Красная сухая храбрость

      Майк просто хочет устроиться на подработку, окей?       Будучи самым обычным студентом устроиться на самую обычную подработку — казалось бы, не такое уж и сложное задание? А потом оказывается, что задротам из маленьких городков, которым вдобавок к пубертату пришлось пережить конец света, нечего предложить рынку труда.       Окей, немного тут приврал. Не самым обычным студентом, конечно же. Но он очень пытается им быть.       — Уилл, — не дождавшись закрытия двери, зовет Майк.       Рюкзак летит в одну сторону, ботинки — в другую, его мама услышала бы это даже из ванной при стирке, да и Уилл тоже слышит, потому что его сверхъестественная чертовщина, происходившая в Хоукинсе, наградила паучьим чутьем.       Не в буквальном смысле слова, просто Майку так проще это называть. И Уилл его еще не побил за этот термин, хотя супергеройская тематика — довольно трепетная штука, и подходить к ней нужно осторожно.       Не то чтобы Майк знаменит своим умением обращаться с чем-то аккуратно, но он уже слишком сильно налажал с Уиллом, так что даже подышать на него неправильно боится.       Любовь делает тебя сумасшедшим, согласно сборнику идиом Нэнси. Раньше можно было просто броситься с кулаками на солдата, и это было куда легче, чем в самом деле сознательно подходить к каждому своему шагу, задумываться о последствиях и следить за языком.         — Хей.       Внимание Уилла он чувствует физически. Повернутая в его сторону голова, скользнувший по растрепанным волосам взгляд. Это неизменная константа жизни — теплым одеялом опускающееся на его плечи внимание Уилла, а слышать еще и его голос...       Конец света, депрессия, долгие переговоры с военными и правительственными агентами, все эти пытки стоили того, чтобы иметь возможность вот так приходить в их с Уиллом комнату и жаловаться на весь чертов мир.       Случаются осечки, без этого никуда. В этом танце с собственными провернутыми через мясорубку мозгами он не ведет танец, а только учится не наступать самому себе на ноги. Шаг вперед, два назад.       Иногда сальто назад и бросок через прогиб. Что абсолютно тупо, если подумать о ситуации в целом. Кто угодно из тусовки прошел через большее дерьмо, а чердак протек у Майка?       Его организм во время первого снегопада забывает базовый функционал легких, оставляет выброшенной на берег рыбой, и приходится дышать по считалочке. Снежинки напоминают пепел, витавший в воздухе Хоукинса, ночная темнота возвращает в Изнанку, салюты звучат как взрывы и выстрелы на MAC-Z.       Очень уж хочется иногда задать найденному матерью психиатру вопрос:  «Удивлены ли вы тем, что землетрясение и два года жизни в закрытом городе сделали с моей головой?»       Закрытый город, мать вашу. Закрытый город, из которого не позволяли выезжать жителям, потому что чертово правительство не могло допустить утечку информации, а потом красиво вывернуло всю историю в какой-то бред про военную базу и проводившиеся на ней учения.       Когда те правительственные агенты поняли всю глубину имевшихся у их компании знаний, проще было, конечно, закрыть всех в какой-нибудь секретной подземной тюрьме. День спас Мюррей и его угрозы о сливе данных. Таким же непостижимым образом, каким провозил через военные блокпосты контрабанду, он умудрился и выудить из Лаборатории на Изнанке жесткие диски с файлами, которых хватило бы для свержения власти. Майк из кожи вон готов был вылезти лишь бы узнать, сколько в его угрозах было блефа, а что он действительно успел спрятать в тайниках для своих друзей из самых крупных новостных изданий.       Поистине крутой чувак. Мог бы основать собственную преступную группировку. И завербовать в нее Майка, потому что на обычную подработку его, очевидно, никто брать не собирается.       — Привет, — едва скрывая в голосе волнение говорит он.       — Кажется, ты чем-то расстроен.       Ах да, этот потрясающий чародей, прокачавший проницательность до уровня чтения мыслей.       В самые темные ночи ему нравится думать, что эта черта прилагается не ко всем, а только к нему. Сфокусированная только на нем магия, естественный результат их многолетних отношений, их личный сорт ментальной связи.       Эгоистичная мысль, справляющаяся с его бессонницей лучше таблеток.       — Все тем же.       — Не приняли на работу?       — Это так обидно, — пускается в тираду Майк, — я умею делать растяжки, стрелять из ружья и пистолета, следил за военной базой, могу ориентироваться на местности и строить планы по обману военных, а менеджер Джеймс считает, что я не смогу вытирать пыль с полок в книжном магазине.       Уилл не дает ему ни минуты спокойствия. Из его горла вырывается смешок, не предвещающий ничего хорошего       — Насчет вытирания пыли...       — Даже не начинай, пожалуйста. Я помню, что на этой неделе моя очередь убираться.       — Научись следовать списку дел и, может быть, тебя возьмут на работу.       Кстати, Майк уже упоминал, что в мире существует только один человек, способный вить из него веревки? Знакомьтесь, вот он, Уилл Байерс собственной персоной, сидит вполоборота в своем излюбленном кресле-мешке, еле поместившемся в общажную комнату, растянув губы в дьявольской усмешке.              — Я однажды сделал бомбу!       — Только потому что у тебя над душой стояла Робин.       Он должен быть раздражен, это была бы нормальная реакция на такое бессовестное поддразнивание от Уилла. Но это было сложно и раньше, а после того, как Майк в полной мере осознал спектр своих чувств, стало практически невозможно, вот хоть в лепешку разбейся, а он не может злиться. И тот факт, что Уилл на самом деле всегда прав, вообще не помогает делу.       — Мне просто нужно податься в гангстеры.       — Думаешь, они развешивают объявления о наборе участников на дверях?       — Слишком поздно говорить, что мне больше нравилось, когда ты меня игнорировал?       Шутка, ладно? Не лучшая, он понимает.       Стоит только вспомнить, как быстро его состояние дошло до критического после того, как они перестали общаться. Он даже сам этот позор старается не вспоминать.       Пережить конец света, а потом рассыпаться как карточный домик после потери контакта с Уиллом? Побывать в Изнанке и выбраться, как ни в чем не бывало, но довести себя до ручки постоянными кошмарами о целой неделе, проведенной там Уиллом? Подлетать в воздух от стука в дверь и дергаться с каждого звонка на стационарный телефон Уилеров, когда твое до жути живое воображение рисует копа, со скорбным выражением лица сообщающего о смерти Уилла?       Готовый материал для очередного стендапа в кабинете у врача, к которому он пока не готов.       