявшие его ум, вскоре находили свое вечное заточение на льняных холстах. Холсты, несмотря на обилие новейших, высшего качества тканей из соседних королевств, он выбирал самые простые и грубые, однако мазки, на вид быстрые и небрежные, делал удивительно точные. Казалось, ледяные глаза с одного взгляда на предмет выцепляли, вытаскивали на свет главную его суть, словно погружая пальцы глубоко под раскрытую клетку ребер, а в следующий момент безошибочно и легко запечатлевали ее красками на картине. Никто и никогда не произносил этого вслух, но Алхимика все боялись. Был это случайно попавшийся ему на глаза слуга или паж, когда он решал впервые за долгое время покинуть свои покои, который мужественно кивал ему, по этикету прикладывая сжатый кулак к груди, и тянул вниз плечи, сражаясь с желанием втянуть в них голову, или даже один из подчиненных самой Ее Величества, никто не хотел случайно вызвать в нем интерес любого вида. Если с тобой заговорит Алхимик, если взглянет на тебя как-то по-особенному – ты пропал. Все знали, что его интерес не был продиктован ни личной симпатией, ни придворными манерами и вежливой обходительностью, а холодным, расчетливым желанием препарировать его объект заточенным скальпелем из чистого подгорного серебра. И все знали, что Ее Величество без возражений ему это позволит. И даже невзирая на то, что ужасающий Алхимик никогда ни с кем не заговаривал и неизменно глядел прямо перед собой, страх не утихал и слухи не прекращались. Людям в королевстве нужно было о чем-то судачить: из ненамеренных, невольных наблюдений Алхимика – в нем словно самой природой было заложено это умение наблюдать и, самое главное, видеть, – слухи и сплетни были для них сродни солнцу, воздуху, кубку вина и облитому медом цыпленку на обед. Раньше ему доводилось присутствовать на королевских обедах, пусть даже, сидя по правую руку от Ее Величества, он и не притрагивался к еде, но вскоре перестал не то что посещать застолья и приемы, но и вообще покидать свою светлую комнату в башне. Лишь иногда Алхимик выбирался из замка: в одиночестве, прихватив с собой один лишь холст и латунный сундучок с кистями и красками, и почти всегда по ночам, чтобы по пути не встречаться с людьми. В звенящем холодном воздухе, задрав голову вверх, к чернильному небу и звездам, и глядя, как растворяется, становясь частью морозной ночи, пар от его дыхания, Алхимик рисовал. Это занятие было единственным, что интересовало его помимо создания нового и исследования уже существующего. Оно словно объединяло эти два процесса в один: наблюдая и копируя внешний облик того, что уже было, он своими руками создавал новое: рисунок, подобного которому еще никогда не существовало. Рисование могло успокоить мысли, структурировать, а после породить и дать место новым. Оставив перчатки лежать сложенными на тонком снегу, Алхимик рисовал, не замечая, как и всегда, что руки его совершенно не мерзли. В одну из таких ночей нечто и нарушило его покой. Хотя, быть может, покоем это было не назвать. Он привык, что дни походили один на другой, повторялись в бесконечном цикле, сливаясь в вылитый на алхимическом станке тонкий замкнутый круг, созданный по чужому образу и подобию и никогда не имевший ни начала, ни конца. Алхимик видел его перед глазами чаще, чем видел блестящие в свете солнца и луны изломанные горные пики, небо или лица людей, и в точности помнил каждую впадинку, каждую крошечную трещинку и царапину, оставленную однажды неосторожным движением острия его собственного скальпеля. Заключенный в сосуд из прозрачного невесомого стекла, он шагал по этому кругу, скрыв хрупкую белизну рук под темной лайкой перчаток и стянув волосы в короткий пушистый колосок, шагал по привычке, шагал, потому что не мог представить иного варианта – даже остановиться. Шагал, не зная ни отдыха, ни усталости, и даже не думал, что этот въевшийся глубоко под кожу, в самые кости