Агония

Китнисс не помнит, как очутилась здесь, в медицинском блоке дистрикта тринадцать. После побега с арены она попадала в него снова и снова. Это стало почти рутиной. Голова болит нещадно. Она пытается позвать Прим, но лишь беспомощно хрипит. Горло будто раздирают кошки. Даже головы не повернуть. На неё надели что-то типа жёсткого воротника. Она скашивает глаза вниз, проверяя, и осторожно выдыхает через нос. – Ты очнулась! – Возле койки появляется Прим. Её брови сведены в болезненном заломе. Воды, говорит Китнисс. Прим сочувственно поджимает губы. Она помогает сестре сесть и подаёт ей стакан. Китнисс с трудом делает каждый глоток. Вода стекает по подбородку под воротник, больничная сорочка промокает и неприятно липнет к груди. Как я здесь оказалась? Новый хрип. – Я позову маму и Хеймитча, скажу им, что ты пришла в себя. Нет, Прим, не уходи, зовёт Китнисс. Быстрые, удаляющиеся шаги. Тишина. Китнисс оглядывается. Она только сейчас замечает, что находится под капельницей. Дрожащими пальцами вытаскивает иглу из вены и часто моргает. Слишком ярко. Новый скрип двери. В палату заходит мать, следом – Хеймитч. За ними семенит Плутарх. Прим уверенно ведёт их к койке. Китнисс поднимает взгляд на вошедших. Мать крепко обнимает себя и выглядит так, словно сейчас разрыдается. Хеймитч бесстрастен, но в его глазах ясно читается сочувствие. Один Плутарх радостно улыбается. – Сойка-пересмешница снова в строю, – кивает он. – С выздоровлением. Китнисс и так предполагает, что с горлом что-то не в порядке, но от этих слов лишь сильнее хочет удавиться. Помолчали бы, говорит Китнисс. И, замечая лишь жалостливые взгляды, добавляет: козёл. По-детски, злиться стоит на Сноу, но она всё равно может только хрипеть. Мать тотчас реагирует на её жалкие попытки, оглядываясь в поисках стакана, но Китнисс качает головой. – Ты помнишь, что произошло? – Спрашивает Хеймитч. Китнисс морщится. Всё как в тумане. Прим гладит мать по плечу. – Пита напал на тебя. Напал? Да, верно, она тогда шла к Пите – их только освободили. Она помнит кривую ухмылку Джоанны и плачущую от радости Анни. Что с ними делали? Она помнит взгляд Питы – долгий, пронзительный, почти мягкий. Помнит, как на миг остановилось собственное сердце. И руки вокруг горла. Китнисс подносит ладонь к воротнику – та всё ещё дрожит – и смотрит на Хеймитча в поиске ответа. Он кивает. – Нехило приложил тебя головой, – добавляет наставник и вздыхает. Что с ним? В этот раз даже не пытается открывать рот, только полным отчаянья взглядом смотрит на Хеймитча. Сжимает плотнее зубы, чтобы не заплакать. Хеймитч всё понимает. – Он привязан. Его пытали ядом ос-убийц. Программировали против тебя. Подменяли воспоминания. Китнисс втягивает воздух и отворачивается. Ей не нужно, чтобы Плутарх видел слёзы. – Мы оставим тебя, – с явным нажимом говорит Хеймитч и добавляет более ласково, – отдыхай. Когда они уходят, Китнисс трясёт.

***

Китнисс не знает, сколько она проспала, но голова болит меньше. Она неловко пьёт – вода снова затекает под воротник – и встаёт с койки. Ей нужно только проверить. Коридоры медблока слабо освещены, но тем лучше. Не приходится напрягать зрение. Она идёт по памяти, подолгу останавливаясь на развилках. В конце концов, коридор выводит её к площадке. Здесь светлее. Китнисс подходит ближе к зеркальному стеклу. В палате очень ярко, и Китнисс приходится прищуриться, чтобы что-нибудь разглядеть. Пита изо всех сил пытается выдернуть руки из связывающих его верёвок. В его помутнённом взгляде нет ничего от прежнего Питы, только чистая ярость и ненависть. Китнисс не может заставить себя отвернуться. Страдаю ли я достаточно красиво? Нравится ли тебе моя агония?