Папа говорил «нельзя»

      Даня тогда представить не мог, что его спонтанное решение прилететь к Александру Петровичу понесет за собой столько последствий. Вообще решение это было пусть и молнееносное, но довольно обоснованное, переизбыток эмоций и стресса, а если точнее, то трудности на работе, которую усугубила взбучка от Михаила Юрьевича по поводу документов и отчетов. Тогда, если быть честным, досталось всем, но эта профилактическая беседа доломала сломанное. Московский-младший под конец двадцать пятого года и так чувствовал себя максимально выжатым и опустошенным, это не шло ни в какое сравнение с лимоном, скорее он был тюбиком зубной пасты зумера с ипотекой — из него пытались выдавить больше, чем в нем есть. Дане так надоели все эти бумажки, тети, дяди, знающие что и как ему делать, что писать и чем заниматься. Настолько сильно заваливать его работой побаиваются, знают, достанется потом от Москвы, тот конечно понимал и принимал, что города и даже дети тоже должны заниматься всей этой бюрократией и что от этого никуда не денешься… Но спихивать на них прямую работу чиновников или других важных шишек не позволял и систематически давал за это действие люлей. Однако, когда у всех был завал и творился полный абзац, то всем уже было глубоко плевать на то, кто сделает квартальный отчет по коммунальным услугам и предоставит результаты строительства детских площад. Потому в декабре и начале января, Химки пахал за троих, а то и за четверых, он сам пока еще не разобрался. Да, он понимал, что все эти доклады и таблицы вовсе не его прямые обязанности и что это ну не совсем законно, спихивать на ребенка столько работы, но отцу жаловаться тоже не хотел и на то юыло несколько причин. Первое слегка противоречило раннему заявлению, Даня уже мальчик не маленький и понимает, что у всех работы не початый край, а если высшее руководство не увидит важную бумажку, то нагоняй получат все, в том числе и он, а оно ему надо? Второе очень даже элементарное, жаловаться и ябидничать не в его духе, это крысятничество и детская инфантильность, он уже сам может решить свои проблемы, не прячась за папин пиджак. Третье то, что Михаила всем этим нагружать ну просто рука не поднималась. Столица последние три недели носился по офису, думе и кремлю как угорелый из угла в угол, сутками проводил за ноутбуком или офисным компьютером бесконечно то принимая, то отправляя отчеты с документами и файлами, банки дерьмого и совершенно ужасного растворимого кофе по мнению Дани опустошались с завидной скоростью, а под глазами залегали синяки, видя которые, Санкт-Петербург наверняка начинал отчитывать его и читать лекции, прося хоть часть работы перекинуть на него, чтобы Миша хоть в какой-то день мог поспать нормально.       А Александр Петрович… Александр Петрович уже даже не был Александром Петровичем, превратившись в домашнего дядю Сашу, что всегда не против был поговорить по душам, выслушать, что всегда укроет тебя пледом, если ты вдруг заснул на диване, натянет тебе шапку, чтобы ты не простудился и приготовит пышки, чтобы поднять тебе настроение. С ним было хорошо и спокойно, новогодние праздники, проведенные с ним стали самым настоящим отдыхом. Во-первых, никто не смел его будить, пока он не проснется сам, Петербург очень чутко относился к другим домашним, особенно если дело касалось личного пространства, в частности сна. Романов запрещал ставить без надобности будильники, благодаря чему, все однозначно выспались. Данин организм, например, буквально заставил его вырубиться в первые дни нового года. Тридцать первого и первого отмечали, а вот второе и третье Химки без всякого угрызения совести проспал. Неудивительно, после всего того ада нужно было восстановить силы. Еще под запрет попали звонки «по работе». После пары-тройки таких попыток, все, кто названивал Дане по вопросом документа или таблицы в «екселе», вовсю ощущали на себе богатость и культурность (нет) Петербурга, после чего сразу же бросали трубку и от Химок, наконец, отставали. А еще каждое утро на столе его ждал завтрак, который подросток уплетал за обе щеки, очень уж вкусно. Когда праздники кончаться, Московский явно будет питаться чем попало: чаще будет либо готовить себе что-то элементарное и простое, не требующее особых усилий, по типу макарон или пельменей, либо, когда уже откровенно задолбается, лапши или пюрешки быстрого приготовления. Пища от Романова для него — редкое удовольствие, а потому Химки хочет насладиться им сполна. Саша стал для него каким-то островком безопасности, к которому всегда можно подсесть и укрыться в его объятиях. Поначалу да, Даня стеснялся писать ему, как Денис иногда пишет его отцу, боялся навязываться, что его поймут неправильно, что он вообще надоедает… Но во время новогодних праздников убедился, что Саше очень даже приятна его