Рокэ Аркадьевич

Дик не узнал комнату, в которой они провели так много времени. Свет был приглушён, на комоде и открытых полках горели свечи в подсвечниках, шторы были плотно задёрнуты, играла музыка – не привычный рок-н-ролл, а мелодичный и очень приятный джаз. В самой середине зала стоял небольшой круглый стол, который Дик раньше никогда не видел, накрытый белоснежной скатертью. Из кухни умопомрачительно пахло чем-то пряным и безумно вкусным – он шумно сглотнул слюну, хоть и не был голоден. Ключ, которым отпер дверь, Дик сразу положил на столешницу, не считая вправе оставлять его себе, и стоял теперь, как дурак, с бутылкой вина подмышкой и завёрнутым в несколько слоёв газеты букетом кустовых роз, добытых у бабы Клавы – одинокой старушки, державшей большой розарий и козу, которую он однажды по её просьбе осматривал. Даже в своём бедном студенчестве он дарил девушкам цветы, пусть и самые простые, а уж прийти на свидание – первое свидание! – к такой шикарной женщине с пустыми руками Дик никак не мог. Сердце при мыслях о Розе забилось чаще. Потоптавшись на месте, Дик кинул взгляд на часы – пять минут восьмого – и подал голос: – Я здесь! Мгновение спустя она появилась – но не из кухни, а из спальни, легко прикрыв за собой дверь. Он думал, что готов увидеть Рокэ Аркадьевича лицом к лицу, не через стекло окна, в платье, на каблуках и с макияжем. Но Дик вовсе не был готов к тому, что это будет не Рокэ Аркадьевич. Роза была божественно, нереально красива. Довольно высокая для женщины, худая, строгая, с какой грацией она вышла! Как волнующе и сладко запахло духами: роза, жасмин, бергамот. Её тёмное узкое платье идеально сочеталось с чёрными и блестящими длинными волосами, бусы на шее и перстни на тонких пальцах переливались всеми цветами радуги, но ярче их всех сияли синие глаза в обрамлении густо накрашенных ресниц. Дик залюбовался – взгляд не отвести. – Это мне? – прищурившись, Роза посмотрела на свёрток в его руках, безошибочно определив в бесформенном газетном коме букет. – Да, – прохрипел он севшим от волнения голосом, – В вазу, наверное, нужно поставить. У вас есть ваза? – Конечно, – улыбнулась она. И от этой улыбки, в которую сложились её алые губы, и от звука её голоса по коже Дика – от самого загривка и вниз – побежала огромная толпа мурашек. В его снах Роза никогда не говорила с ним – она вздыхала, стонала или смеялась. В реальности голос Розы был выше голоса Рокэ Аркадьевича, но такой же бархатный, глубокий, обволакивающий. Настоящая музыка для ушей! – Будем знакомы, я Роза Аркадьевна, – протянула она ему свою руку – и Дик неловко пожал её, не додумавшись, что нужно поцеловать. Мысленно хлопнув себя ладонью по лбу, Дик буркнул: – Иван. – Очень приятно, Ваня, – она сделала шаг вперёд, забрала из его рук цветы и вино и, велев садиться, скрылась за занавеской из бусин. «Идиот», – одними губами шептал Дик, сидя за столом, разглаживая и без того безупречную скатерть пальцами и представляя, какую массу глупостей ему ещё предстоит совершить. Думать в присутствии Розы Аркадьевны было абсолютно невозможно – как будто Дик в прямом смысле лишился разума от её ослепительной красоты. Они ужинали и пили вино – иного варианта Роза не предложила, а Дик постеснялся и не стал отказываться, а позже понял, что к приготовленному в изумительном ореховом соусе и тающему во рту мясу ничего другое не подошло бы. К горячему Роза Аркадьевна подала лёгкий овощной салат с травами и ломтики обжаренного в панировке сыра в качестве закуски. Было так невыразимо вкусно, что только строгое воспитание Марии Ивановны мешало Дику облизывать пальцы, а робость – целовать руки той, что приготовила для него всё это великолепие. Порядочно озадаченный, он не знал, как себя вести с Розой, какие вопросы можно задавать, а какие – невежливо. Он нахваливал, не скупясь на слова, её