привычный ход вещей, идеально ровным колесом катившийся по идеально ровной, проторенной колее, вылитой на алхимическом станке тонким замкнутым кругом, может когда-нибудь обернуться вспять. Ее привезли вечером. Оторвав кончик кисти от холодного влажного холста, Алхимик наклонил голову чуть ниже, чем это было необходимо, чтобы разглядеть между двумя тонкими побелевшими ветками причалившую к закрытым воротам карету. Она была гораздо меньше, чем та, на которой обыкновенно разъезжала Ее Величество, и во много раз скромнее. Кучер махнул рукой, и ворота отворились, пропуская ее; фонарь, подвешенный на загнутый в спираль бронзовый крюк, качнулся, и ажурные створки на мгновение сверкнули в темноте ослепительным золотом. На следующее утро, едва первые лучи коснулись верхушек острых темных елей и сверкнули на свежем заледеневшем снегу, в двери покоев Алхимика раздался короткий и отчетливый стук. На пороге стояла сама Ее Величество; Алхимик поклонился, как следовало, приложив крепко сжатый кулак куда-то к ключицам. Узкая прохладная ладонь покровительственно опустилась ему на плечо, отпуская молчаливое позволение выпрямиться вновь. – Сегодня твое присутствие на церемонии крайне желательно. Алхимик кивнул, еще раз склонившись в неглубоком поклоне и разглядывая лежащую на гладком каменном полу белоснежную мантию, отороченную горностаевым мехом. Воспоминание о его собственной ладони, намертво вцепившейся в гладкий мех, было слишком расплывчатым для того, чтобы быть достаточно реальным. Он поднял глаза: Ее Величество улыбалась, глядя на него сверху вниз, как улыбалась всегда – благожелательно и снисходительно. Тонкая прорезь ее улыбки на остром фарфоровом лице прятала в себе непомерную бездну секретов, разрастающуюся под водопадом черно-белого шелка и золота чернильным пятном без проблеска звезд. Алхимик в точности и не помнил, когда последний раз спускался в просторный зал, уходивший куполообразным потолком куда-то в цветную солнечную пелену, по левую руку от Ее Величества, слушая ровный стук каблуков по мраморным ступеням и ощущая присутствие молчаливых лакеев за своей спиной. Одно он знал точно: при их появлении под расписными сводами оборванными словами спотыкалась и с оглушительным звоном неизменно замирала тишина. Сотни голов под тяжелыми напудренными прическами и париками, чужеземными головными уборами с диковинными сверкающими перьями, надушенными воротниками и грустными цветами в петлицах и под ленточками одновременно поворачивались в их сторону, словно единый организм, и через мгновение склонялись вниз, прикладывая ладони к бешено стучащим сердцам. Кровь приливала к лицам, а Ее Величество продолжала медленно шагать, нарушая тишину размеренным стуком чистого подгорного серебра о мрамор, пока знатные господа задыхались в своих жабо и атласных шейных платках, стянутых на шее петлей, незаметно хватались второй рукой за съезжающие парики и изо всех сил старались не шевелиться. Однако сегодня людей было неожиданно мало, и почти никто, задыхаясь, не краснел; прямой острый взгляд Алхимика наталкивался лишь на бледные, серьезные лица и стройные фигуры в строгих темных костюмах. Все молчали, склонившись в поклонах, и лишь тогда Алхимик наконец увидел ее. Сидя за левой стороной длинного стола, сложив руки на коленях, она не двигалась с места и ни на кого не смотрела, устремив взгляд перед собой и вниз, словно в темном полированном дереве, повидавшем сотни и тысячи обыкновенных обедов и праздничных приемов, новых и испорченных скатертей, случайно оброненных ножей, впитавшем в себя разлитые вина из королевских погребов, в пыльном холоде которых таились бесконечные дубовые бочки, страх, хмель и веселье, скрывалась разгадка к самой главной в мире тайне и истинной сути жизни. Алхимик увидел и на мгновение замедлил шаг. Холодные равнодушные глаза в тот же миг обратились к нему. Всепоглощающая, абсолютная синева ударила его