Alle Wege führen in die Alpen.

      Их отношения никак нельзя было назвать нормальными, потому что они выходили далеко за рамки того, что принято считать здоровой связью между людьми. Ведь какая норма может быть там, где один сознательно позволяет собой управлять, а второй не просто пользуется этим, а буквально строит на этом всю свою жизнь, превращая манипуляцию в основное занятие?       Если присмотреться к Ландо повнимательнее, становилось ясно: он был настоящей змеёй, искусно притаившейся в тени. Он не действовал открыто, напротив, предпочитал выжидать, неспешно накапливая «яд» в виде набора хитроумных приёмов, психологических уловок и тонких манипуляций. Каждое его слово, каждый жест были выверены, словно он составлял сложный пазл, где отводилась роль безвольной детали.       Он мастерски играл на слабостях, умело маскируя свои истинные намерения под заботой или проявлением внимания. Его тактика была изощрённой: сначала ненавязчивое проникновение в личное пространство, затем следовало постепенное установление контроля, замаскированное под заботу и участие. Он никогда не шёл напролом, поскольку предпочитал действовать исподволь, шаг за шагом укрепляя свою власть, пока никто даже не замечал, как всё больше и больше оказывался в его полной зависимости.       В его поведении читалась холодная расчётливость: он словно изучал вас, запоминая каждую реакцию, каждое уязвимое место, чтобы в нужный момент использовать это против. И самое пугающее было то, что он получал явное удовольствие от этой игры, от осознания собственной власти.       Но это было ещё полбеды.       С Оскаром они познакомились в интернете. И тогда произошло, как принято модно говорить, «столкновение культур».       Пиастри держал Норриса на коротком поводке самым отвратительным образом. Хотя, казалось бы, парень с виду такой тихий, неприметный, молчаливый, а внутри скрывался настоящий хер в шляпе.       Всё пошло по пизде матушке с самого первого свидания. На таких обычно люди узнают друг друга ближе, а вот Оскар, похоже, знал о Норрисе больше, чем показывал. И пошло-поехало.       Одно свидание превратилось в два, эти два, соответственно, превратились в три. И австралиец вёл себя так идеально, что доводил этим до зубного скрежета. Должно же было в нём быть что‑то не так, верно?       И оно, кстати, так и было. Весь этот такой молчаливый, неприметный и тихий мальчик был одной сплошной маской.       Первое время своими ласковыми, но твёрдыми уговорами он шептал на ухо Ландо: «Никто не будет любить тебя так, как я, детка». И, блять, поначалу это казалось сексуальным. Норрис порой даже порывался ответить чем-то похожим, но вовремя ловил себя на мысли, что он, вообще-то, самое нежное существо на свете, которого должны холить, лелеять и оберегать. Но позже он понял: всё это было угрозой.       Оскар был очень добр и мил, если ему подчинялись. Целуя британца и ероша его кудрявые волосы, парень обращался с ним как со своим маленьким зайчиком – просто милой игрушкой, которой Ландо и был. Полностью его.

𓊈 ༒ 𓊉

      Это случилось в один из очередных дней. Они уже долгое время жили вместе. Хотя тут больше подойдёт описание как «выживали», ввиду того, что один был истинным манипулятором с тяжёлой рукой, а второй скрывал свою настоящую сучью натуру внутри, играя роль ангела.       — Привет, — Оскар вернулся из магазина, быстро захлопнул за собой дверь и увидел своего парня на диване. Он подошёл, одаривая сначала поцелуем щёку, потом шею – в своей обычной манере. — Как моя детка? — промурлыкал, улыбаясь.       — Н-нормально, — тихий шёпот срывается с уст Ландо. Ну, сука, актёр без оскара.       Сам же Пиастри резко отстраняется, его карие глаза сужаются в холодной досаде. Он-то ожидал услышать совсем иное. Видимо зайчонок снова забыл их негласные правила. Ну, что же, он напомнит. Его пальцы впиваются в подбородок Ландо, заставляя того посмотреть на себя.       — Нормально? — повторяет он с опасной мягкостью, искривляя рот в усмешке. — Ты же знаешь, как я ненавижу, когда ты мне лжёшь. Особенно таким жалким шёпотом.       Свободной рукой Оскар сжимает запястье парня, в то время как большой палец намеренно давит на пульс. И он продолжает:       — Давай-ка повторим.. Как на самом деле дела у моего мальчика? — голос сладок, как мёд, но напоминал больше яд.       