Навряд ли он вообще когда-то будет готов вслух признать масштаб собственной тупости и поделиться с кем-то историей о том, что ему понадобился невроз, чтобы разобраться наконец-то в запутанном узелке чувств к «лучшему другу».       — Можешь пожаловаться на это своему терапевту, — он определенно наслаждается страданиями Майка.       Что ж, он это заслужил. Годы отвратительного поведения и пренебрежения, закончившиеся односторонним прекращением общения, не стираются парочкой месяцев налаженного контакта.       — Если ты отрабатываешь на мне свои техники унижения, то прекрати, умоляю. Мой день и без того был полон унижений.       Жить с ним и не делиться одеждой, не завтракать вместе каждое утро, не видеть его в своих худи, не сбегать вдвоем в заброшенное здание Бургеров Бенни, когда становится слишком сложно, не ходить с ним вместе на занятия, не играть с ним в Подземелья и Драконы с новым классом персонажа, идеально сочетающегося с персонажем Майка — уже достаточная пытка.       Он каждый день говорит себе, что может выдержать больше, но сыпется, смотря на след от подушки на щеке Уилла.       Он мог иметь б о л ь ш е, и эта мысль никогда не позволит ему жить спокойно.       Если бы Майк был хотя бы на одну десятую тем символом, который представляла поющая мимо нот Тэмми, хоть на два шага ближе стоял к гей-пробуждению Уилла, он бы не умирал сейчас от речной зелени его глаз с полным осознанием, что ему никогда не доведется хотя бы глоточек из этого источника испить.       Не то что остаться в нем жить.       — Что там с твоим комиксом? — профессионально отвлекает внимание Майк.       — Не моим, вообще-то, но все нормально, — а по моментально напрягшемуся развороту плеч можно сказать, что все точно не нормально, — просто...       Просто чертово издательство комиксов, куда Уилл устроился стажером, заставляет его за минимальную заработную плату тратить ночи на прорисовывание теней в почти готовых к печати панелях.       Майк все понимает.       Но Джонатан не для того критикует в своем дебютном фильме капитализм.       Да, историю Хоукинса им рассказать нельзя, но можно ведь сделать из этого утомительного приключения длиной в десятилетия интересную историю?       Можно, конечно.       Но капитализм наживается только на проправительственных историях о Капитане Америка, защите достоинства американской демократии и нереалистичных историях о девушках супергероев. А комикс, созданный на основе реальных событий, сдобренный навыком Уилла к рисованию и талантом Майка к сторителлингу никогда не стал бы хитом.       Окей, хорошо, он просто расстроен, что у него нет разумной причины сделать совместную творческую работу со своим соулмейтом, так что изливает свое разочарование в политический протест.       Если бы Джонатан знал, он был его сжег на костре за такие корыстные мысли. А косячит Майк на уровне обоих обсессий Джонатана: оппозиционное движение и искренняя забота о брате.       В какой круг ада должны попадать такие грешники?       — Боже, когда в препод в универе просит заставить вазу дышать, это звучит проще, чем правильно раскрасить ляжку Капитана Америки.       Здесь должна быть шутка про бедра Стива Роджерса, но девчонки, оказавшиеся в его группе по подготовке проекта по эре модернизма классической литературы, заставили на эспрессо поклясться, что он не будет прибегать к оскорбительным шуткам к обществе женщин и представителей ЛГБТ-сообщества. А последних тут аж два. Вдвойне оскорбительно.       Он никогда не думал, что будет скучать по консервативному обществу всеми забытого городка на северо-востоке Америки, но вот он здесь. Мечтает посмотреть на нарисованную Уиллом игру света и тени на скульптурных бедрах Капитана Америка и выдать о них позорную шутку. Не об артистических способностях Уилла. И не совсем шутку.       Просто...       Сказать что-нибудь остроумное и достаточно пространное, чтобы это можно было зачесть и как небольшой знак уважения ориентации Уилла, и списать в случае неудачи к эту же сторону. Не выдать самого себя. И свою тупую одержимость бедрами «лучшего друга» в этих ныне модных джинсах с высокой талией.       С тех пор, как Уилл начал в школе присоединяться к тренировкам Хоппера, у Майка не было ни дня спокойствия.       Он еще и с самого детства умеет пользоваться ружьем, а Нэнси научила его стрелять из пистолета. Никто и представить не может, как Майк жалеет, что забивал на все эти групповые активности на свалке и придумывал более интересные занятия вроде чтения комиксов и помощи маме в хозяйственных делах.       Возможно, ему не понадобилось бы скатываться на самое дно своего эмоционального состояния для некоторых открытий, если бы он хоть раз увидел Уилла с ружьем.       Возможно, он мог бы уделять Уиллу больше времени, когда тот буквально жил с ним в одном доме, и ему не нужно было бы сейчас ходить на цыпочках вокруг их хрупких отношений, боясь снова все испортить.       — Кстати, надеюсь, ты не забыл, что сегодня мы идем на ужин к Карен.       Если бы не присутствие Уилла в его жизни и его потрясающие навыки тайм-менеджмента, все было бы бесполезно. И вся эта терапия, и поступление в университет, и сама идея самостоятельной жизни.       Нет, правда. Майку всегда было сложно уследить за течением времени, а с запоминанием важных дат и дедлайнов ему помогал в детстве лишь календарь с клеточками для заметок и мамины пинки под зад. А взрослая жизнь достаточно сильно напрягает его мозги, чтобы оставалось хоть немного места для сознательной мысли посмотреть на календарь, который у него все еще есть.       Еще одна причина следить за языком в обществе Уилла, как будто всех остальных девяносто девяти было недостаточно.       Майк практически бесполезен без постоянных напоминаний.       В детстве и подростковом возрасте окружающие их люди имели смелость выдавать недовольные комментарии по поводу того, как Уилл в нем нуждается, в его надежности, в его защите, ищет опору на его плече, и Майк никогда не мог собрать волю в кулак и развеять эти подозрения.       Это Майк все время нуждался в Уилле, а не наоборот. Это он не мог собрать мысли в кучу, а Уилл терпеливо ждал или брал на себя инициативу собрать рассыпавшиеся бусинки его слов и помочь нанизать их по одной на нитку, чтобы получилось предложение. И ни разу не заставил чувствовать себя за это глупым или неправильным.       Ни одного чертова раза.       Сама концепция Майка, не лезущего за словом в карман, придумана, детально изображена и воплощена в реальность Уиллом.       