Вечное спасение

— Саша! Вдох-выдох. Ты слышишь меня? — мужские ладони с каждой секундой все крепче сжимают девичьи, с которых уже падают капли воды куда-то на пол. Все совсем плохо. Совсем. Вчера она проиграла... кажется, жизнь? Или стоит надеяться что у неё их девять, как у кошки? Или стоит думать, что с ней произошла реинкарнация, или жизнь разделилась на до и после? Или это вовсе было не вчера. Саше 17. Вчера Саша проиграла всю свою жизнь за секунду, смотря на табло с итоговым результатом, где её имя красной кровью было выведено на второй строчке. И кажется, за те минуты проведенные на награждение, всю арену забрызгало этой кровью. И сама Саша из крови состоящая, из которой во все стороны пустотой и разочарованностью в прерваной жизни веет. Саша бьет по мужской грудью ладошками, сжатами в кулаки и плачет, плачет, плачет, надвигаясь ближе на такого же семнадцатилетнего, как она, мальчика, который совершенно не представлял себе, как её можно успокоить. И бьет, бьет, бьет его по груди, сквозь кофту сборной, пока тот пытается ухватить её за локти. И вперед надвигается, сама не осознавая того, почему до сих пор плашмя вниз не упала, посреди пекинского номера. Но даже если бы и упала, то что? Кровь же уже вытекла. А кровь циркулирует в живых существах. Но раз крови нет, значит она бы не умерла, верно? Просто упала бы, и маленькие кровавые нити из её головы медленно окутали бы всю комнату, не давая кому либо встать впереди, как сейчас это сделал Илья, ведь не хотел, чтобы вместо его мягкой груди, под её кулаками встала бетонная стенка. Конечно, он боялся. Не за Саша, за бетонную стенку. Он ведь знает, что рыжая точно бы её снесла своими ударами. И позволяет плакать, бить его, но не дает чему либо встать между ними, вечно держится на расстоянии, но так близко, давая, кажется, самому себе возможность ухватить её в конце агонии. А потому, спустя полтора часа её, по ощущениям, выцветшие волосы после всего этого, аккуратно поглаживает. С них же на пол вода падает и у Саши мысли окончательно не в этом мире, она думает лишь о том, что теперь, после крови, очередь воды настала. Ведь человек состоит на 70% из воды? А значит вторая аксиома жизни существа уходит из неё. — Зачем ты тут, Илья? Оставь меня. — Тихо шепчет Саша, пока лежит на животе, руки и голову положив на колени младшего. И хнычет как ребенок после истерики, чувствуя поглаживания по волосам, с которых уже давно сняли безумное количество заколок и шпилек, расслабляя голову. — Я тебя не оставлю. — Методично говорит молодой человек, даже не отвлекаясь от своего занятия. — Почему? — Потому что сейчас тебе нужно мужское плечо. И не думай этого отрицать. — Всё также спокойно говорит тот, словно ничего не случилось и Саше остаётся лишь глаза прикрыть. Следующие несколько дней, недель, месяцев.... лет — Илья её выхаживает, словно пришедшую из джунглей Маугли. Первые дни — чай наливает каждые пол часа; еду приносит, чтобы исхудавшая девочка хотя бы что то поела; и кажется, сам уж перестает тренироваться, каждое утро считая своим долгом умыть совсем сломанную девочку, у которой без передыха зубы трясутся и во сне и днем. Спустя несколько недель — на обедах внимательно наблюдает, как та кушает; веселит шутками, что старается по ночам придумывать; ходит за ней, словно хвостик. Спустя месяцы — аккуратно отходит от неё, всего на несколько шагов и кажется, упускает тот момент, когда все гораздо тяжелее становится и девочка без его существования в её жизни не справляется. И бьет себя по лбу, когда она в перерыве между тренировок, с совсем огромными синяками под глазами, засыпает на его плечо. И специально ли он снял дом по соседству от нее, когда им двадцать один год наступает, или это Саша специально его пригласила, но он был её тревожной кнопкой. Её единственным избранным контактом в телефоне. Её единственным контактом в телефоне на SOS случай. Единственный человек, у которого были ключи от её дома. Но он становится её соседом, продолжая внимательно следить, словно родитель за ребенком на детской площадке. Так было ли это тогда? Было ли это в первый день, когда Саша била его кулаками по груди, совершенно не в силах успокоиться и даже не понимая как он попал сюда. Было ли это в день их объятий, когда тот прижимает её к себе, чувствуя как по толстовке медленно слезы катятся, совсем несчастной девочки. Или вообще... — Потому что сейчас тебе нужно мужское плечо. И не думай этого отрицать. — И Саша тихо хныкает на его слова, пытаясь уголки губ вверх поднять, но категорически ничего не получается, потому что руки трясутся, с которых тоже не она перчатки чёрные сняла, потому что на ней кофта какая то слишком большая и слишком теплая, какой определённо нет в её гардеробе. Потому что ее закутали со всех сторон, в один большой кокон, позволяя хотя бы раз в жизни не быть сильной. Не сейчас. — Саш, нужно поесть. — Размеренно говорит мальчик, пытаясь вглядеться в её лицо. — Уже поздно. — Саша, ты не кушала с... кажется, пяти вечера? Саша, сейчас двенадцать ночи. — Я знаю. И холоднокровие её голоса мальчишку