Ох, этот тотальный контроль творил что-то невероятное с Норрисом. Ему приходится нервно усмехнуться уголками губ, что не уходит от внимания австралийца, прежде чем он решается ответить.       — Оск, — хриплое, с едва сдерживаемым возбуждением, но глаза всё равно с опаской смотрят на парня, который явно распалился не на шутку, — я не вру.       Оскар медленно проводит пальцем по дрожащей нижней губе Ландо, задерживаясь у приподнятого уголка рта. В потемневших глазах вспыхивает нечто опасное.       — Ты правда хочешь играть в эту игру со мной? — он наклоняется ближе, обжигая горячим дыханием бронзовую кожу. — Потому что я могу сделать так, чтобы этот твой голосок действительно сорвался..       И, не придумав ничего действеннее, его рука внезапно сдавливает бедро Норриса выше колена, демонстрируя силу, но не причиняя настоящей боли – пока что. Голос становится томным, словно не он только что угрожал, когда слова срываются с губ:       — Или ты всё-таки признаешь, как скучал по мне сегодня?       Боже, да Ландо готов был признать, что всё это время притворялся и лишь мечтал о том, чтобы Оскар брал его силой, переламывал и не скупался на острые словечки. Но та самая овечка, которая полюбилась Пиастри, действует же иначе. Именно поэтому парень медленно отползает от австралийца, выставляя перед собой руки, явно надеясь на то, что это поможет.       И это становится спусковым крючком для тигра. Пиастри перехватывает запястья Ландо, возвращая их на своё бедро. Лишние попытки убежать только сильнее возбуждали его.       — Ш-ш-ш... — он подползает ближе, буквально нависая над ним и глаза его полны хищного голода. — Прекрати меня отталкивать.       — Оскар, что происходит...       Его вопрос грубо игнорируют, вместо этого с силой переворачивают на живот. Сам же Оскар ложится сверху, удерживая мускулистыми руками запястья парня вместе, а коленями прижимая бёдра к дивану, не давая возможности лишний раз пошевелиться. После он утыкается носом ему в висок, горячо выдыхая в шею:       — Расслабься, Лан. Я говорил тебе, что не люблю, когда ты сопротивляешься.       От этого доминирования и контроля Норрис напрягается всем телом, зарываясь лицом в подушку. Ему нужно было время собрать себя, удержаться от того, чтобы, наконец-таки, не сорваться в этот омут и не проявить свою тщательно скрываемую натуру. На эти все действия Оскар издаёт низкий смешок и его губы касаются краснеющего уха Ландо.       — Ты сейчас такой очаровательный, когда напуган, — он переводит руки выше, полностью прижимая парня спиной к своему торсу. — Но мы оба прекрасно знаем, что чем сильнее ты сопротивляешься... — мочка уха подвергается укусу, — ..тем интереснее мне становится.       Теперь он одной рукой удерживает оба запястья, начиная медленно другой скользить под чужую футболку.       — Думаешь, подушка тебя спасёт, Kätzchen? — шёпот звучит одновременно нежно и угрожающе. Эта фраза становится пусковым механизмом внутри Ландо.       Он резко бьёт ногой назад, отталкивая нависающего над ним парня, и выигрывает время, чтобы скатиться с дивана на пол. Ноги, всё ещё дрожащие от адреналина, несут его к выходу из квартиры. Ему не нужны бумажник или ключи: достаточно схватить первую попавшуюся куртку, и выпорхнуть наружу.       Внезапная боль заставляет Оскара ухватить ртом воздух. Он так же принимается тереть место удара, в то время как его глаза темнели с каждой секундой, а губы искривились в злом оскале.       — Блять, Ландо.. — он со всей силы швыряет подушку в стену, вскакивая на ноги. Шаги его грохочут по опустевшей квартире, когда он направляется к входной двери, предварительно прихватив с собой ключи от машины. — Ты никуда от меня не денешься.       Улица встречает Ландо лёгкой прохладой. Он набрасывает на плечи куртку, едва успев выскочить из подъезда, и тут же устремляется прочь от дома – торопливо, почти бегом. Ветер путается в кудрявых волосах, холодит разгорячённое лицо; каждый шаг отдаётся в висках глухим стуком сердца.       На улице быстро темнеет. Первые фонари мерцают, словно неохотно пробуждаясь к жизни, их желтоватый свет дрожит в сгущающейся синеве вечера. Ландо чувствует на лице холодные капли дождя: сначала редкие, потом всё чаще, будто небо решило догнать его, осыпая мелкими уколами.       