Весь этот Майк Храбрый? Первый проект Уилла Байерса. Созданный им Паладин, которому предписано судьбой защищать своего Чародея, как будто мог существовать другой вариант.       Он никогда не был самим собой без Уилла. И развалился на кусочки, когда тот поступил в Нью-Йорк и бросил их родное захолустье (и его).       Только при участии Уилла Майк снова смог собрать паззл своей личности и вернуть недостающие детали.       Ни один известный миру антидепрессант не смог бы восполнить недостаток Уилла в его жизни.       Так что нет ничего удивительного в том, что один день вдали от Уилла снова сделал из него бесполезного идиота, забывшего о приглашении на ужин. От собственной матери. В ее новой квартире в Верхнем Вест-Сайде. Куда она попросила одеться хотя бы немного прилично, а Майк забыл о глажке одежды, как только проехал дорожный указатель «Вы покидаете Хоукинс».       — Она, конечно, видела меня в худшие периоды моей жизни, но... Эм? — зависает он прямо посередине предложения, пытаясь придумать хоть один вариант развития событий, при котором его гардероб сможет соответствовать запросам матери. — Поло сойдет? Поло сошло бы для любого мероприятия, организованного его мамой в Хоукинсе.       Но они давно не в Хоукинсе. Нет больше Карен Уилер. Нет большого семейного дома с двумя гостевыми спальнями, нет нескольких ванных и знаменитого подвала.       То есть...       Есть, конечно, это все есть. Карен все еще находится в процессе смены документов, дом стоит на своем прежнем месте, потому что Теду как отчаянному любителю рутины и постоянства проще было выплатить по судебному решению пятизначную сумму, чем разделить нажитое в браке имущество.       Развод — дело такое.       Это все существует, но ощущается какой-то отдельной реальностью.       Майк не приезжает на важные праздники в старый добрый Хоукинс и не видит мемориальные памятники жертвам катастрофы, а садится на поезд метро и пешком идет 15 минут до квартиры своей матери. А там его встречает не Карен Уилер с выжженной блондинистой химкой и синяками под пустыми глазами, потому что она потратила половину ночи на стирку, а вторую — на забытый Холли школьный проект.       Нет, все не так.       Он видит уверенную в себе маму с удобной короткой стрижкой, любимицу всего жилого комплекса, счастливую хозяйку двух кошек, с радостью подписывающую для своей дочери разрешение на экскурсию в другой город.       Женщину, которая сделала из трагического развода страницу в новелле о своей жизни и перевернула ее, и теперь познает целый новый мир.       Когда она предложила ему отрастить обратно волосы и осторожно, как будто случайно, совершенно невинно задела коленом так удобно лежащую на на журнальном столике брошюру с рекламой контактных линз, Майк чуть не зарыдал. У него был тяжелый период и почти самоубийственные попытки привыкнуть к новым антидепрессантам, но это не значит, что такой, казалось бы, незначительный жест не оказал на него влияние.       Майку из прошлого стоит извиниться перед свой мамой.       Если бы не Карен, то всего этого могло бы и не случиться.       Никакого растрепанного Уилла по утрам в старой, выстиравшейся футболке, которого он буквально внес бы в список чудес света, если бы имел такую возможность. Никакого натурального розового румянца на щеках Уилла при резкой смене температуры, когда он выходит из душа или склоняется над кипящей водой, чтобы проверить готовность макарон. Никаких перерывов на горячий шоколад в середине растянувшегося на всю ночь заплыва по конспектам перед экзаменами, никаких тихих обменов взглядами в бессонные ночи и следующих за ними прогулок по району.       Если это все сон, то Майк не хочет просыпаться.       Типа прям совсем. Оставьте его в коме, в вегетативном состоянии на больничной палате, в плену у Векны в другом измерении, если при пробуждении он потеряет все это, ему плевать.       Просто Уилл так много значит, понимаете?       Целый, блять, мир.       И этот мир может бросить ему в лицо все отвратительные аспекты, все грязные, закулисные секреты, может поставить ему подножку очередной новостью о гуманитарной катастрофе. И вся эта взрослая жизнь может оказаться не той красивой сказкой, о которой они мечтали в старшей школе, может поставить его на колени ценой на закупку продуктов, сломанным холодильником, громко требующим своей отставки по ночам, бессмысленностью бытия и всеми прилагающимися пунктами, вгоняющими в депрессию.       Майк ни за что не променяет их с Уиллом маленькую комнату в общежитии на что-то другое.       Особенно когда он драматично закатывает глаза и пальцем показывает на висящий на дверном крючке чехол с одеждой внутри.              Майк так сильно в л ю б л е н.       Это даже немного нечестно.       Он был бы влюблен, даже если бы Уилл заставил его пойти к матери в мешке из-под картошки, предварительно облив смолой и обваляв в перьях, а он, наоборот, идет настолько далеко, что подготавливает для его забывчивой невнимательной жопы отглаженную рубашку и брюки.       — Часть из этого — мой костюм с выпускного, брюки тебе, очевидно, — делает многозначительную паузу Уилл и обводит взглядом его фигуру, — будут коротки. Майк готов умереть прямо здесь и сейчас, но старается не выпрыгнуть из штанов от мысли, что Уилл, Уилл Байерс, его самый любимый человек на свете, парень, в которого он был влюблен, вероятно, большую часть своей жизни оценивает его.       — Но рубашка должна подойти. На мне всегда нормально сидела твоя одежда.       О.       Теперь мы говорим об этом?       — Если не подойдет, то у тебя всегда есть комок шмоток на стуле.       Не говорим, окей. Майк и не был готов говорить о том, что в те чудесные восемнадцать месяцев Джойс собиралась пойти в волонтерский центр и взять немного одежды для Уилла, но он своим языком предложил не страдать ерундой и просто брать вещи из его шкафа.              Точно также предложил и свою комнату, и Уилл согласился на все.       И свое сердце бы предложил, да кому оно нужно.       Господи, он был тупым. Это даже не обсуждается.       — Я надеюсь какая-нибудь дамочка снова даст нам бутылку вина.       Потому что никакой другой сценарий не позволит ему пережить этот вечер с новыми подругами мамы, каждая из которых будет спрашивать у Уилла, есть ли у него девушка, предлагать кандидатуры своих дочерей на эту роль, пока Майк умирает в уголке.       И все ради того, чтобы Карен поздней ночью спросила, не хочет ли он остаться у нее в гостях.       Майк все прекрасно понимает. Он чуть не довел свою маму до нервного срыва и косвенно послужил причиной развода, когда Тед во всеуслышание заявил, что психотерапия — полная ерунда, и его сыну просто нужно взять себя в руки.       