кулинарные таланты, а она кратко отвечала, что её заслуги не так и много: это всё фамильные рецепты Салимовых – семьи её матери. О себе же Роза говорила только в самых общих чертах и спрашивала о том, о чём Рокэ Аркадьевич не знал: о каких-то мелочах из прошлой, ленинградской жизни Дика и его детства. Интересовалась, как ему живётся здесь, в «Красном пути». Дик честно признался, что считает Алевтиновку своим домом и тут дорогие его сердцу люди, думая, разумеется, о Тёмке Савине, Роберте Борисовиче и Рокэ Алвове. Он всё больше молчал, если Роза Аркадьевна не ожидала ответов, рассматривая её руки, волосы, украшения, узоры на ткани платья… Как она, отпив вина, быстро проводила языком по губам и кромке зубов, как изящно поправляла рукава платья, как смотрела на него в ответ из-под опущенных чёрных ресниц. Роза Аркадьевна была восхитительной – вся, целиком, от макушки до пят. Она была похожа на Рокэ Аркадьевича, но не была им, потому что он был мужчиной, а Роза – определённо нет. Рассуждая об этом про себя, Дик осушил свой бокал – и почти сразу играющая музыка сменилась драматичной и выразительной, похожей на медленное танго. – Танцуете? – призывно улыбнулась ему Роза. – Нет, – потупил взгляд Дик. – Это не сложно, идёмте, я вас научу. Она поднялась, поманила его за собой, и он подчинился.  – Смелее, Ваня, я не кусаюсь! Он положил ладонь ей на талию, а во вторую она вложила свою – кажущуюся нежной и хрупкой, но удивительно сильную. Роза вела – и это Дику до дрожи нравилось. Она переставляла ноги, повинуясь ритму музыки, ему всего лишь нужно было повторять за ней. Он чувствовал себя деревянным – да и был таковым – однако Роза не сдавалась. – Просто почувствуйте музыку, Ваня, и расслабьтесь. Отпустите себя. Дик знал, что получается у него неважно, но всё на свете забывал, когда она касалась его своими тонкими длинными пальцами, когда её тёплая рука лежала в его руке – и на мгновение своей ногой она задевала его ногу. Роза была рядом, и это было именно то, чего Дику так страстно хотелось. – Вы молодец, очень недурно для первого раза, – неожиданно похвалила она его. Неужели Роза правда так считает? Дик застыл, пытаясь вспомнить, слышал ли он когда-то похвалу в свой адрес от Рокэ Аркадьевича, и не смог. Они танцевали ещё, делали небольшие перерывы и начинали снова. Увлечённый Розой, Дик понял, что ему пора, лишь когда часы на стене пробили одиннадцать. – Спасибо за вечер, Роза Аркадьевна, – несмело заговорил он, – Я был рад познакомиться, но вынужден покинуть вас. Роза всплеснула руками: – Как жаль, Ваня! И не поцелуете меня на прощание? Кажется, услышав это, Дик на несколько долгих секунд перестал дышать. В голове не укладывалось, что Роза просит его о поцелуе напрямик, без всяких намёков. Он почти не целовал Рокэ Аркадьевича первым – и уж тем более тот ни разу не выражал таких желаний. Либо Рокэ Аркадьевич сам целовал его, когда этого хотел, ловя за шлёвку на джинсах, залезая к нему на колени; либо Дик упрашивал его – и только тогда он уступал и как будто невольно сдавался на его милость. – Можно? – сипло спросил он. Роза улыбнулась, вовсе не так, как улыбался Рокэ Аркадьевич, протянула ему свою руку. – Да, – шепнули ярко-алые, манящие губы. Дик повёл её к полюбившемуся дивану, где произошло столько всего замечательного. – Давайте сядем. Одновременно опустившись на сиденье, они медленно развернулись друг к другу, стукнувшись коленями. Огонь свечей дрожал, бросая тени на лицо и плечи Розы, делая этот момент каким-то очень особенным и интимным. Рокэ Аркадьевич забрался бы ему на колени – и притянул бы Дика к себе, сминая губы поцелуем, словно пытаясь выпить его до дна. Роза была в таком узком платье, что при всём желании не смогла бы так – или ей пришлось бы задрать подол. Сердце пропустило удар и забилось высоко в горле – он представил, что было бы с ним, задумай она это сделать. Он бы умер на месте, можно не сомневаться.  