И в этот миг раздаётся знакомый рев двигателя.       Из‑за поворота на бешеной скорости вылетает McLaren 720S. Оскар сменил гоночный болид на что‑то более подходящее для городской погони – мощное, низкое, хищно блестящее в тусклом свете. Машина мчится так, что кажется, будто она скользит по мокрой асфальтовой глади, не касаясь её.       Окно водителя опускается с электрическим шипением. В узком проёме показывается лицо Оскара: улыбка сладкая, почти ласковая, но в глазах – холод, а пальцы, вцепившиеся в руль, белеют от напряжения.       — Залезай, liebling, — произносит он с поддельной нежностью, голос звучит мягко, но в нём сквозит угроза. — Или мне придётся затащить тебя самому.       Думаете, его так легко послушались? Три раза ха! Британец и не подумал обратить на автомобиль хоть какое-то внимание. Поэтому машина ползёт следом за Ландо, не отставая ни на шаг. Её тень тянется по тротуару, словно пытаясь ухватить его, прижать к земле. Двигатель рычит тихо, терпеливо, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется.       — Да пошёл ты нахуй! — взрывается шипением Ландо, резко выбрасывая руку вперёд: средний палец – дерзкий, недвусмысленный жест. Не дожидаясь реакции, он ныряет в ближайший тёмный проулок, где тени сгущаются настолько, что кажутся осязаемыми.       Оскар не выглядит особенно удивлённым такой выходкой. Напротив он громко, раскатисто смеётся, будто услышал лучшую шутку вечера. Звук его смеха эхом отскакивает от стен салона McLaren, а в следующее мгновение машина резко заворачивает, с лёгким визгом шин врываясь в переулок.       — Ты думаешь, я не смогу тут развернуться, маленький кролик? — его голос льётся из открытого окна, сладкий и ядовитый одновременно. Пальцы ловко находят кнопку, и тут же с тихим жужжанием опускается стекло со стороны пассажирской двери. — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Тебе некуда податься.       Машина приближается медленно, неумолимо. Фары выхватывают из темноты неровные кирпичи стен, лужи, дрожащие от падающих капель, и тень Ландо, которая то вытягивается, то сжимается, словно живая. Рев двигателя заполняет пространство, давит на уши, заставляет сердце биться чаще.       Ландо старается не слушать. Не смотреть. Не чувствовать. Он просто бежит, сосредоточившись на ритме шагов, на холодном воздухе, обжигающем лёгкие, на далёком свете в конце переулка – там, где должна быть свобода.       Но свобода оказывается иллюзией.       На очередном шаге его резко дёргают в сторону. Чья‑то сильная рука хватает за плечо, втаскивает в тёмный подъезд, а следом слышится глухой удар захлопнувшейся двери. Замок щёлкает с окончательностью приговора.       Только сейчас Норрис может разглядеть того, кто его спас. Перед ним стоит Шарль. Лицо его серьёзное, почти суровое. Он прикладывает палец к губам – чёткий, бескомпромиссный знак: «Молчать». В его глазах не просто предупреждение, а молчаливое обещание: «Сейчас нельзя издавать ни звука. Ни движения. Ни вздоха».       Вся спесь сходит с Оскара, когда он видит тень человека, укрывающего Ландо внутри подъезда. Ладно, этого он не предвидел, хорошо. Игра начинает для него набирать новые, более интересные обороты.       Он резко притормаживает возле дома, паркуя машину посередине улицы. Ведь зная Норриса и большой ум Леклера – тот попытается ему помочь бежать. Поэтому, бросив последний взгляд на дом, Оскар всё-таки медленно выходит из машины – шаги его звонко отзываются в ночи. Карие глаза сквозили холодом и раздражением, чем злобой. Но стоило ему коснуться подъездной двери, как его голос начинает звучать неестественно спокойно:       — Шарль, Mann, ты уверен, что хочешь играть в этом спектакле? — он постукивает костяшками пальцев по металлу. — Открой дверь. И тогда я, возможно, прощу тебе эту... неосмотрительность.       Свободная рука в это время достаёт смартфон. И, блять, Оскар Пиастри был тем ещё мерзавцем, установившим систему отслеживания в гаджет Норриса. Именно поэтому он сейчас наблюдает за застывшей точкой, показывающей местоположение Ландо.       — Всё равно это ненадолго, Schatz. Ты ведь знаешь – я всегда нахожу то, что принадлежит мне.       — Шарль! — это уже шипит британец после очередной угрозы своего парня, но его лишь глубже уводят в дом, не позволяя ничего говорить. Шарль лишь кивает на его одежду и телефон, намекая переодеться и оставить смартфон здесь. Норрис же, следуя совету друга, переодевается в неброскую толстовку и растянутые чёрные треники.       — Это какой-то ебанный пиздец, — только и может сказать Ландо, отбрасывая телефон от себя как можно дальше. Он не знал, зачем затеял эту игру, но выбираться из неё уже было поздно.       Леклер же перехватывает его телефон и в его обычно спокойных глазах мелькает тревога – он-то знает, на что способен Оскар.       — Écoute...— он начинает осторожно, переводя взгляд на друга. — У моей семьи есть домик в Альпах. Мама.. она никогда не сообщает адрес гостям, — британцу тут же протягивают ключи от старенькой Audi со швейцарскими номерами, — топливо есть. Деньги в бардачке. И.. береги сердце, mon ami.       Оскара же наступившая тишина начинает нещадно напрягать. Он, конечно, не хотел портить отношения с Шарлем, но тот прям вынуждал. Именно из-за этих мыслей он возвращается в салон McLaren, которая звуком своего двигателя нарушила вечернюю тишину. А так же заставила погаснуть свету в доме монегаска.       — Allez! Vite! — толкает он Ландо к чёрному ходу, сам оставаясь с телефоном. Кто‑то должен отвлекать Оскара.       Ландо хотел было что‑то ответить, в его глазах читалась смесь страха и растерянности, но, издав тяжёлый, почти судорожный вздох, он всё же послушно скрылся за дверями чёрного хода. Шарль проводил его долгим, пронзительным взглядом, в котором смешались тревога и безмолвная мольба: «Только выживи». Затем он бесшумно скользнул за угол дома, прижался к прохладной стене и замер в напряжённом ожидании. Леклер знал: Оскар появится вот‑вот. Оставалось лишь уловить момент, когда тот припаркуется и выйдет из своей McLaren. Шарль тихо выдохнул, пытаясь унять бешеный ритм сердца, но это не успокаивало расшатанные нервы – каждая мышца была натянута, как струна.       Спустя несколько томительных минут тишину разорвал пронзительный визг шин. Спортивный автомобиль с рёвом продолжил свой путь по улице и, резко затормозив, практически вплотную подъехал к дому. Дверь машины взмыла вверх с такой силой и резкостью, что глухой стук эхом разнёсся по безлюдной улице, нарушив её привычную сонную тишину. Оскар выбрался из салона – его движения были резкими, выверенными. Он окинул местность пристальным, сканирующим взглядом, и почти сразу его внимание привлекли свежие следы от шин во дворе. Брови Оскара сдвинулись к переносице, а в глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонь. Он медленно сделал шаг вперёд, словно хищник, почуявший добычу, и его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.       — Шарль, — произносит он с опасной, почти леденящей сладостью, медленно приближаясь. — Ты ведь не будешь лгать мне, верно? Где мой кролик?       Голос Оскара звучит вкрадчиво, но в нём явственно проступает угроза – будто за бархатной мягкостью слов скрывается обнажённый клинок. Не дожидаясь ответа, он резко вскидывает руку и впивается пальцами в плечо монегаска. Хватка железная: пальцы сжимаются с такой силой, что Шарль невольно стискивает зубы от боли.       — Подумай очень, очень внимательно, прежде чем ответить, — продолжает Оскар, и его губы растягиваются в улыбке. Но эта улыбка не затрагивает холодных карих глаз – в них по‑прежнему читается неприкрытая угроза.       Шарль чувствует, как боль пульсирует в плече, но не позволяет себе дрогнуть. Он вскидывает тёмную макушку, встречая взгляд противника с вызывающим спокойствием. В глубине души он понимает: любая ошибка может стоить Ландо жизни. Но отступать нельзя.       — А может быть он уже давно далеко, chéri, — с нарочитой небрежностью бросает Шарль, едва заметно усмехаясь. — Кто знает, как давно? — И он издаёт короткий, почти невесомый смешок, будто всё это – не более чем забавная игра.       Рука Оскара лишь сильнее сжимается, поднимая Шарля чуть выше – так, что тот невольно приподнимается на носочки. Лицо монегаска оказывается в считанных сантиметрах от лица Оскара. В воздухе повисает напряжение, ощутимое, как электрический разряд.       — У меня нет времени на твои ебучие шутки, Шарль, — голос Оскара звучит холодно и резко, словно лезвие. В нём больше нет и тени прежней вкрадчивости – только сталь, от которой можно порезаться. Шарль хрипит от боли, но дерзкая ухмылка всё равно расцветает на его лице. Он знает: сейчас главное – тянуть время.       — Ты опоздал, mon ami, — произносит он сквозь стиснутые зубы, тщательно подбирая слова. — Он уже за швейцарской границей. — Ложь льётся легко, будто заранее отрепетированная, но Шарль понимает: Оскар не поверит сразу. Нужно дать ему повод усомниться, заставить потратить драгоценные секунды на проверку. — Пока, Оскар, — добавляет он, резким движением отцепляя от себя чужие пальцы и потирая покрасневшее плечо. — Похоже, ты проиграл.       На мгновение воцаряется тишина – тяжёлая, давящая. Оскар застывает, словно переваривая услышанное. В его глазах мелькает что‑то неуловимое: смесь ярости и расчёта. А затем…       Что‑то резко щёлкает в его мозгу. Взгляд мгновенно становится острым, сосредоточенным. Без лишних слов он резко разворачивается и устремляется к своей машине. Каждый его шаг – это гонка против времени. Он знает: если Шарль прав, каждая секунда на счету. Но если это ложь… тогда он вернётся и последствия будут куда серьёзнее, чем просто боль в плече.

𓊈 ༒ 𓊉

      Альпы встречают Ландо сдержанной, почти суровой красотой. Высоко в горах уже лежит снег: не рыхлый и пушистый, как внизу, а плотный, утрамбованный ветрами, отливающий в лучах закатного солнца холодным серебром. Воздух здесь пронзительно свежий, с лёгкой горчинкой хвойных лесов, и с каждым вдохом Ландо чувствует, как напряжение понемногу отпускает его. Он ведёт старенькую Audi по извилистой дороге, которая то ныряет в густые еловые чащи, то вырывается на открытые склоны, открывая головокружительные виды на ущелья и далёкие пики, укутанные облаками. Местами дорога сужается настолько, что кажется: ещё чуть‑чуть и колесо сорвётся в пропасть. Но Ландо держит руль твёрдо, словно сама мысль о возможной ошибке сейчас недопустима.       Наконец, за очередным поворотом, он замечает домик – именно такой, каким описывал его Шарль: небольшой, сложенный из тёмного дерева, с покатой крышей, усыпанной снежной крошкой. Он притулился у подножия скалистого выступа, будто прячась от посторонних глаз. Вокруг – ни души. Только ветер перешёптывается с ветвями, да где‑то вдали раздаётся крик одинокой птицы.       Ландо останавливает машину, выходит и на мгновение замирает, вглядываясь в тишину. Ни звука моторов, ни голосов, ни малейшего признака цивилизации – лишь горы, небо и он. Глубоко вдохнув, он подходит к двери, вставляет ключ и поворачивает. Замок щёлкает с непривычной громкостью, нарушая безмолвие. Внутри домик оказывается ещё уютнее, чем снаружи. Стены из натурального дерева источают тёплый смолистый аромат, а небольшой камин, сложенный из серого камня, сразу притягивает взгляд. Ландо находит спички на полке, разжигает огонь и вскоре по комнате начинают плясать рыжие отблески, разгоняя сумрак.       Он осматривается: простая, но добротная мебель, кровать с толстым шерстяным одеялом, полка с книгами в потрёпанных переплётах. На столе лежала записка, написанная рукой Шарля: «Здесь безопасно. Еда в кладовке. Телефон заряжен, но не звони, пока не будешь уверен, что за тобой нет хвоста. Доверься горам - они хранят лучше, чем люди».       Ландо кладёт записку на стол, затем подходит к окну. За стеклом – бескрайние хребты, укутанные вечерними тенями. Он знает: где‑то там, внизу, Оскар продолжает искать. Но здесь, в этом крошечном убежище среди вершин, он наконец может перевести дух. Пока что.       Оскар мчится по шоссе на бешеной скорости, словно пытаясь обогнать собственные мысли. Стрелка спидометра давно перевалила за допустимые пределы, но он не обращает на это внимания – правила для него всегда были лишь условностью. Ветер бьёт в лобовое стекло, а мимо проносятся размытые силуэты деревьев и дорожных знаков. Временами он набирает номер Ландо, но каждый раз слышит лишь монотонный механический голос: «Абонент недоступен». Это выводит его из себя – ярость закипает внутри, заставляя ещё сильнее вжимать педаль газа в пол.       