куда-то под дых, лишив возможности дышать: это была идеальная, высшая концентрация небесной лазури, как если бы небо в самый солнечный и яркий летний день набрали в банку, плотно закрутив жестяную крышку, и оставили навечно запертым в двух безучастных холодных глазах, в плену темно-пшеничных русых ресниц, – прошив с головы до ног и тонкой золотой иглой воткнувшись куда-то в самое сердце. Но это длилось лишь мгновение: она увела взгляд, уставившись на столешницу, и Алхимик двинулся с места, спускаясь вниз по левую руку от Ее Величества. Стол ломился от яств и угощений, тяжелых серебристых кубков с фруктовым вином и промасленных медовых ломтиков, широких подносов с огромными спелыми гранатами, поблескивавшими на разноцветном свету идеальными семечками-рубинами – рука Алхимика невольно потянулась к кисти, которую он обыкновенно клал на снег рядом с левым коленом, – но никто ничего не ел. Тишина густела в воздухе опрокинутыми в воду чернилами, клубилась и забиралась в уши, ноздри и глотку. Девушка, ни разу не шелохнувшаяся, пока все присутствовавшие гнули спины в поклонах перед пересекающей зал Ее Величеством, смотрела сквозь свой кубок, спрятав два подгорных сапфира под светлыми ресницами. Взгляд Алхимика задержался на черном бархатном платье с крахмальным передником, а после скользнул к лицу – худому и светлому, без следа румянца на щеках, словно выточенному из холодного гладкого камня. Самым талантливым мастером во всех королевствах. – Для всех нас настали непростые времена. Годы идут, многое меняется, и, к сожалению, почти ничто и никогда не остается прежним. Однако одного у нас не отнять – надежды. И сегодня ее главным символом и предвестником станет рожденное из-под золотых рук нашего мастера Гильотена прекрасное творение. Вместе со всеми присутствовавшими за длинным столом Алхимик повернул голову, не ожидавший, что его мимолетная мысль окажется столь близка к сути. Все время, пока Ее Величество говорила, она сидела все так же, не двигаясь и не шелохнувшись. С простого неискушенного взгляда не представлялось возможным понять, что девушка была ненастоящей – вернее, неживой. Вернее… На эту мысль наталкивало лишь безучастное выражение точеного лица и очертания крупного предмета под длинной угольной накидкой. Алхимик поначалу ошибочно принял его за вещевой мешок или кожаный саквояж, недавно изобретенный в Исследовательской лаборатории и оснащенный двумя длинными лямками с золотистой пряжкой, который было принято носить на плечах – однако один из приближенных Ее Величества приподнял накидку аккуратным отточенным жестом и открыл тотчас вцепившимся взглядам серебряный ажурный винт, напоминавший тонкий заводной ключик. Алхимик помнил маленьких кукол, коробка с которыми однажды просто появилась на его рабочем столе: среди древесной стружки и переливающихся расплавленной радугой стеклянных колб лежали и поблескивали в солнечном свете жемчужной глазурью хрупкие создания с ключами, вонзенными в спины препаровочным скальпелем. Винт медленно, ровно вращался, не издавая ни единого звука, и молчаливо отчитывал каждый несуществующий вдох в хрупкой груди. Ее поселили в старом сводчатом храме, полностью целом, но заброшенном за ненадобностью. Воспоминания Алхимика о светловолосой девочке в платье-колокольчике, чье звонкое красивое пение, возносившееся к высоким витражным окнам, затаив дыхание, слушали мальчик с разноцветными глазами и кто-то с темными косичками было слишком расплывчатым для того, чтобы быть достаточно реальным. Пронзенная солнцем вековая пыль, укрывавшая раньше цветные стекла, мраморную поверхность алтаря и взметавшаяся в воздух от неосторожного вздоха, исчезла, и в стенах собора воцарилась чистая холодная темнота. Когда Алхимик в первый раз переступил его порог, закатное солнце протянулось по полу кровавыми полосами, и длинные тени пролегли по углам. Она сидела на каменном алтаре, сложив на переднике бледные хрупкие ладони. Он сделал шаг, и звук гулким эхом разнесся по всему храму, отразившись от темных стен и затихнув где-то высоко под сводчатым потолком. Девушка подняла глаза, и в тот же миг Алхимика снова пронзила чистейшая небесная синева: она глядела в самую душу, прямо, пристально и будто в чем-то обвиняюще. – Быстрее, – было первым словом, которое она произнесла, когда разомкнулись тонкие бледные губы. Голос ее был чистым и ледяным, как прозрачный горный ручей.