Тихий бунт под сенью сливы

Дождь из лепестков белой сливы застилал двор храма, как дымка. Мэй Няньцин наблюдал, как его ученица отрабатывает боевые формы. Се Лянь. Девочка взятая им на обучение много лет назад, теперь — юная женщина, чьи движения сочетали грацию игуаны с убийственной точностью клинка. — Рука выше, — его голос прозвучал ровно, беззвучно появившись позади. — Центр тяжести смещен. Она вздрогнула, не от неожиданности — она всегда чувствовала его присутствие кожей, — а от того, как пронзительно холодный воздух вдруг наполнился теплом его ауры. Повернулась, и взгляд ее, чистый и открытый, столкнулся с его привычной маской невозмутимости. — Простите, Наставник. Исправлюсь. Но не исправляла. Замерла, глядя на него. В ее глазах, этих огромных, темных озерах, он читал не только почтение. Читал то, что сам годами хоронил под слоем льда и долга. Ей было восемнадцать. Ему — вечность, обремененная грехами и титулом. — Урок окончен, — произнес он резче, чем планировал. — Наставник… — ее пальцы, сильные и нежные, коснулись его рукава, когда он сделал шаг, чтобы уйти. Электрический разряд прошел от точки прикосновения прямо в грудную клетку, угрожая расколоть ее. — Вы сегодня… избегаете меня. — Не выдумывай, — он отдернул руку. Запрет висел между ними незримой, но прочнейшей стеной. Он — ее наставник. Он был слишком стар, когда она еще не родилась. Его мир был слишком жесток для ее чистоты. — Это не выдумка, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала сталь, та самая, что он в ней воспитал. — Каждый раз, когда наши взгляды встречаются дольше мгновения, вы отводите глаза. Когда я приближаюсь, вы отступаете. Что я сделала не так? — Всё не так! — сорвалось у него, и он тут же сжал губы. Лепесток сливы запутался в ее темных волосах. Он видел, как вздрогнули ее ресницы. Тишина повисла густая, сладкая и опасная, как увядающий аромат цветов. — Я не ребенок, Наставник, — сказала она тихо, но твердо. — Я вижу тяжесть в ваших глазах. И знаю, что она не только о прошлом. Часть ее — обо мне. Правда? Мэй Няньцин чувствовал, как трещит его безупречный контроль. Столетия самодисциплины рассыпались в прах под натиском ее прямого взгляда. Он хотел зарычать, приказать ей замолчать, уйти. Вместо этого его рука сама поднялась и, вопреки всем клятвам, смахнула лепесток с ее волос. Пальцы едва коснулись кожи виска. Оба замерли. — Ты — мое самое большое благословение, — выдавил он, и голос его звучал хрипло, как будто он не говорил ничего столетиями. — И моя единственная, самая страшная тайна. Он не сказал «любовь». Не посмел. Но в пространстве между их телами, в воздухе, напоенном ароматом сливы и дождем, это слово зазвучало громче любого признания. Она улыбнулась — не детской, беззаботной улыбкой, а улыбкой женщины, принявшей решение. И шагнула вперед, сокращая дистанцию, которую он так отчаянно пытался сохранить. — Тогда пусть я разделю с вами и то, и другое, — прошептала она. — Я не боюсь ни вашего прошлого, ни запретов этого мира. И в этот раз, когда их взгляды встретились, Мэй Няньцин не отвел глаз. В его ледяном, вечном одиночестве наконец появилась трещина, и сквозь нее хлынул свет — жаркий, живой и пугающе желанный. Запретный, как грех. Нежный, как лепесток. И непоправимый, как судьба.