Через пару часов пейзаж за окном кардинально меняется: асфальтовая лента шоссе ныряет в узкое ущелье, а по обеим сторонам вырастают величественные альпийские склоны. Снежные шапки вершин мерцают в лучах низкого солнца, отбрасывая длинные тени. Воздух становится прозрачнее, резче, с едва уловимой горчинкой хвои и льда. McLaren уверенно карабкается вверх по серпантину, её мощный двигатель рычит, будто недовольный тем, что приходится покидать привычные городские джунгли. На дисплее бортового компьютера мелькает карта: до цели каких‑то 300 километров. «Всего ничего», — мысленно цедит Оскар, сжимая руль до белизны в костяшках. Он знает: где‑то там, среди этих неприступных пиков, прячется Ландо. И он найдёт его. Обязательно.       Свернув с основной дороги, Оскар ведёт машину по узкой гравийной тропе, петляющей между елями. Деревья здесь растут так густо, что кажется, будто они пытаются скрыть от посторонних глаз всё, что находится дальше. Наконец, впереди показывается домик: скромный, сложенный из тёмного дерева, с покатой крышей, припорошённой свежим снегом. Оскар паркует McLaren в тени массивной скалы, глушит двигатель и выскакивает наружу. Быстрым, почти неслышным шагом он поднимается к двери. Рука уже тянется к ручке, но та не поддаётся – замок щёлкает, сигнализируя о том, что вход закрыт. Оскар хмурится, снова и снова давит на ручку, будто надеется, что дверь вдруг решит сдаться. Безрезультатно.       Он достаёт телефон, в очередной раз набирает номер и снова этот равнодушный голос: «Абонент недоступен». На секунду мир словно замирает. Затем Оскар с силой бьёт кулаком по деревянной поверхности. Глухой удар разносится по окрестностям, но в ответ – лишь безмолвие гор. Он замирает, вслушиваясь. Ветер шелестит ветвями, где‑то вдали кричит птица, но больше – ни звука. Ни шороха, ни дыхания. Только холодная, неприступная тишина Альп, будто сама природа намекает: здесь чужие не задерживаются.       Пиастри резко поворачивается, его взгляд скользит по окнам дома. За стёклами темнота, но ему кажется, что за ними кто‑то есть. Кто‑то, кто наблюдает. Он делает шаг вперёд, приглядывается, пытаясь разглядеть хоть что‑то сквозь мутные от инея стёкла. В голове вертится одна мысль: «Он где‑то здесь». Рука непроизвольно сжимается в кулак. Время работает против него, но он не отступит. Не сейчас. Не тогда, когда цель так близка.       Ландо слышит звук подъехавшей машины – низкий, рычащий гул мощного двигателя, который резко контрастирует с безмятежной тишиной альпийского уединения. Он находится на втором этаже, в небольшой спальне с узким окном, выходящим на подъездную дорожку. Сердце на мгновение замирает, а затем начинает биться с удвоенной силой, когда он различает в сумерках очертания McLaren и фигуру человека, выходящего из машины.       Оскар.       Ландо резко отступает от окна, словно боясь, что даже тень его присутствия может быть замечена. Взгляд мечется по комнате, оценивая обстановку: старинная деревянная кровать с коваными уголками, массивный шкаф у стены, небольшой столик с лампой. Ни оружия, ни даже тяжёлого предмета, способного послужить защитой. Только тишина, давящая со всех сторон, и биение собственного пульса в ушах.       Внизу раздаётся резкий звон разбитого стекла – Оскар явно не намерен ждать приглашения. Шаги на лестнице звучат медленно, размеренно, с пугающей методичностью. Каждый скрип ступеней заставляет Ландо замирать, задерживать дыхание, будто это может сделать его невидимым.       — Ла-а-ан… — голос Оскара плывёт по дому, мягкий и тягучий, как мёд, но в нём отчётливо слышится напряжение, скрытая угроза. — Ты же знаешь, что я ненавижу, когда от меня убегают.       Дверь в спальню резко распахивается с громким стуком, ударяясь о стену. Пиастри замирает на пороге. Его карие глаза медленно, словно сканируя, осматривают Ландо с головы до ног. В их глубине читается сложная смесь эмоций: злость, восхищение, а ещё что‑то тёмное, почти хищное, что заставляет Норриса невольно отступить на шаг. Комната кажется вдруг слишком маленькой, слишком тесной для двоих. За окном – бескрайние альпийские просторы, покрытые первыми сумерками, но здесь, внутри, воздух сгущается, становится тяжёлым, пропитанным напряжением.       — Но что мне нравится ещё больше… — австралиец делает шаг внутрь, и дверь за ним закрывается с мягким, почти интимным щелчком. — Так это наказывать непослушных кроликов.