В недоумении он остановился посреди темнеющего зала. – Быстрее? Девушка сердито поджала губы. – Быстрее закончи с этим. Я знаю, зачем ты здесь. Падай на колени и молись. Вы все приходите сюда с одной целью. В угасающем красном свете Алхимик разглядывал хрупкие белые плечи, больше не скрытые под накидкой, диковинное платье ниже колен с оборками на рукавах и переднике, остроносые черные туфли с пряжкой, темно-русые волосы, всего на пару тонов темнее, чем у него самого, спадавшие на грудь двумя длинными тонкими завитками, и ловил себя на мысли о том, мягкие ли они на ощупь. Лазурь чистого июньского неба томилась в озлобленном взгляде из-под бровей. Достав из-за спины тонкий холст и шкатулку с кистями, он произнес: – Можно я тебя нарисую? Рассветы разрывали небо, туманные закаты пушились розовыми пятнами и перечеркивали серое небо чернильно-фиолетовой полосой; холсты и листы пергаментной бумаги больше не отправлялись в топку и узкий ящик стола под бронзовый замок, а аккуратной стопкой собирались у небольшой кровати. Днем под темными сводами собора звучало глухое эхо от ударов коленей о мраморный пол, но под вечер, когда приходил Алхимик, там больше никого не было. Сандроне сидела по-прежнему неизменно, переплетя хрупкие пальцы сложенных рук и сомкнув острые колени под подолом платья. Имя ей шло; стоило ей разомкнуть губы, чтобы его произнести, как для Алхимика все сразу стало на свои места. Он часто повторял его про себя, перекатывая на языке эти три слога и мысленно перескакивая вниз с одного на другой, как по мраморным ступенькам. В нем звучал ажурный металл механизмов из бронзы и серебра, шорох песка в тонких песочных часах, намертво вмерзший в оконное стекло морозный иней и почему-то цветок лютика – такой был засушен у него между страниц какой-то старой пожелтевшей книги, до сих пор лежавшей у него на верхней полке лишь потому, что она была некогда вручена ему Ее Величеством. А еще прохлада гладкой кожи и бархат тяжелого платья. Только ослепительной лазурной синевы в нем не было. – А как твое имя? Алхимик оторвался от зарисовок, приподняв кончик кисти вместе с подбородком. – Мое имя? – Ты представился королевским алхимиком. Это твоя должность, но ведь имя-то у тебя должно быть? До этой поры он не задумывался об этом. Привыкший, что название предмета существует, чтобы отражать его суть, он мысленно называл себя тем, кем являлся – Алхимиком. Лучшим и единственным королевским алхимиком. Извечная левая рука Ее Величества, идеально отстроенный и безупречно функционирующий механизм – иногда ему казалось, будто в груди отсчитывают ход времени, его не касавшегося, бесшумные медные шестеренки, и в такие моменты ощущал едва ли не жизненную потребность вонзить скальпель, провернув запястье вовнутрь, между четвертым и пятым ребром, разрезать тонкую кожу, потянув в стороны, разломать костяную клетку и погрузить ладони внутрь до костяшек – проверить, наткнутся пальцы на теплую пульсирующую плоть, или же поранятся острым железом. Имя у него было – Ее Величество была единственным, кто им его звал, однако это было так давно, что без пыльной солнечной кромки вокруг и не вспомнить, – но до тех пор, пока механизм исправно работал, никому до этого не было дела. Как не было и до Сандроне. До того, что за тонкой вязью золотистого металла и озлобленным взглядом хранится необыкновенное, красивое имя. – Альбедо, – произнес он и почувствовал, как в груди