Честного не жди слова

      Ладони покалывает от хлопков, сердце отбивает короткий ритм бубна, а Басманов сидит перед ней на коленях, раскрасневшийся, но иначе ничуть не запыхавшийся. В глазах его пляшут отблески свечей, ложатся тёплыми бликами на открытую грудь в распахнутом вороте, играют на тёмных кудрях и браслетах. Агния мимолетно дивится лишь меху на кафтане: ночи ещё тёплые, в опочивальне и того жарче, и сама она вот-вот вспыхнет жар-птицей под чужими очами, что глядят на неё снизу вверх, пробуждая в душе яркую, потаённую негу.       Глаза эти щурятся.       — Чего скажешь? Люб тебе танец?       — Глаз не оторвать, — сами шепчут непослушные губы, и Басманов лучится, точно выглянувшее из-за туч солнышко.       Агния едва успевает ужаснуться собственному предательскому языку и, не дав себе опомниться, задирает подбородок, требует с напором:       — Ещё.       Басманов ухмыляется. Миг, и он волчком вскакивает с колен, кланяется не хуже царского потешника.       — Экая распутница. Изволь.       Фыркнув, Агния смотрит ему в глаза, до хруста расправляя плечи. Кончики пальцев жжет от раззадоренного Дара.       Басманов поводит плечами, склоняет голову на бок. Шелестит распашной кафтан, ударяются друг об друга жемчужины, когда он принимается развязывать алый пояс. Синие глаза на миг скрываются за опущенными ресницами, губы поблёскивают, и весь облик его, сущего демона, взывает и молит шагнуть вперёд и...       ...показать, что не на ту напал. А что сердце бьётся заполошно, так о том никому другому не ведомо.       Расшитая ткань змеей свивается у ног — даже вещи в нем гада чуют! — полы кафтана расходятся, являя тончайшей работы рубаху в цвет крови. Басманов едва ли не краше княжон облачается, и Агнии с каждым разом все тяжелее вовремя отвести взгляд, чтобы не поймали, не уличили — не приведи духи, сам виновник её тревог. В глубине души она понимает, что уж кому-кому, а Басманову прекрасно известны все её взгляды украдкой, но открыто признаться в сей слабости выше её сил.       А он тем временем скидывает кафтан на ложе и берётся за пуговицы на рубахе. Смотрит на неё, чуть опустив голову, будто приглашает помочь, обвести застёжки, зацепить петельку, ненароком царапнуть грудь ногтем сквозь ткань... Агния как наяву видит свою протянутую руку, что нежно гладит пуговки — и тут же сминает ворот в кулаке, дёргает на себя, как впивается губами, зубами, ногтями в мягкую плоть горла, чтобы заалели её, Агнии, следы...       Морок падает, Агния смаргивает, вдруг замечая, что, как зачарованная, перекатывается с пятки на носок, а ощущение, словно вот-вот ухнет с обрыва.       А Басманов уже неторопливо тянет рубаху с плеч.       — Стой. Так оставь.       — Ну всё, раскомандовалась! Отвлекаешь? Околдовать меня взду...       Слова замирают, когда тёплые пальцы обхватывают его подбородок, а указательный ложится на губы, прерывая притворное ворчание. Фёдору бы только сцены устраивать да самому себя накручивать, лишь бы настоящие помыслы схоронить. Агния знает, не раз примечала.       Она поднимается на носочки, почти задевая кончиком носа его ухо.       — Тш-ш. — И добавляет из вредности: — Колдовство криков не любит.       У Басманова дёргается челюсть, но Агния не глядя гладит его по губам и чуть не вскрикивает: на пальце остаётся горячий влажный след. Следом за этим на талию ложатся наглые руки, но приходится по ним хлопнуть: ишь, распоясался! Не было такого приказания… покамест.       Очи змееныша обещают месть, но руки он убирает. Подозрительно послушен сегодня, не хватало еще, чтоб чего задумал.       Щёки у нее явно горят. Агния убирает ладонь от его лица и незаметно потирает след от ласки. Они уже были близки, но Басманов каждый раз умудряется вытворить нечто такое, от чего всю ее немедля бросает в жар.       Агния шагает в сторону, не торопясь обходит его по кругу, описывает дугу ладонью вдоль широких плеч, змейкой по лопаткам и вниз по позвонкам, но прикосновение это призрачное, пусть и, чует, зело желанное ими обоими. Пальцы застывают в воздухе, маня возможностью ласки, Дар искрит, и искры эти, чудится, будто проникают Басманову под кожу, ибо он встряхивается и силится подавить дрожь. Следит за ней краем глаза.       Но мурашки на шее от неё не скрыть.       Она выдыхает прямо ему в загривок и довольно усмехается, всё ж улавливая трепет чужого тела. Ей радостно знать, что и она имеет власть над Басмановым, сродни той, коей обладает он над ней, осталось лишь упрочить её, занять все мысли как наяву, так и во снах.       Снах…       Агния отводит тёмную прядь от уха и шепчет:       — Разве ты уже не околдован?       Лёгкое колебание воздуха, и уже с другой стороны:       — Разве не являюсь я к тебе в ночи? Не грежусь при свете дня?       Агнии далеко до искусительницы, но за-ради Басманова она уж постарается.       — Разве не видишь мой лик, коли на других смотришь? Не слышишь голос, когда один остаёшься?       Ладонь поддевает подол рубахи, и Агния, внутренне обмирая, вскользь мажет пальцами по пояснице.       Отчего-то скованный до того, Басманов едва не подпрыгивает. Выдыхает шумно, сжимает кулаки, видно, что крепко. Хочется взять его за руку, нежностью смягчить хватку. Чего он так разволновался?       В ответ раздается хриплое:       — Напрашиваешься, колдовка?       Ему явно не приходятся по вкусу предательские нотки в собственном голосе, и следующие слова звучат уже твёрже и нахальнее:       — Сама жить без… — и внезапно обрываются. Он слегка поворачивает голову, вид у него расстроенный и какой-то трогательный, что хочешь не хочешь, а поверишь. Голос теперича звучит еле слышно и в то же время серьёзно:       — А ежели и вижу? Слышу? Околдован?       Гул в ушах.       Агния делает шаг.       Круг замыкается.       Она стоит перед ним вновь, смотрит в погрустневшие глаза, любуется вздымающейся от глубоких вздохов грудью, и сама томится от раздирающих желаний: поддаться запретному немедля, утешить сперва и прогнать знакомую тоску из синих очей, что посещает его всё чаще с каждой встречей, или вовсе встряхнуть, чтоб неповадно было прикидываться несчастным.       Агния хватает его за плечи, всматривается в прекрасное лицо с отчаянием и усталостью от вечного недоверия.       — Врёшь?       — Не вру.       Первый поцелуй ложится ему на скулу.