Boloto - Pxlsdead, ЮСАД.

      Его движения уверенные, неторопливые – он знает, что Ландо уже никуда не денется. Рука медленно тянется вперёд, пальцы чуть сгибаются, словно уже предвкушая прикосновение. В глазах Оскара вспыхивает странный огонь: не просто гнев, а что‑то более глубокое, почти одержимое. Ландо чувствует, как холод пробирает его до костей, несмотря на тепло комнаты. Он ищет слова, любой способ выиграть время, но голос словно застрял в горле. Всё, что он может – это смотреть с примесью боли, тоски и обожания, как Оскар приближается, шаг за шагом сокращая расстояние между ними. Да, Ландо был тем ещё актёром.       Пиастри вдруг застывает на месте. Его пальцы едва заметно дрогнули, когда он уловил эту странную, тревожащую смесь эмоций в глазах Ландо. Он хотел злиться – по-настоящему, яростно. Хотел быть холодным и жестоким, как научился за последние месяцы. Но что-то внутри него предательски дрогнуло, словно трещина пошла по идеально выстроенной броне.       — Ты… что сейчас изображаешь? — Пиастри делает шаг ближе, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. Его голос звучит уже не так уверенно, в нём проскальзывает почти незаметный надлом, будто он боится поверить в то, что видит. Флуоресцентный свет ламп режет пространство резкими тенями, подчеркивая усталость на лице Норриса. Тот не отвечает. Он лишь опускает взгляд, притворно сжимает губы, делая вид, что ему стыдно, хотя на самом деле просто ждёт – терпеливо, хищно – когда австралиец клюнет на эту тихую, выверенную игру.       И Оскар… клюёт.       — Ты… скучал? — слова почти срываются на шёпот. Его рука, вопреки здравому смыслу, становится нежной, касается щеки британца. — Ты убежал, но на самом деле хотел, чтобы я тебя нашёл?       Ландо молчит. Только его губы едва заметно дрожат – идеальный жест, балансирующий на грани слёз. Где-то внутри Оскара щёлкает последний предохранитель. Все недосказанности, злость и бессонные ночи наваливаются разом. Он резко притягивает Норриса к себе, чувствуя, как сбивается собственное дыхание, как слишком громко бьётся сердце.       — Блять… — выдыхает он сквозь зубы. — Ты дразнишь меня.       И он целует его, грубо, почти болезненно, но британец не сопротивляется. Вместо этого его пальцы вцепляются в куртку возлюбленного, как будто он действительно не может без него. Оскар отстраняется, сверкая глазами.       — Ты мой, слышишь? Навсегда. Больше никаких, сука, побегов.       Ландо кивает, прижимаясь к нему – он знает, что выиграл. Ведь теперь Пиастри никогда не отпустит его, а значит у британца всегда будет власть над ним.       Игра окончена.       — Блять, Оск, просто возьми меня уже, ну!       От хриплого голоса Ландо у Пиастри перехватывает дыхание – он резко схватил парня под ягодицы, легко поднимая над полом.       — Как скажешь, дорогой, — его губы мягко касаются бронзовой шеи, нежно покусывая кожу зубами – он не может себе позволить оставить следы, поэтому просто наслаждается ощущением. — Я покажу тебе, как именно наказывают плохих кроликов.       Оскар буквально сбрасывает Ландо на кровать, одним движением срывая с него рубашку. Его пальцы оставляют красные полосы на тёмной коже, когда он прижимает непослушного парня к матрасу.       — Ты хотел показать характер? — шипит он, цепляя ремень зубами и стаскивая джинсы вместе с нижним бельём Норриса вниз. — Теперь будешь издавать совсем другие звуки, liebling.       Звонкий шлепок раздаётся по всей комнате, когда ладонь Оскара встречается с упругой плотью. Ландо ахает от неожиданности, но протест быстро сменяется сдавленным стоном – Оскар знает его тело лучше, чем он сам. Губы прилипают к нагретой коже, пока пальцы безжалостно толкаются внутри. Ландо скручивает простыни в кулаках, его дыхание сбивается под напором знакомых, но все равно ошеломляющих ощущений.       — Вот какой ты на самом деле, — Оскар переворачивает его лицом в подушку, приспуская собственные джинсы и боксеры, входя резко и без подготовки. — Мой. Даже когда притворяешься непослушным.       Комната наполняется хриплыми стонами, скрипом кровати и гулом их сердец – ни один из них уже не помнит, где заканчивается игра и начинается настоящая одержимость. Рука скользит вверх по спине Ландо и запутывается в кудрявых волосах, резко оттягивая голову назад, чтобы насладиться его реакцией. Он прижимается губами к изгибу плеча, оставляя легкий засос в том месте, где его легко можно будет прикрыть высоким воротом футболки, но и этого достаточно, чтобы пометить своего кролика. Слова звучат почти приказом:       — Смотри на меня.       Ландо заставляет себя открыть глаза, встречаясь с голодным взглядом Оскара, словно под гипнозом. Он тонет в этих темных омутах, забывая собственное имя. Голос не слушается, выходя хриплым и надломленным:       — Оска, пожалуйста..       Пиастри наблюдал ужасно очаровательное зрелище: Ландо под его телом, с раскрасневшимися щёчками и распухшими губами, и вот так умоляющий его. Оскар едва сдерживает победный оскал, его свободная рука перемещается на талию своего мальчика, удерживая того на месте.       — Пожалуйста что, liebling? — хрипло смеётся он. Оскар медленно проводит пальцем по влажной нижней губе Ландо, наслаждаясь его дрожью. В голосе звучит опасная сладость:       — Не могу разобрать, kätzchen... Ты просишь меня остановиться? — умышленно замедляет движения, — или..       Внезапно сжимает его бёдра так, что точно останутся синяки, заставляя Ландо резко выгнуться:       — ...просишь не останавливаться?       Оскар наклоняется ближе, касаясь губами вспотевшего затылка.       — Выбирай слова внимательнее. Последний шанс.       Ландо едва может осознавать смысл слов – его голову заполняют хриплые стоны и ощущение сильных рук Оскара на своей коже. Он не пытается ответить, слишком поглощенный волной удовольствия, которая затопляет всё его существо. Но когда пальцы резко сжимают бёдра, он осознает, что должен что-то ответить. И единственное, что вырывается из его губ это:       — Больше..       Оскар глухо смеётся, растягивая губы в ухмылке. Его пальцы впиваются в бёдра Ландо, оставляя багровые отпечатки, когда он резко переворачивает его на спину.       — Больше? — шипит он, горячее дыхание обжигает шею. — Ты получишь ровно столько, сколько заслужил.       Один резкий толчок, и Ландо теряет дар речи, пальцы впиваются в белоснежные плечи. Оскар наклоняется, прижимаясь грудью к его груди, губы скользят по вспотевшей шее:       — Считай звёзды, кролик. Их будет ровно тринадцать...       И начинает методично исполнять обещание, каждый раз сбивая счёт Ландо хриплым стоном. Где-то после шестой тот уже просто рыдает в чужой изгиб плеча, но Пиастри не останавливается – он ведь всегда доводит гонку до финиша.       Когда последняя звезда загорается за закрытыми веками Ландо, австралиец грубо прикусывает его плечо, оставляя кровавую печать. Он откидывается назад, удовлетворённо осматривая свою дрожащую добычу.       — В следующий раз будешь просить шестьдесят три? — шёпот звучит как сладкая угроза. — Или станешь послушным кроликом?       Норрис может только бессильно кивнуть, лицо его влажное от слёз. Австралиец мягко проводит пальцем по его щеке, вдруг нежно целуя в уголок губ:       — Хороший мальчик.       Игра действительно окончена – победитель определён. Но настоящая гонка только начинается.