что-то хрустнуло тонкой наледью под подошвой сапогов. – Меня зовут Альбедо. Что-то на вылитом в серебре ободке сознания подсказывало, что дала ему это имя Ее Величество. Ослепительное Золото сложило ладони и одарило весь мир белым светом. Привыкший, что название предмета существует, чтобы отражать его суть, Альбедо так же знал, что оно заключает в себе и навсегда определяет его судьбу, от начала и до конца. Пассивное и отрешенное наблюдение не было выбором, обернувшись сутью и судьбой в момент, когда свет пролился из-под золотых ладоней. Он был создан и сотворен по образу и подобию человека, но не был им никогда: слишком долгий век и простиравшаяся слишком далеко память не оставляли места сомнениям. Возрождение, очищение, ясный ум и сознание для развития и создания. Алхимик создавал, запирая ясный ум в маленькой светлой комнате, сужая сознание до границ замкнутого круга алхимического станка, скрывая белые руки и уверенные движения пальцев за темной гладкой лайкой перчаток. Однако Алхимик не любил рисовать; не любил, заперев на засов дверь покоев в высокой башне, замереть на ступеньках и поднять голову к бескрайнему звездному небу. У Алхимика не было увлечений и привязанностей помимо долга, который он был обязан выполнять безупречно, но Альбедо любил десерты, привезенные из-за моря и из королевской кондитерской, посыпанные сахарной пудрой и хрустящие засахаренной мятой и фиалками на губах, любил запах свечного воска, бумаги и чернил, и загадки, поиск ответов на которые занимал больше времени, чем на все предыдущие, пусть даже все это и забылось на время. Теперь, глядя в поразительно живые глаза механической девушке, он словно заново обретал эти воспоминания, и холодный позолоченный металл в его сердце уступал место полузабытой снежной белизне и солнечному теплу. – Никто не видит дальше оболочки. Не хочет смотреть. – Сандроне сидела, поджав под себя тонкие ноги в черных туфельках, и отведя глаза к резным ажурным сводам. Руки Альбедо покоились на коленях, а взгляд невольно убегал в сторону: туда, где на темно-красной ткани белели, переплетаясь, красивые фарфоровые пальцы. – Для них ты – страшный бесчувственный Алхимик, а я – святая, вот только с большим заводным ключом в спине. Огромная пугающая кукла, которых они привыкли видеть в руках своих детишек в рюшных розовых платьях и на каминных полках, оживший кошмар и свидетельство прогресса Исследовательской лаборатории, который должен восхищать, но на колени они валятся в страхе. Будущее за машинами и механизмами, победа – за ними же, но после всего мы все равно останемся отбросами прошлого. Скажи, Альбедо, ты хоть раз задумывался о том, что бы ты делал, не держи тебя при дворе и королеве алхимический долг? – Рисовал бы, – ответил он, не задумываясь. Рисовал бы тебя, однако он рисует и так, а ничего подобного вслух никогда не скажет. Конечно, он бы все равно стремился изучать мир, жажда познания была заложена в нем с мнимыми плотью и кровью, и утолить ее было невозможно ничем. Однако творить, не заботясь о времени, не заботясь о долге, не заботясь и понятия не имея о жизни, оставшейся в замке – эта мечта, еще одно слово, слетевшее с пыльно-розовых губ Сандроне, была восхитительной. – А я бы уехала, далеко-далеко. – Ее голос стих, а взгляд стал далеким, дальше, чем когда-либо прежде. Альбедо смотрел, не дыша, на локоны ее волос, обрамлявшие печальное лицо, и на плотно сомкнутые губы. Вспомнилось, как между ними растаяла принесенная в шкатулке засахаренная фиалка. – Там, где меня никто не знает и не знает, кто я такая. Где я смогла бы прожить жизнь, которую никогда не проживу. Поступить в Академию – о ней много говорят в Лаборатории, – учиться и делить знания с людьми, которым они так же ценны, как и тебе. Узнать, на что я способна по-настоящему, кроме как быть глупым фальшивым талисманом несчастной войны. Может, из-под моих рук бы тоже вышли великие