Как сладко и чувственно целовалась Роза! Не жадно и напористо, как Рокэ Аркадьевич, а деликатно, позволяя Дику забрать инициативу и самому решать, как будет лучше. Словно и вправду они были двумя разными людьми, жёсткий и такой желанный для Дика Рокэ Алвов – и донна Роза, женственная, покорная и не менее желанная. У поцелуя был вкус помады и вина, терпкого, с кислинкой. – Вам нравится? – зачем-то спросил Дик, прервавшись, чтобы как следует отдышаться и расстегнуть пуговицу у ворота.  – Нравится, – сказала она серьёзно, – Вы отлично целуетесь, видимо, у вас были хорошие учителя. Дик почувствовал, как к щекам приливает кровь – должно быть, он выглядел, как варёный рак. Ему и так было жарко, от близости восхитительной Розы Аркадьевны, от запаха её духов и тепла дыхания на своей коже. – Вы зря смущаетесь, я говорю правду, Ваня. Она не шутила, но смотрела с лукавым прищуром. Дик не удержался и увлёк её в поцелуй вновь – медленный, скорее изучающий, чем страстный. Они ласкали друг друга языками и губами неимоверно нежно, размеренно, никуда не спеша, словно мир за пределами комнаты перестал существовать, слово времени не стало. Какая же Роза невероятная! Как же он рад её узнать ближе! Невозможно было отпустить её от себя, оторваться и покинуть её. Однако уходить было пора, Дик не мог не понимать. – Я пойду? – он нехотя выпустил её ладонь из своих рук.   Роза Аркадьевна выгнула бровь, точно так же, как делал председатель Алвов: – Не хотите остаться? Дик не поверил своим ушам – в который раз за вечер? – Роза Аркадьевна? Рокэ Аркадьевич никогда не предлагал ему переночевать – с того самого вечера, как он случайно уснул в кресле, слушая музыку. Неужели?.. Она рассмеялась, низко, соблазнительно. – Ничего такого, не подумайте. Я вам на диване постелю. А утром кофе по-турецки сварю, в джезве, мне привезли не так давно в подарок, – она на секунду замолкла, – Вы когда-нибудь пробовали настоящий турецкий кофе, Ваня? Могу поспорить, что нет. Позавтракаем и на работу поедем. Как вам такое предложение?  Предложение было вершиной его мечтаний! Турецкого кофе он, разумеется, не пробовал – и хотел, очень хотел остаться! И ночь в доме у Рокэ Аркадьевича провести, и утром его увидеть, и поцеловать, проснувшись, самым первом делом дорогого ему человека, пусть просто в щёчку, если Рокэ Аркадьевич не пожелает большего! Сидеть на кухне и пить ароматный кофе – обязательно с молоком, потому что чёрный он не очень любил. Намазывать маслом кусок хлеба под пение птиц или, может, они поставят проигрываться пластинку: Битлов, Uriah Heep или тот же лёгкий джаз, что играл вечером. Как бы это было прекрасно! – Ваня? – Я очень хочу, Роза Аркадьевна! Больше всего на свете! Но… Дик подумал, что хочет оставить Розе её личное пространство. Не портить то чудо, которое было для него сотворено, когда Рокэ Аркадьевич исчез – и появилась донна Роза. Он бы не сумел держать себя в узде, сорвался бы и пить дать всё испортил ночью. Не смог бы, зная, что самый желанный человек – будь это Рокэ или Роза – в соседней комнате спит в одиночестве на большой кровати, спокойно уснуть. Он бы думал, что должен войти в спальню и хоть на пол сесть, если другого ему не позволят, и держать до рассвета любимую руку, трепетно и бережно. Слушать тихое дыхание, вдыхать запах жасмина, роз и цитруса… Хранить сон того, кого он любит, чтобы показать, что он здесь – и будет рядом, преданно, бескорыстно, что бы ни случилось. А если спальня будет заперта и войти не получится – ему останется только скрестись в дверь и тихонько выть всю ночь. Хороший гость вышел бы из Дика в таком случае? – Но я не должен, – закончил он. Роза посмотрела на него с немым вопросом. – Я благодарен за то, что вы организовали для меня. Вы самая прекрасная, Роза