Карен влепила ему пощечину, которую услышал весь район.       Теду нужно было дважды подумать, прежде чем выдавать такую реплику. На тот момент он уже дважды умудрился прозевать трагедии своих дочерей. Карен не стала соглашаться с этим дерьмом и нашла адвоката по разводам уже на следующий день.       Еще одна причина самую малость себя ненавидеть. Даже две.       Его семилетняя сестра справилась со сверхъестественным бредом их городка лучше, чем он. И не стала после этого причиной развода.       Но всем стало лучше после этой судьбоносной ссоры, так что, может быть, не все так плохо.       Не все так плохо.       Не все так плохо, когда есть Уилл.       Его психотерапевту понравилась бы первая часть предложения, но не вторая, потому что он всегда настаивает на собственной ценности, поиске смысла внутри самого без попыток втянуть в этот бардак других людей. Майк просто так не может.       Если нельзя выкинуть из картины мира своих родителей и сестер, оказавших огромный вклад на формирование его личности, то как можно вычеркнуть со страниц его жизни друга детства, первого человека, заставившего его чувствовать себя важным, нужным, интересным, умным, полезным, имеющим смысл? Любым, каким он только захочет.       Уилла в его деле нельзя просто зацензурить черными строками.       — Надеюсь, оно будет красное, — соглашается Уилл.       Оно красное. Вино, всунутое в его руку все той же самой миссис Джексон.       Красное сухое, если нужны уточнения. Майк не разбирается в этой ерунде, но после эмоциональной мясорубки, через которую его прогоняют все эти взрослые разведенные дамы он чувствует, что одной бутылки будет мало.       На щеках Уилла расцветает румянец от одного только запаха красного сухого. Парень может опьянеть от запаха пробки.       А Майк от одного только его вида.       Ебаный господь бог, он потерян.       И Уилл с этими женщинами так воспитанно себя ведет, ко всем обращается «мисс», подает руку, когда они возвращаются с перекура на балконе, пополняет тарелки с закусками в гостиной, это просто невозможно. А потом вообще приглашает его маму на медленный танец.       Майк без возражений следует по пятам и повторяет все те же самые действия, кроме танца с мамой. Он бы лучше пригласил Уилла, но тут тусовка другого формата. В общем, он настолько очарователен, что в середине вечера в его отношении все и вся используют лишь уменьшительно-ласкательные и нежные клички. Солнце, мой драгоценный, милый, дорогой и так далее. От первой буквы алфавита до последней, настолько эти женщины изобретательны в своих обращениях.       Майк готов начать обыскивать комнату своей мамы на предмет сигарет.       — Сердце мое, — простреливает его грудную клетку Уилл, утаскивая за руку на лестничную площадку, где у них спрятано вино, — одна из них только назвала меня так, я больше не могу.       Отмена, это никаким образом не касалось его, Уилл просто хотел пожаловаться.       А сердце Майка буквально сделало сальто назад, к слову. Уилл не раз называл его сердцем компании, и из-за того что какая-то незнакомая им женщина с кризисом среднего возраста и явными проблемами в жизни, если уж она обращает все свое внимание на вчерашнего подростка, назвала так его друга он чуть не отдал богу душу.       Даже паладин в его кампании ДнД отключился бы от неприкрытого флирта, если бы его так назвали.       А во всем виновата какая-то леди Как-ее-там, с которой подружилась его мама. На следующий такой вечер нужно позвать всю пати, чтобы было хотя бы что-то для отвлечения внимания. И стоит поставить все вещи Уилла на стирку, чтобы он не мог появиться в гостиной в своей этой расстегнутой на две пуговицы белой рубашке с закатанными рукавами, из-под которой неоновым знаком просвечивает майка. И прослеживается едва заметный силуэт кулона на тонкой цепочке, который Майк ненавидит, потому что этот кусочек металла всегда притягивает его взгляд к шее, что совершенно точно заходит за грань дружеских отношений.       — Я почти уверен, что видел на кухне целый ящик этого вина, хочешь еще?       — Да. Да, им всем достаточно на сегодня.       А Майку пока маловато этого кислого вина, чтобы забыть, что ему нельзя залипать в глаза Уилла, будто в них скрыты ответы на все вопросы вселенной.       Заканчивается все тем, что им удается стащить с кухни еще три бутылки вина и успешно вынести их наружу, спрятав среди накинутых поверх предплечий курток и в рюкзаке Майка.       Уже в общежитии они вскрывают вторую и разливают винный уксус по кружкам, хотя на лестнице пили с одного горла. Но нужно быть хоть немного воспитанным? Если есть емкость, из которой можно пить и не делиться слюной со своим абсолютно платоническим другом, то нужно ей воспользоваться.       Керамическая кружка, купленная ими на рождественской ярмарке почти прожигает в руке Майка след, когда он делает глоток, пробегаясь взглядом по стене. Они сидят на кровати Уилла, хотя он всегда выступает против того, чтобы в уличной одежде сидеть на постели. Но на ней хотя бы есть плед, это уже победа. Потому что незаправленная кровать Майка прямо сейчас обвинительно взирает на него в ответ. Вместе с ней в парад осуждения вступают портрет Керуака и картина, нарисованная Уиллом.       Они прямо в душу ему глядят и спрашивают, как долго он еще планирует скрываться в прямо у всех на виду.       Это несправедливо на стольких уровнях, что Майк не может даже объяснить. Перед ним сидит его лучший друг, с которым принято делиться секретами. Он сам смог найти в себе силу, чтобы рассказать о такой важной и одновременно пугающей вещи, как нетрадиционная ориентация. Об этом знает вся его семья, он потихоньку набирается смелости, чтобы пойти в тематический бар, находит новые частички себя, которыми нельзя было бы светить в Хоукинсе.       Новая стрижка, укладка на гель, проколотое ухо, шкаф, ломящийся от вещей из секонд-хендов. В прошлом вынужденный носить вещи с чьего-то плеча, теперь он выбирает вещи, пусть и когда-то бывшие чьими-то, сам и отдает предпочтение проклятым джинсам, мотоциклетным курткам, делающим из Майка бешеного пса с текущей по подбородку слюной, футболки с принтами групп, которые нравятся ему, а не Джонатану. Мартинсы вместо кед. Улыбки и поддразнивания вместо смущенного взгляда, упертого в пол. Пастель и масло вместо восковых мелков. Стажерская позиция в издательстве комиксов с минимальной оплатой труда вместо запойного чтения их.       Как будто он нашел в себе силу не только быть собой, но и выражать это.       