творения и открытия; может, благодаря мне удалось бы сделать этот мир чуточку лучше. – Она повернулась к нему, и слегка вздрогнула от неожиданности, так близко оказалось его лицо. Альбедо смотрел, смотрел на ее лицо, бледные щеки, которые никогда не окрасятся румянцем, мягкую русую волну челки над гладким лбом, смотрел на пронзительно-синие глаза и понимал, что не может наглядеться. Если он не скажет этого сейчас, она может никогда этого не услышать. – Ты и так это сделала. – Он подался чуть вперед, обретя смелость дотронуться до прохладных рук. – Мой мир. Ты сделала его намного лучше. Взгляд Сандроне изменился тоже; ресницы дрогнули, и в бесстрастную лазурь закралась тень, мягкая, податливая, точно рябь на воде. – Настолько лучше? – Ее голос стал тише. Альбедо ощутил терновые прутья, сжавшие горло до неприятной скомканной боли, и понизил свой почти что до шепота. – Почти совершенным. Марионеток не учили любить, также как Алхимиков не создавали для любых других чувств, отличных от чувства долга и ответственности; Заводных Святых не благословляли ни на что иное, кроме как благословлять других, и смиренно ждать, сложив фарфоровые руки на коленях, судного часа, что никогда не придет. Искусственные руки не были созданы для объятий, вечно холодные губы – для трепетных поцелуев, но в мире уже было неправильно все. Часы обратились вспять, обозначив несуществование времени, и пошли в обратную сторону все механизмы, до сих пор заключавшие бронзовое сердце в хрупкой груди. Альбедо таял, как снежинки в ее руках, и дрожал свечным пламенем на пронзительном ветру, ворвавшемся в замок сквозь незалатанные щели одной холодной зимней ночью. Ему казалось, будто ангелы, в существование которых он никогда не верил, складывали над ними свои широкие крылья и тихо, ласково что-то напевали, отпуская по разноцветным потемневшим стеклам морозные узоры мелодиями хрустальных колокольчиков. Волосы у Сандроне и впрямь были мягкими, как… Альбедо даже не знал, с чем сравнить: жестче лебединого пуха в атласных подушках, но мягче пшеничных колосьев и пробивающейся по весне травы. На затылке они оказались заплетены в тугую косу и спрятаны под накрахмаленный белый чепчик, завязанный тонкой ленточкой под подбородком. Альбедо на ощупь распустил волосы, бережно и осторожно запуская пальцы в косички, и они скользнули на спину по плечам с тихим шорохом. Не позволив ему склониться к тонкой шее, она опустила руки ему на плечи. Альбедо сразу же отпустил пальцы от холодного бархата платья и отстранился. – Ночь не будет к нам милосердна. – Голос Сандроне был тихим и блеклым. Горный ручей усмирил свой бурный поток. Золотые пряжки на платье отражали неясный лунный свет, проникающий сквозь стрельчатые витражи, несущим свое бдение, как вездесущий безмолвный страж. Ключ бесшумно вращался у нее за спиной. Альбедо медленно и аккуратно привлек ее к себе за плечи. Сандроне положила ладонь ему на грудь: сердце билось едва уловимо, тихо и размеренно, пока в ее собственной стыла мертвая тишина. – Тогда я заставлю ее об этом пожалеть. Блеклые рассветы вспыхивали над замковыми шпилями, проносился по небу день и угасал в солнечной крови за ломаной линией гор. На заснеженные вершины ложилась прохладная тишина, и последние рассеянные лучи скользили пятнами по карликовым деревцам, цеплявшимся за камень кудрявыми корнями, и гладким темно-свинцовым склонам. Сидя на плаще, расстеленном горностаевым мехом вверх, Альбедо заложил один лист бумаги за другой, занося над ним угольный карандаш. – Говорят, эти горы – сломанный хребет огромного дракона, некогда тяжелого упавшего тут и сложившего свои крылья. По легенде, если спустится глубоко в ледяное ущелье, усеянное таинственными красными камнями, можно найти заточенное во льду сердце дракона. – Красивая легенда. – Сандроне сидела рядом с ним, подогнув под себя ноги и глядя вверх. Неясные солнечные тени скользили по ее