компания. Пока Денис и Миша носились друг за другом по улице, Химки пристраивался под боком у Александра Петровича, они могли вместе посмотреть кино, что-то пообсуждать или поговорить. Например числа десятого у них случился очень душевный разговор. Даня тогда весь день был в плохом настроении, ведь одиннадцатого днем у Романовых был поезд обратно. И тут вроде ткак все понятно, но от отъезда дяди Саши стало вдруг так тоскливо… Потому ближе к вечеру, они сидя на кровати в мишеной спальне очень душевно пообщались. Химки не знал что на него нашло, просто… просто Саша для него это тот самый человек с кем можно поделиться всем самым сокровенным, зная, что на тебя будет время и что тебя не осудят, пригреют. Они проговорили тогда в темноте под светом гирлянды, что медленно мигала на окне, около двух часов. Московский чувствовал себя очень глупо, но Саша заверил, что ничего постыдного в этом совершенно нет, что скучать по кому-то это нормально, что Даня своей компанией его совершенно не обременяет, а даже наоборот! — Ему очень приятно провести время, у кого не такой большой заряд активности. Химки тогда буквально просиял не хуже гирлянды, и ни с того ни с сего крепко обнял дядю Сашу, через мгновение очухался, хотел было отстраниться и извиниться, но тут чужие руки окутали его спину и крепко прижали к себе.       Это было чуть больше трех недель назад. Денис потом, случайно заглянувший в комнату и увидевший эту картину как-то странно надулся, но вслух ничего не сказал. Буквально через миг сделал вид, что ничего не видел и позвал Сашу по просьбе дяди Миши. Даня, разумеется, попросил его ни на что не обижаться, сказал, что это был простой разговор, что… Денис прервал его и сказал, что все пучком, но вопреки своим заявлениям в тот день говорил с Химками исключительно по делу и за ужином как бы демонстративно сел с Михаилом Юрьевичем.       Даня ни в коем случае не хочет заявить, что отца он не любит и что он плохой, нет, вовсе нет! Просто с дядей Сашей по-другому. У каждого подростка должен быть такой взрослый, тот, с кем можно поделиться чем-то таким, чем нельзя с родителями. Такая, непрямая точка опоры, но на которую в случае чего всегда можно расчитывать. Да и к тому же отец просто не успевает, завалы на работе, бесконечные документы, совещания и собрания. Миша через раз даже по рабочим вопросам отвечает, Химки не настаивает на просьбе просто встретиться и поговорить. Не хочет снова видеть виноватые отцовские глаза, что с грустью смотрят на сына, пока губы тихо бормочат отрицательный ответ. Даня не злиться, Даня все понимает, сам уже в начале января готов повеситься и еле доползает до дома.       Даня встряхнул головой, отгоняя непрошенные воспоминания. Как же жалко, что нет сейчас никакого Александра Петровича, которому бессовестно можно поныть на работу, уплетая за обе щеки пышки.       — Алиса, поставь «Папин Олимпосс», «Самый хуевый день», — а почему бы и нет? Эта песня как нельзя кстати, учитывая сегодняшний совершенно сумасшедший день. На нервной почве запарол несколько важных отчетов, за которые потом его отчитал Москва, с которым Даня позже разругался. Даня не хотел, честно, просто устал, да и Миша не хотел, он уверен.       — Включаю, — послышался бодрый голос колонки. — «Папин Олимпосс», песня «Самый …евый день».       Даня, под голос солиста и гитарный бой снял куртку, вешая ее за капюшон на крючок. Когда-то летом ведь именно Денис и подсадил Московского на эту группу, а в августе они даже на концерт ходили вместе, в Петербурге. Химки стянул зимние ботинки, проходя на кухню, слушая слова песни.       — «Год за годом, день за днем жизнь кипит, но ничего не меняется…» — раздавалось из колонки в коридоре.       Готового в холодильнике ничего не было, а заморачиваться с едой не слишком хотелось. Поэтому оценив, что есть хочется не особо, подросток с чистой душой налил воды в чайник, закинул в кружку чайный пакетик, и прошел в коридор за вибрирующим телфоном. Что-то Дане подсказывало, что работа просто так не оставит его.       — Сегодня самый хуевый день, — тихонько мурлыкал Химки, подпевая и параллельно заходя в мессенджер, дабы посмотреть сообщения, он уже убедился, явно по работе. — И я не могу понять, что я в нем забыл, не могу понять почему один…       Сообщения, кстати, были кране гневные, тут ошибка в отчете, тут не там расписался в документе, тут его просто послали, сказав, что его, ребенка, к такой работе и близко подпускать нельзя, ибо все-то он испортил.       — «… Не могу понять почему дебил, не могу понять, почему мудак», — вторил сообщениям голос Давида Сайфуллоева, словно сам певец насмехался над ним. — «Может говоришь это просто так, но видимо сегодня я…»       Дальше Даня уже ничего не слушал. На глаза сами собой навернулись слезы, телефон, крепко сжатый в пальцах, задрожал, подчиняясь движениям руки. Появилось дикое желание зашвырнуть его в стену, лишь бы никто не писал и не раздражал, но вместо этого Химки продолжал листать чаты, попутно считая сколько всего ему нужно сделать и сдать. Аккорды, басы и барабанный ритм давил на сознание, перед глазами фразы недовольных его работой, с которой он всегда безупречно справлялся, никогда ведь к нему не было ни одной претензии. Добило сообщение от отца с файлом отчета, который Даня отправил ему сегодня утром. Если в кратце, то отчет полное дерьмо и надо переделать. Вообще все.       Химки взвыл, хватаясь за голову и садясь на пол. Идет первая неделя работы в феврале, ну откуда столько всего?! И почему всем этим должен заниматься он?! Будь бы здесь Саша он бы явно что-то сделал. Упокоил бы, вкусно накормил…       На телефон пришло еще несколько подобных сообщений, но уже от других личностей. Тут Даня не выдержал, смахнул окно мессенджера и почты и перевел телефон в авиарежим. Кажется, у «Папиного Олимпосса» песня и про это было. Даня нервно улыбнулся и усмехнулся, да что ж с ним такое твориться? Февраль, обычное дело все окончательно входят в рабочий график, принимаются за свои обязанности, что же в этом году не так? Обычно, когда он справлял новый год сам и все выходные тоже был один, такого не было. Он так, что называется, уставал отдыхать, что с радостью принимался за работу. А тут… А тут, видимо, понял что значит отдыхать с семьей.       — Песня «Санкт-Петербург», — меж тем представила Алиса следующую композицию и Химки не стерпел.       — Да пошли вы все нахуй, — Даня поднялся на ноги и принялся натягивать ботинки. Пошли они все к черту, работа, чиновники-депутаты, отчеты… Подросток выдернул из розетки успевшую достать его колонку, накинул куртку, стер рукавом вновь набежавшие слезы с щек, погасил свет и пулей вылетел из квартиры, переводя телефон с авиа на «Не беспокоить», смотря билеты на ближайшие рейсы.       Заебало.

***

      Даня чувствовал себя просто конченным тупицей. И идиотом. И придурком. И еще много кем, каких слов он вспомнить на ходу не мог. Подросток уже минут десять стоял у двери в квартиру, не решаясь позвонить в звонок. А с чего он вообще решил, что может вот так вот заявляться к Петербургу, которому он по сути никто? Ну подумаешь поговорили один раз по душам, подумаешь разрешили ему писать, подумаешь…       Но с другой стороны он уже здесь, время вечернее, даже позднее, куда он еще пойдет? До Дениса ехать надо, да и не совсем та ситуация… В мелком Даня не сомневался, но сейчас чувствовал, что тот ничего сделать не сможет. Потому Химки судорожно выдохнул, протер снова начавшие слезиться глаза и… нажал-таки на дверной звонок. Около пяти секунд за дверью не слышалось никаких звуков, за это время посетить успели самые сташные мысли: не откроет, не дома, побеспокоил, потревожил, не хочет видеть… Петербург за довольно короткое время успел стать Дане очень дорогим человеком, котрого совершенно не хочется терять… А значит надо быть для него хорошим, идеальным, чтобы от него не отвернулись, пока у Дани это получалось, неужели сейчас все пошло прахом?       Химки настолько застрял в своих мыслях и переживаниях, что не услышал ни щагов, ни зволна ключей, очнулся лишь тогда, когда дверь со всей силы попала ему по губе. Подросток сразу же зажмурился и приложил руки к месту удара, чувствуя на пальцах что-то жидкое и теплое.       — Даня! — услышал краем уха Химки и поднял глаза на Сашу. Петербург предстал перед ним в домашней футболке и пижамных штанах в синюю клетку, ровно таким, каким подросток и видел его в последний день перед их с Денисом отъездом. Волосы у него были чуть взлохмачены и пушились, видно было, что Саша их не укладывал, а значит скорей всего работал из дома. Романов, при виде Дани впал в легкий ступор, однако это длилось лишь долю секунды, после чего он опустился перед гостем и взволнованно заговорил.       — Господи, ты как? — Саша опустил руки ему на плечи, напряженно вглядываясь в его лицо и хмуря тонкие брови. — Сильно больно? Прости, дорогой, я не хотел…       Тут Даня не выдержал. Руки сами собой опустились вниз, беспомощно сжимаясь и разжимаясь, а слезы, которые казалось высохли, снова навернулись на глаза и крупными каплями покатились по щекам.       — Дань, так больно? — взволнованно прошептал Петербург, с необычайным испугом смотря в глаза напротив.       Даня замотал головой из стороны в сторону, боли от разбитой губы он совершенно не чувствовал. Дело было совершенно в другом. Саша, судя по его переменившемуся взгляду тоже это понял и голос его сменился на более мягкий.              — Давай я сейчас обработаю все, мы с тобой выпьем чаю и ты все мне расскажешь, хорошо, родной?       Ответом ему послужили крепкие объятия и громкий, сумевший-таки вырваться наружу всхлип.