Пока Майк не может даже матери рассказать, что ему нравятся парни. К слову эта самая мама видела, как он сидит на полу на кухне возле разбитой тарелки с хлопьями. Записала его в парикмахерскую, когда в порыве ночной истерики были кухонными ножницами с особой жестокостью обрублены лезущие в глаза пряди. Прохладным осенним вечером вынудила Холли за руку вытащить его на улицу, чтобы посмотреть на звездопад, заставила его написать и провести кампанию для школьников, когда он терял самого себя среди кошмаров. Купила ему печатную машинку, чтобы подтолкнуть к творчеству. Вместе с ним разобрала полки в шкафу, когда хлама набралось слишком много, и он выдавливал его из собственной комнаты. Увезла его в Нью-Йорк, записала к врачу, работающему с ПТСР и депрессией, развелась с отцом, отрицающим тревожные звоночки о его состоянии.       Та самая мама, сказавшая, что она любит его в любом случае.       Боже, Майк жалок.       А парень напротив него такой ж и в о й. Единственный на всем белом свете человек, способный заставить его чувствовать себя самого живым. Даже мама поняла, что ему нужен Уилл, чтобы найти дорогу к самому себе.       И такой, что б его, целовательный. Майку плевать, если такого слова не существует, он учится на Писательском Мастерстве, у него его есть все права этого мира на придумывание свои собственных слов, окей?       Так что да, Уилл целовательный. В ореоле света настольной лампы, которого оказывается достаточно, чтобы нежным сиянием подсветить его пыльно-розовый румянец на скулах, дать его глазам блеск и загадочность. Майку шумно сглатывает и постоянно дает себе ментальные подзатыльники. Ему приходится постоянно делать усилия и следить за своими коленями, чтобы не переходить необходимую для друзей черту, оттягивать свой взгляд куда угодно, кроме его двигающихся при разговоре крыльев носа и кадыка, следить за своими реакциями, и это тяжело. И позорно, вообще-то.       Уилл заслуживает того, чтобы рядом с ним вести себя нормально и естественно, а не переживать о каждой мелочи.       Майк опрокидывает в себя остатки вина в кружке. Ему нужна либо жидкая храбрость, либо потерять сознание прямо здесь и сейчас.       — Твоя мама попросила пригласить мою на следующий такой вечер, как думаешь, это возможно?       — Мы буквально выросли с двумя мамами каждый, конечно, о чем вообще разговор?       С двумя мамами, черт бы его язык проклятый побрал, господи боже.       С двумя мамами? Он бы самоуничтожился на месте, если бы Уилл назвал Карен мамой хоть раз. Не в братском смысле, нахрен это. После «Нет, лучшие друзья!» нет худшего варианта, чем назвать их братьями.       В стиле мама, как вторая мама, потому что они состоят в браке? Джонатану устно дали разрешение так делать.       Вот в этом смысле. Никакой ерунды про братские узы.       Пиздец.       Он мог обделаться еще хуже, подумать только.       Спасибо, что этого не произошло, Майк из прошлого. Прям от души.       — Хорошо, — выдыхает очень тихо Уилл, — хорошо.       Майк может по косвенным признакам определить, что он нервничает. Было бы хорошо, если бы не только он ощущал подскакивающий к горлу ком паники, отслеживая каждое свое движение и слово, как будто его держат на мушке.              Есть что-то по-детски глупое в радости о того, что они в таком состоянии вдвоем. Пока над вашими головами не сверкает красными молниями портал в другое измерение, конечно же. Там было хуже.       Самое ужасное ощущение в его жизни. Возможность потерять вообще всех настолько сильно его пугала, что все мыслительные способности скатывались до уровня Инфузории-туфельки, и ему нужно было стоять на вышке башни, впервые оказавшись в Изнанке, и пытаться сделать вид, что он уверен в плане и верит в хороший исход всей этой авантюры. Если уж не ради себя, то для Уилла нужно было сохранять этот фасад Храброго Сердца.       А сейчас создается впечатление что он — самый обычный студент (он пытается) и сидит в позе лотоса напротив самого обычного студента Уилла Байерса, любви всей его тупой жизни, и чувствовать себя глупым и отчаянным кажется настолько нормальным, что его ведет с этого похлеще вина.       Украденные паранормальной чертовщиной годы как будто воплощаются прямо сейчас.              Детство и пубертат, второй шанс на становление личности, Уилл напротив него в зеркальной позе, чего он был лишен, либо добровольно лишал себя этого.       Его шарящий по стенам взгляд спотыкается о трехглавого дракона.       Если у дракона его страхов есть три головы, то хотя бы об одной стоит сегодня поговорить, пока есть надежная отговорка в виде вина.       — Я надеюсь, что однажды ты сможешь нарисовать для меня другую картину.       Майк понимает любовь взрослых женщин к красному сухому. Он только своим собственным языком сказал вот это и не почувствовал пробегаюший по пальцам ток тревоги.       — А что не так с этой? — с явно притворной уверенностью спрашивает Уилл.       «Явно» — преувеличение, которым Майк оправдывает самого себя. «Притворная» тоже, потому что он сам вытягивает на поверхность все навыки актерского мастерства, накопленные за годы ведения партий ДнД, и с отчаянием утопающего надеется, что Уилл тоже испытывает хотя бы немного трудностей.       — Не то чтобы, — забудем про все эти актерские навыки, у него их нет, — мне не нравится? Потому что мне нравится! М... не всегда нравились твои рисунки, не пойми неправильно, ладно?       Майку очень хочется сейчас найти хоть одну адекватную причину для этого неожиданного заикания, но он не может. Красная сухая храбрость оказывается далеко не храбростью, хах.       — И эту картину я люблю, правда. Она много для меня значит, Уилл, я-а-а... Я всегда... Я повторяюсь, не так ли?       — Это нормально, просто продолжай, — снова загадочным шепотом говорит Уилл, еще сильнее сбивая прицел.       — Ладно, окей. Начнем сначала.       Откуда? Прямо из детства? Им понадобится больше времени, чем субботняя ночь, на всю эту трясину его чувств.       — Эта картина и то, что ты сказал тогда? Это важно. Про то, что я заставляю тебя чувствовать себя ошибкой.       — Подожди?..       — Уилл, я умею складывать два и два, даже если на это уходит несколько лет.       Майк, может быть, и тупица, но это не могло продолжаться вечно.       После вынужденного каминг-аута в его голове загорелась лампочка.       — Да, — продолжает осмелевший Майк, — ты равноценно не заставляешь меня чувствовать себя неправильным. В некотором смысле, конечно, заставляешь, но это не совсем связано с тобой конретно.       — Попробуй снова.       — Слишком запутанно?       — Немного теряется нить повествования, прости.       