волосам. Альбедо знал, что ей не холодно, однако позволить сидеть на снегу, как обычно поступал сам, почему-то не мог. – Несчастный дракон. Может, когда-нибудь в следующей жизни он обретет покой. Ветер пронесся по горному склону холодным порывом, зашелестев зажатыми в ладонях Альбедо листами. Один вырвался из пальцев, однако далеко не упорхнул; Сандроне протянула руку и поймала его за край. – Ты не показывал этот рисунок. – Мне… – Альбедо увел взгляд в сторону, цепляясь за дрожащие на ветру колючие кустарники. Летом они расцвели бы нежными розовыми цветами, но сейчас стояли голые и окостеневшие. – Мне просто не очень понравилось, как он получился. – Неправда. – Сандроне поймала его взгляд, и он затрепыхался перед ней мотыльком в банке. Ее глаза дышали чистотой неба, однако твердость во взгляде принадлежала истинному создателю. Не милостивому творцу, а расчетливому точному изобретателю, препарировавшему свои труды на погруженном в творческий хаос столе. – Он идеален, и ты это знаешь. Для Альбедо до сих пор оставалось загадкой, как она способна была увидеть и понять его лучше, чем он сам. Рука вывела на желтоватой бумаге резкий отчетливый силуэт заводной куколки не потому, что ему так хотелось, а потому, что по-другому не получилось бы. Он не хотел, чтобы Сандроне видела кукольные шарниры на острых коленках, черный лоскут платья, взлетающий на ветру, заводной ключик и безжизненный взгляд, когда для него она слепила по-детски крохотного снеговичка, украшенного пожелтевшим листком и четырехконечной звездой, сложенной из веточки тиса. Он хотел забрать лист обратно, но Сандроне проворно сложила его и спрятала куда-то под платье. – Оставлю на память, – хитро сказала она, а потом улыбнулась. И Альбедо почувствовал, будто бы четырехконечная звезда горячим золотом вплавляется ему прямо в сердце. Зима никогда не была милосердна – ни к людям, ни к чересчур рано пробившимся из-под снега цветам и почкам. Зима всегда была коварна: подпуская к себе близко, согревая ранним солнечным светом, она вонзала острый осколок льда в последнем объятии – и отпускала, отступая. Кровь расцветала на снегу зимними алыми бутонами и увядала, впитавшись в землю, на которой больше никогда ничего не росло. Альбедо чувствовал, что что-то грядет: во дворце зрела тревога, набухая над горизонтом тяжелой грозовой тучей, и ладони Сандроне казались холоднее обычного. Весна подступала, однако снег еще не сошел. Ее забрали вечером. Альбедо вошел в храм широким, быстрым шагом, с назревающей в сердце тревогой, уже своей собственной, и столкнулся с Сандроне на самом пороге. Будь ее ноги сделаны не из серебра и стали, они бы подкосились, и он поймал бы ее в объятия. Однако внутренний ужас выдавали лишь сжатые губы и помертвевшие синие глаза. На его невысказанный вопрос она тихо ответила: – Изменять мир. Надеюсь, к лучшему. Карета стояла у золотых ворот, в темноте потускневших до стертой меди. Она была гораздо меньше, чем та, на которой обыкновенно разъезжала Ее Величество, и намного скромнее. Альбедо посмотрел на кучера, замершего на облучке; тот глядел на него в ответ из-под черной шляпы, и в странных желтоватых глазах нельзя было ничего прочитать. Фонарь, подвешенный на загнутый в спираль бронзовый крюк прямо над его головой, слегка покачивался от ветра. Альбедо не знал, как нужно прощаться. Ни разу за всю свою жизнь ему не приходилось расставаться с чем-либо… и с кем-либо. А взгляд Сандроне, почти такой же злобный и отчаянный, как когда он впервые ее увидел, совсем не располагал к неудачным попыткам. Он протянул руку, но она вдруг сама развернулась, отступив назад в темноту, и, обхватив его лицо холодными гладкими пальцами, поцеловала в губы. Свет фонаря, волнами проникавшего сквозь темноту, бросал синеватые отсветы на ее мягкие волосы и хрупкие плечи – потрясающая игра света и тени, которую Альбедо впервые в жизни почему-то совсем не хотелось