***

      Агния птахой влетает в окошко опочивальни, едва не воткнувшись клювом в ставень. Оборачивается девицей и вновь бранит себя за слабость сквозь улыбку, которая разуму неподвластна. Пальцы тянутся к зацелованным губам, в воспоминаниях царит жар ладоней и неровность бессчетных шрамов на спине, шёпот над ухом, что мёдом льётся, обволакивая со всех сторон, точно глупую мушку.       Боярский наряд небрежно сброшен на сундук, мысли витают далече от опрятности, какой пристало обладать девицам. Пальцы проворно распутывают косы — Акулька хоть и взяла за привычку её наряжать да собирать, все ж Агния не забыла ещё, как самой справляться. Волосы золотой волной падают на плечи, она тянется скрутить их жгутом, чтобы пока не мешались, как прядка больно цепляется за забытые каменья на шее.       Бусы...       Сердце колит.       Бусы.       Сладкая нега рассеивается.       Проклятые бусы!       «Разве ты не околдован?»       «Околдован».       Как она забыла?!       Жемчуга, подсвеченные золотом, звон серёг, Басманов, сцепивший её же руки у неё за спиной, словно в отместку за своё послушание…       Собственные Агнии бусы разлетаются по доскам, и в дроби их чудится насмешливое, обидное «не вру».