Боже. Майк так сильно его любит, что в словах не уместить. Осторожное прикосновение коленом к колену и такое же нежное указание на нелогичность его речи, в этом раскрывается вся их динамика. Запутанный клубок непонятных мыслей в голове у Майка вырывается такими же идиотскими предложениями, а Уилл просит его дать этой мысли второй шанс и переформулировать ее во что-то, имеющее смысл. Вот так они и работают.       Если бы он поставил все свое состояние на Уилла и его способность распутывать его мысли, он бы сорвал джекпот.       А пока только волосы на своей голове может срывать, дальше не продвинулись.       Настолько значимую роль Уилла в его жизни сложно описать знакомыми человечеству словами, правда.       — У меня есть штуки, за которые я чувствовал себя неправильным, — пытается Майк, собрав волю в кулак, — и все говорили, что это неправильно. Ведущие новостей на каналах, которые включал Тед, его знакомые из церкви, которые устраивали благотворительные вечера каждый месяц, собирали деньги на какую-то новую кампанию против... Ты знаешь чего, ты должен знать.       — Может быть, знаю.       — Мне все еще нужно произнести это вслух?       Это кажется сном под температурой. Он уже даже не уверен, помогает ему Уилл сформировать адекватную мысль или рядом работает лопатой, выкапывая ему могилу.       От напряженного взгляда Уилла из-под его преступно длинных ресниц и правда хочется запрыгнуть в одну.       — Если хочешь, — предлагает ему выход Уилл.       Но отсюда нет выхода. Он уже загнал себя в самый угол клетки, захлопнул ее изнутри и выкинул ключ.       Это будет нечестно в его отношении. Во всех отношениях, опять же, потому что Майк был таким мудилой после того разрушительного монолога, произнесенного с единственной целью: не отдаляться, не отворачиваться. А он просто взял и сделал именно это.       И он сам до сих пор не особенно понимает, как к этому пришло. Прикосновения канули в Лету, и это было настолько очевидно, что даже партия заметила.       Всегда были Уилл и Майк, немного отличавшиеся от остальных своей особенной связью. Они делили учебники, не договариваясь, кто какой приносит. По одному единственному взгляду могли через всю столовую считать настроение друг друга и понять, когда нужно сделать свой ход и незаметно смыться из столпотворения. Без задних мыслей скользили ладонями по плечам, когда требовалось безмолвное подтверждение реальности происходящего. По поясницам, чтобы обозначить свое намерение пройти мимо и не потревожить диалог. Майк знал, что он может выковырять все оливки с куска пиццы и переложить их Уиллу, и в этом не было ничего странного, потому что они оба были настолько хорошо знакомы с привычками друг друга, что это не подвергалось сомнению никем из их близкого круга.       Да, некоторые из таких жестов могли вызвать подозрения, но такого никогда не случалось. Просто потому что это были Уилл и Майк. Майк и Уилл.       А потом его бес попутал и «всегда» закончилось.       И имя этому бесу страх.       Пока для остальных ничего не поменялось, Майк ощущал, что прямо перед ним Пандора открыла ящик и выпустила наружу все его детские страхи, вскрыла каждую ссадину на теле и не жалея посыпала солью.       Так что он поступил в своем излюбленном стиле — сбежал. Отдалился, потихоньку оттянул свое внимание куда-то еще, лишь быть не быть неверно прочитанным.       Все эти слишком интимные детали их связи вдруг засветились красным неоном.       Друг детства обычного парня может делить с ним одну банку колы на двоих, друг человека с нетрадиционной ориентацией — нет. Это нормально засыпать у него на плече во время третьего по счету пересмотра Назад в будущее, потому что нужно познакомить Эл с классикой и объяснить ей все локальные шутки, но когда этому другу нравятся парни, меняется подтекст.       А Майк начал так отчаянно вчитываться между строк, что собственными руками задушил ранее оберегаемое и нежно хранимое сокровище их дружбы.       Так что, да, об этом нужно поговорить, даже если его сердце срывается в галоп от одного только упоминания.       — Я не хочу, но тогда я снова наступлю на грабли, по которым я бегал в старшей школе.       — Уже сто раз говорил, что это нормально.       — Нет, Уилл, боже, — отчаяние в его голосе пугает его самого, — нет, ты снова позволил мне вернуться в твою жизнь не для того, чтобы еще раз разрешить мне быть скотиной, перестань, я тебя умоляю. Признавать свои ошибки — часть роста личности, да?       — Да, но необязательно признаваться в этом вслух. Мне достаточно того, что ты это осознаешь.       — Осознаю, признаю, сожалею, понимаешь? Я должен был быть рядом, но я просто испугался.       Легко быть смелым, когда говоришь об абстрактных концепциях счастья, боли и преодоления в кампании ДнД. Майк хотел бы сейчас притянуть немного той храбрости мастера подземелий.       — Чего именно испугался?       — Всего, Уилл, вообще всего. Тебе было тяжело, а я просто...       — Мы были подростками.       — Может быть, нормально, но это была буквально Ленора, версия два-ноль, помнишь?       — Хочешь вернуться к обсуждению картины?       — Возможно, стоит, пока я еще не утопил единственный корабль на своей доске. У тебя всегда лучше получалось с критическим и практическим мышлением, пока я улетаю во всякие абстракции.       И с творческим у Уилла лучше. И со всем любым видом мышления в любой существующей классификации, потому что он сидит тут терпит этот словесный кошмар и находит решение. Конечно же, он находит решение.       — Тогда сделай это. Что-то абстрактное, как ты умеешь.       Майк складывает руки в безмолвной молитве богам красноречия и своему детскому бесстрашию и продолжает с шершавой хрипотцой в голосе:       — Валлаки? Уилл Мудрый отправляется именно в Валлаки, потому что мастер подземелий напуган. Это проекция его собственного желания сбежать в мир насажденного счастья.       Назовите его глупым, но перекладывать свой страх на выдуманного персонажа проще, чем говорить от первого лица.       Ему легче дается следующий вдох, потому что всю тяжесть признания несет на своих плечах мастер подземелья.       — Говорить нельзя, все ходят на фестиваль и насильно притворяются довольными, будучи глубоко несчастными и неспособными к сопротивлению, — дополняет Уилл.       Красная сухая храбрость уже полностью выветрилась из организма Майка, к сожалению, поэтому он оказывается не готов к теплу, растекающемся по его лицу от всей одновременно прилившей туда крови. Откровенные разговоры и полное понимание Уилла творят с ним непостижимые вещи.       — Не способными к сопротивлению, да. Да, именно так. Ноль мотивации, к тому же. Абсолютная уверенность в плачевном исходе, — нервно проходится ладонью по своим волосам Майк. — Срубленная на плахе голова. Разговоры в церкви, вместе с ними оскорбления в школьных коридорах, шутки про 10 баксов за час в туалете на втором этаже. Читающееся в глазах отчуждение. Все вот это.       Все то, через что в старшей школе прошел Уилл, а Майк бросил его там.       — Почему мастер подземелий этого боится?       Самая пугающая часть. Здесь должна играть какая-нибудь закадровая музыка, чтобы подчеркнуть вес его признания, но они все еще находятся в комнате общежития, а не в сцене кино. И аккомпанементом Майку служит его собственное загнанное дыхание и легкий шорох ветра, царапающего окно.       Он и не заметил, как они перешли на шепот.       — Потому что он такой же, как Уилл Мудрый.       Вот и все. Тайна раскрыта. Занавес упал.       На одной из выставок, куда Уилл ходил для своего домашнего задания по Истории Европейского Модерна, была картина «Обнаженная правда», на которой изображена раздетая женщина с зеркалом в руке, обращенным к зрителям. Это многогранный образ, конечно, экскурсовод подчеркивала значение картины и выражаемый ей протест против ханжества и идеализированной наготы.       Но Майк писатель. И его обнаженная правда не кроется в натуралистичном изображении тела.       Она кроется в полутьме этой маленькой комнаты. В снятой с раны повязке, метрах чистых бинтов, которые по мере развязывания окрашиваются засохшей кровью и отрываются с характерным склизким, неприятным звуком.       Она смотрит на него из раковины в ванной, где в обрезках темных прядей блестят ножницы, пока рациональное мышление старается удержать оборону перед навязчивыми мыслями.       И из бликов в глазах Уилла на него тоже в упор эта правда смотрит.       Когда-то он бы сравнил этот блеск с сиянием на ободке дула пистолета.       Когда-то давно в Хоукинсе, где его мать спешно прятала бутылки в ящике под раковиной, а Тед расправлял очередную газету, развалившись в кресле с чашкой сделанного чужими руками кофе.       Но он больше не в том проклятом маленьком городке, где слухов боятся как огня, и поэтому заметают все проблемы как пыль под ковер.       Это его новая жизнь. И поиск новых смыслов.       И богу придется собственными руками притащить его за шкирку в седьмой круг ада, если он хочет запретить ему найти все и каждый в Уилле Байерсе.              — Если ты хочешь новую картину, то я с радостью ее сделаю, — с нервной дрожью в голосе шелестит Уилл, — сколько угодно, Майк.       — Мне хватит всего одной. Для меня, от тебя, без форсированной херни посередине.       — Сразу после того, как ты снимешь эту.       Майк не знает, оторвались ли от его раны окровавленные бинты для того, чтобы ее открыть целому новому миру болезней или чтобы начать процесс излечения.       Он, возможно, сам сейчас тыкает в нее грязной палкой, но слова соскальзывают с языка быстрее, чем он успевает опустить ставни и запереть их за зубами.       — Тогда поцелуй меня.              — Майк, это... Нет.       Тыкает грязной палкой, значит. Определенно.       — Если ты хочешь просто со мной поэкспериментировать, потому что я единственный знакомый тебе гей, то нет. Точно нет, вообще никак.       А что если он заплачет?       В смысле...       Боже. Уилл облизывает губы, и все становится хуже. Майк опять роняет взгляд на них и чувствует себя глупым, спрятавшимся за идеей нормальных отношений с девушкой, подростком.       Но заплакать он все еще хочет. И даже не за себя или из-за прозвучавшего отвержения, а потому что он смотрит на парня, который научился себя защищать. Пусть даже от него. Тем более, от него.       Даже если это немного больно, но он сам виноват в том, что оставил о себе такое впечатление. И это лучше оставить вот в таком печальном и реалистичном контексте, потому что нельзя сначала давать своему другу пощечину дистанцией, а потом ждать, что он счастливо подставит вторую щеку.       Майк не знает, каким образом ему сейчас нужно действовать и в каком направлении двигаться, чтобы не наткнуться на еще одну заколоченную дверь. Выход где-то есть, и ему, как бы это ни было прискорбно, нужно найти знак, на него указывающий, самостоятельно.              Уилл не может подставлять ему свое надежное плечо для разрешения каждой проблемы, было бы эгоистично ждать от него этого.       На прикроватной тумбочке Майка ждут бутылка вина, а в ящике под ним есть еще непочатый бутылек с флуоксетином, чисто на всякий пожарный случай, так что он справится.       Не желая причинить еще больший дискомфорт своим непосредственным присутствием,              Майк начинает выпутывать конечности из позы лотоса. Вся его концентрация уходит на тщательное обдумывание траектории движения колен, чтобы сохранить необходимые десятки сантиметров расстояния.       Нервный комок в горле не дает выдавить ни единого слова.       Что ж, жаль, что он появился только сейчас, а не минутой ранее. И своим эпичным опозданием позволил ему брякнуть ту глупость.       Он может искать сколько угодно смыслов в Уилле Байерсе и ничего не требовать в ответ.       Конечно, может. И будет. Будет посещать выставки и позволять словам экскурсоводов влетать в одно ухо и вылетать через другое, замыленным взглядом пробегаться по картинам, пока единственное действительно значимое для него творение искусства стоит рядом и внимательно слушает. Конечно, он будет. Ничего не поменяется.       У любого творца должно быть разбито сердце, верно?       Теплые пальцы на запястье его пугают до усрачки, и все тело непроизвольно вздрагивает.       Пока Майк был так увлечен своим маленьким позорным побегом, Уилл тоже не терял время зря и успел развернуться на 180 градусов и усесться на подогнутые под себя ноги.       Что-то в этой позе Майку не нравится.       — Но если...       Да пусть будут прокляты его контактные линзы, позволяющие с предельной четкостью отследить движение кадыка Уилла, когда он сглатывает.       — Если это не эксперимент...       И Уилл снова, снова, опять, в который раз за сегодня протягивает ему руку помощи, в которой он так отчаянно нуждается.       Перефразируй. Вернись к началу. Используй свой метод.       А его метод редко заканчивается хорошо. Он уже однажды поставил свою фигурку на фитиль для бомбы.       — Я все испорчу, как всегда.       — Не всегда, нет, далеко не всегда. Просто если это не эксперимент, не одна из твоих партий с замудренным сюжетом и заготовленным для персонажей сценарием провала, то... Нет, не всегда, Майк.       — Для тебя всегда был прописан чит-код, Уилл.       — Если бы я действительно ставил на карту все, я бы... У меня не всегда выпадало хорошее значение на костях, ты же знаешь.       — Если бы ты сейчас их бросал, на какое значение ты бы надеялся, пока они не приземлились?       — Все двадцать.       По его спине, прямо по ложбинке между лопаток стекает капелька пота. Это так волнительно.         — У тебя есть твоя двадцатка.       Довольно самоуверенно с его стороны, конечно, считать себя максимальным значением, когда он до среднего, дай бог, едва дотягивает.       Мог ли Майк использовать для признания в чувствах какую-то другую, более нормальную аналогию? Он уже сделал за этот вечер принял довольно много сомнительных решений, это далеко не самое худшее из них. Чего стоит только поставленный ранее ультиматум.       Флирт с терминами из ДнД — его максимальный уровень, так и запишем.       — Но, — его голос действительно надламывается, или Майку только кажется? — Если я правильно все понимаю, то это должен быть твой первый шаг, а не мой. Я не буду снова тем, кто открывается и идет навстречу. Только не в этом, прошу тебя.       Вот, что Майку не понравилось в его позе. Ненужная, давным-давно потерянная им в закоулках Хоукинса уязвимость, сейчас просачивающаяся и в слова, и в тембр, которыми они произнесены, и в его выражение лица. Так не должно быть, это неправильно. Ему не должно быть больно.              Только не ему. Неужели он так много просит?       — Нет, вставай, что за пиздец. Ты не будешь сидеть на коленях и просить меня о чем-то. Поднимайся, я не шучу, — спешит подать ему руку Майк и поднимает на ноги рывком, — я снова это сделал, даже если не хотел. Как ты вообще это терпишь?       По линии излома его бровей Майк делает вывод, что Уилл не понимает смысл сказанного, поэтому он ищет в бардаке своих мыслей что-то полезное.       — То есть... Эм, ты можешь, конечно, просить, если это какая-то обычная просьба, знаешь. Типа? Захватить тебе по дороге домой кофе, подать книгу, вытереть пыль, вот такое что-то повседневное, понимаешь? Но не тогда, когда дело доходит до внимания, его проявления, нет, это неправильно.       Маленькому Майку было так просто проявлять свою привязанность и заботу не для того, чтобы сейчас происходило вот это.       Теперь они вдвоем стоят посередине комнаты и Луна за окном подключается к миссии настольной лампы подсветить лицо Уилла со всех необходимых ракурсов, чтобы Майк отчетливо прочитал в поджатых уголках губ и теням от ресниц его боль, боже, это невозможно.       — Мои слова снова теряют смысл, да?       — Ты даже себе не представляешь.       — Хорошо, попытка номер два, останься тут со мной еще на секундочку. Я пытаюсь. — он прочищает горло достаточно громко, чтобы все соседи услышали, — Мое внимание, благосклонность, время, боже, есть одно слово, которое идеально бы сюда вписалось, но меня, нахрен, вырвет от волнения.       — Тебя вырвет из-за вина, а не из-за слова, не драматизируй.       — Окей, никакой драмы. Если меня и тошнит, то точно не от чувств. Точно не от чувств к тебе. Быть неправильным — страшно и нервно, быть, эм... Геем — страшно. Но не чувства к тебе. Боже, меня никогда не пугали чувства к тебе. Может быть, только их масштаб. Полный захват территории, окей? У меня не было ни единого шанса против них.       — Ты проиграл?       — Выиграл. Как я мог проиграть, когда ты — лучшее, что со мной случалось? Окей, в этом нет никакого смысла, ты будешь пруфридером для моего романа, потому что я не знаю, что еще сказать и как перефразировать.       Уилл смеется. Во весь свой чудесный голос, способный вытягивать Майка из кошмаров. Всем телом смеется, голову откинув назад, встряхивая плечами.       Одно очко в его пользу: никаких больше сведенных на переносице бровей, которые являются предвестниками слез.       Рассмешить его своей глупостью ощущается как золотая медаль на Олимпийских играх.       — Вообще-то в этом как раз есть смысл.       — В нелогичности? Окей, ты не будешь пруфридером, лучше найму тебя рисовать обложку, хоть что-то приятное в этом примере графомании будет.       — Да нет же, притормози, — мягко возвращает его к сути разговора Уилл, и от этой нежности хочется утопиться.       Его успокаивающие похлопывания по плечу, легкая краснота губ — маленький подарочек на прощание от бутылки вина, которую они прикончили, кривоватая ухмылка, росчерки румянца по щекам, паутинка морщинок возле глаз, окей. Он точно сейчас потеряет сознание, и это не смешно.       Сколько же его в младенчестве роняли, что для него это текущее по венам электричество, окутывающее грудь тепло и ощущение собственного сердцебиения кончиками пальцев было обычной, совершенно нормальной, стандартной, ничего не значащей реакцией на друга?       Что такого писали в газетах и говорили по телевизору, что кризис ориентации плесенью разъел его личность и чуть не закончился в палате с мягкими стенами? И вынудил построить стену там, где раньше были сплетенные руки и обещания быть рядом, о чем Майк будет сожалеть до самой своей смерти и попросит на могиле его выгравировать.       — В твоих словах об одновременных победе и проигрыше есть смысл, мне это знакомо.       — А, тот твой краш? Аналогия с Тэмми Томпсон?       По приподнятой брови и подлому блеску в глазах, Майк понимает, что его ждет очередная порция издевательства над его умственными способностями.       Уилл не заставляет его слишком долго ждать и гадать, где же он оступился.       — Это был не просто краш в школьном коридоре, Майк, — он больше не улыбается, — но обстоятельства подсказали, что будет лучше разыграть эту карту вместо первой любви.       Горло свитера Майка самую малость придушивает в этот самый момент.       — Ты его заполучил в итоге?       С вероятностью 99% ответ будет положительным, Майк это чувствует с той же точностью, с которой может определять время не глядя на часы. Если тот парень умудрился прозевать Уилла, то зачем он вообще родился на свет?       — Возможно, заполучу, если ты перестанешь тупить.       К черту этот колючий свитер, всю его глупую жизнь и прежнюю уверенность в своих математических способностях.              Майк Уилер — тупица.       2+2=5.              Уилл выбрасывает двадцать, и тиски проклятия Валлаки разбиваются, а Майк может вдохнуть полной грудью впервые за черт знает сколько лет.       Вдох он этот делает с губ Уилла.       Уилл Байерс беззастенчиво с ним флиртует, Майк может поклясться — это лучшее чувство на всем белом свете.       А Уилл Байерс, отвечающий на его поцелуй — вознесение в Рай, не иначе.