нарисовать. Поздняя зима хлестала жестокими ледяными дождями. Запершись в башне, больше не пронзаемой солнечным золотом и лунным серебром, Алхимик занимался тем, для чего был создан – препарировал саму суть. Он превращал подгорное серебро в невесомый порошок, выглядевший, как зола, но при малейшем соприкосновении с огнем превращавший все вокруг в пыль, оставляя лишь мертвую голую землю, выводил точнейшие формулы бесцветных смертельных эликсиров, создавал крошечные камни, крепившиеся к основанием паровых механизмов и в одно мгновение усилявшие их боевую мощь втрое, и благодаря ему, не покидавшему крошечной комнаты под острым башенным шпилем, в который не били молнии, широкое золотистое знамя Ее Величество вскоре взмыло над побежденными землями. На склонах драконьего хребта, которым они любовались вместе с Сандроне, таял снег, и из-под него проглядывали тонкие красивые подснежники. Еще недавно всем, о чем он мечтал, было показать их ей, не сорвав и принеся под мрачные церковные своды, а приведя наверх за руку по узкой тропинке, до последнего упросив не открывать глаз. Дни он просиживал в башне, не открывая окон, в которые билось душное последождливое солнце, а по вечерам стоял у центрального окна, выходившего на замковые ворота, силясь разглядеть среди сотен одинаковых прибывающих карет одну со старым синеватым фонарем и кучером в черной шляпе, не двигаясь с места и заложив за спину руки без перчаток, чтобы спрятать их слабую дрожь. Альбедо не был человеком, и души у него тоже не могло быть. Искусственно ее не выведешь, и в тело не поселишь; однако с каждым проходящим днем внутри все сильнее и сильнее крепло ощущение, что его несуществующая душа сгорает в огне. Не в ярком синем пламени, а в беспощадном, незримом, подтачивающем что-то тонкое и невидимое, бесконечно важное, как огонь в едва тлеющих каминных угольках неотвратимо пожирает бумагу, оставляя на месте записей или рисунка пустое и мертвое черное пятно. Ни писать, ни рисовать не хотелось; Альбедо тлел, языки пламени подхватили уголок его души и медленно его поглощали. Алхимический станок постепенно покрывался легким слоем пыли, и в голове, чаще обычного покоившейся светлым пшеничным золотом на синем атласе, начинало тихо звенеть от бесконечных шагов по замковым коридорам, шума и разговоров людей, которые почему-то тоже слышались яснее, чем обычно. Все слышалось яснее, чем обычно, кроме его собственных мыслей. И если бы Алхимик хоть раз открыл одну из книг, сложенных аккуратной стопкой на дальней верхней полке, дальше первой страницы, то знал бы, что люди давным-давно придумали для этого тлеющей смерти всего одно простое слово, составленное из нескольких букв. В один из одинаковых дней, едва первые лучи солнца коснулись верхушек острых темных елей и сверкнули в переполнившихся горных ручьях, в двери покоев Алхимика раздался короткий и отчетливый стук. На пороге стояла сама Ее Величество; Альбедо встретил ее в одной ночной рубашке и уставился куда-то вниз, на подол длинного шелкового платья, отороченного мягким снежнолисьим мехом. Обе его руки безвольно свисали вниз. Узкие прохладные ладони помедлили, а после потянулись вперед. В руках у Альбедо оказалась гладкая коробка, перевязанная атласной голубой лентой. Вдоль кромки тянулась надпись на старинном языке, но он даже не взглянул на нее. Он открыл ее сразу же, как только за Ее Величеством затворилась дверь. Сорвал ленту дрожащими руками без перчаток и сбросил крышку. Внутри на светлой бумаге, ловя отблески проникающего в окно солнечного света, лежало маленькое механическое сердце. Войдя в просторные покои, дышавшие прохладным весенним ветром из приоткрытого окна, владычица Рэйндоттир взглянула на раскрытую посередине книгу, полную вложенных листов с золотой каемкой, а после проводила взглядом удалявшегося на маленькой карете кучера в черной широкополой шляпе. Еще один эксперимент увенчался успехом.