Аркадьевна, самая потрясающая, самая красивая, самая-самая…    Он целовал камни на её перстнях: алые, тёмно-синие, глубокого изумрудного цвета, прозрачные, как хрусталь. Целовал её тонкие пальцы, один за другим, как целовал уже когда-то пальцы Рокэ Аркадьевича, но ощущения были почему-то совершенно иными. Прижимаясь губами к шее, к ключицам, к скрытому многорядными бусами крупному кадыку, он целовал всё, до чего мог дотянуться. Оглаживал её плечи и талию нетерпеливо, беспокойно, словно боясь, что она сей же миг исчезнет, ускользнёт из его рук. – Иван Евгеньевич! – шептала Роза, то ли восторженно, то ли возмущенно, когда он впервые дотронулся до её груди. А потом голос Розы изменился и осталось только повторённое речитативом «Ваня, Ваня, Ваня». *** Рокэ бы не позволил этому произойти ни при каких обстоятельствах. А вот Роза – да, Роза позволяла. Будучи ею, Рокэ мог быть откровеннее и не отказывать себе в удовольствии быть тем, кем он себя чувствовал. Мог неприкрыто флиртовать, говорить правдиво и искренне, озвучивать свои настоящие желания и потакать всем прихотям. Мог перестать слушать нудный и неприятный внутренний голос – так похожий на голос Константина Дорака – твердящий, что так поступать с мальчишкой неправильно. Юноша всё же ушёл домой. Но Роза – и Рокэ вместе с ней – была на грани. Всё время, пока Ваня её целовал, глубоко внутри, вместе с бешено стучащим сердцем, пульсировало лишь одно желание. Наплевать на всё, отринуть сомнения и стянуть с себя узкое платье, остаться лишь в белье и чулках. Разрешить большим и сильным ваниным рукам и его горячим губам ласкать везде, где тот пожелает, без препятствий, кожа к коже, как того они оба хотели. Расстегнуть все пуговицы на его парадной белой рубашке и утащить юношу в спальню. Не боясь, что он испугается – Ваня не такой, он самый храбрый и самый чудесный мальчик: подсознательно Рокэ понимал, что тот готов. И пусть он срывает с Розы остатки одежды, страстно и неумело: чулки, кружевной бюстгальтер, идеально утягивающие, прекрасные чехословацкие трусы. Пусть даже порвёт – не страшно. Он непременно справится, нежный и внимательный Ванечка, станет двигаться правильно и в нужном ритме, подмяв под себя, заполняя собой размашисто и резко, даря долгожданное наслаждение, делая всё так, как ему, Рокэ, необходимо. Они будут дышать друг другом, лицом к лицу, так близко и тесно, как никогда ранее; будут любить один другого – потому что нет другого слова, чтобы описать то, что между ними. А когда всё закончится, они вместе пойдут в душ – Рокэ не отпустит его от себя и на пять минут. Пусть юноша видит – как Роза снова становится Рокэ Алвовым, председателем колхоза «Красный путь», обычным немолодым уже мужчиной среднего роста, с ума сходящим от своего юного подчинённого, зоотехника Вани Дубравина. Он снимет парик и украшения, умоет лицо – дав Дубравину узреть, что никакого волшебства тут нет и не было. После душа они лягут спать в обнимку – юноша, я вас не пущу, даже не пытайтесь – и Рокэ оплетёт его и руками, и ногами, уткнётся носом в ямку между ключицами, слушая биение его сердца, вдыхая запах чистой кожи и вспоминая, как им обоим было хорошо. Так они и проспят, соединённые в единое целое, в объятиях друг друга, до самого рассвета, и Рокэ будет знать, что их никто не потревожит, потому что окна тщательно зашторены, а входная дверь надёжно заперта на замок.  Однако это было лишь мечтами, которым нельзя было стать явью. Рокэ закинул ногу на ногу, одёрнув платье, и, наконец, закурил, как отчаянно хотел весь вечер, но не смел, потому что Дубравину не нравится запах табака. Сигаретный дым медленно струился по комнате и, заполняя лёгкие, уносил прочь только-только зарождающуюся за глазницами головную боль, но даже он не перебивал благоухания цветов, стоящих в высокой вазе, – подаренных его любимым человеком роз.