пугает, и он совершенно не представляет, как должен уговорить её сейчас съесть хотя бы маленькую пачку печеней, которую он принес с собой на всякий случай. — Саша, давай хотя бы крекеры, пожалуйста. Покушай. Хотя бы пожуй что-то. И та, вытирая глаза своими ладонями, привстает с коленей Ильи, пока мальчик аккуратно придерживает её за собственную кофту. — Хорошо. И это хорошо настолько не похоже на прежний холоднокровный голос. Потому что это была невероятно сиплая, уставшая и разбитая девочка. Саша бы скорее сказала: «ага», «окей», кивнула, или просто бы моргнула глазами. И до Ильи даже не доходит уровень её внутреннего кошмара. Потому что никому и никогда так быстро не удавалось уговорить Сашу Трусову на то, чего она не хотела. Но как только он отворачивается, в желании забрать небольшую пачку крекенов со стола, рыжая дрожать начинает, и снова закрытые глаза из-за невозможности выдержать этот безумный поток выливающейся воды из глаз и тряска невыносимая. И лишь сквозь пелену она слышет ошарашенное: — Господи. Ч-ш-ш. Ну чего? Иди ко мне. — И Илья поскорее тянет к себе, свое же «мужское плечо» под её голову подкладывает, аккуратно качая. — Всё хорошо. Я с тобой. Всё хорошо. Не переживай. И лишь аккуратно тот докасается её лба ладонью, проверяя, не нагнала ли она своими волнениями неприятности. Он аккуратно раскрывает пачку с печеньями, в перерывах между плачем, разделяет пластинку на совсем маленькие кусочки, почти что за Сашу открывая её рот, кладя пальцы на губы и кладёт на кончик языка совсем маленькой кусочек, каждый раз предупреждая о том, чтобы девочка не подавилась. Нет. Это было точно не в тот день. Может, спустя несколько месяцев, когда стоит перед зеркалом в чужой ванне, в одном топе и велосипедках, когда сзади стоит всё та же мужская фигура? — Ну разве ты не видишь это?! — Вскрикивает та, смотря на себя в зеркало. — Сашенька, что я не вижу? — Илья облакотился о край ванны, рассматривая встревоженное лицо девушки через зеркало. Господи, и надо было ему поставить фильм про, цитата: «девушки с красивыми фигурами, не то что я!». Илья вновь не понимающий серьёзность ситуации, расслабленно растрепывает себе волосы, держа в руках очки, протирая их краем домашней толстовки. — У меня совсем огромные щеки. Я как хомяк. — Первая слеза потекла. — Саша, ты растёшь, ты набираешь вес, ты не можешь всю жизнь жить с сорока килограммами. — Мягко замечает тот, начиная напрягаться. — А талия, ты посмотри на это! Я не в одно платье прошлого сезона не помещаюсь! — Зубы начали трястись, не позволяя четко выговорить фразу. — Сашунь, у тебя был огромный стресс все это время, поверь ты нормально весишь сейчас. — Илья медленно начал подходить ближе, не позволяя девушке замечать это. — А ноги, просто ужасные толс.... — И ничего не выходит. Слова не идут. И удушье подступающее к горло, что никак нельзя успокоить. И Илья слишком близко к ней, поддерживая и сам уже сажая на угол ванны, кладя руки на её плечи. А Саше страшно до безумия, до боли в стопах и всех ненавистных частях тела. И с этого момента начались панические атаки. И с этого момента началось то, чего Илья действительно боялся неимоверно сильно — не оказаться рядом в момент такого сильного стресса. Но даже это не тот день. Илья вечно рядом. На обеде, на тренировке, на прогулке. Он всегда вглядывается в зелёные глаза, стараясь узнать что в них сейчас кроется — страх или радость, грусть или счастье. И когда он на соревнования уезжает, нервно ногти грызет, просит лучшего друга, чтобы тот следил за её состоянием. Но знает же, что так не выйдет, потому что Саша никого к себе кроме Ильи не подпускает. И с одной стороны, Илье с его немного безумным характером и бездонными лазурными глазами, вечно утопающими в лице напротив, нравится её полная доверенность ему и ощущение того, что он необходим ей как воздух. А с другой стороны молодой человек вечно страшиться ощущением полного девичьего одиночества, и что рядом с ней никого нет кроме него. И когда мама его на очередном чемпионате по голове перед сном, словно маленького мальчика гладит, умоляя не беспокоиться за его «невесту», Илья целую ночь уснуть не может, раздумывая над тем, что же можно сравнить с любовью к Саше. Это была любовь платоническая. Абсолютно бездонная и не имеющая конца. Словно маленький ребёнок и мать. Словно когда Саша появилась в его жизни, он полюбил её сразу же, просто так, ни за что. И носился вокруг неё, будто нет ничего важнее в его жизни, будто она и есть его личная олимпиада, за которой уход нужен, как за цветочком. Прилетая домой, Илья первый день всегда у Саши торчит, не выпуская рыжеволосую из своих объятий и лишь покрепче сжимая, успокаиваясь осознанием её благополучия. Казалось бы, вот и 2026 год на дворе. Давно уже не дети и с той злополучной олимпиады уже четыре года прошло, заставляя Сашу окрепнуть и вырабатать иммунитет к событиям. Но привязаться к Илье окончательно и бесповоротно, совершенно не в состоянии отпустить его дальше соседнего дома и после двухнедельной разлуки чувствуя ноющую боль где-то внутри. Саша, одевая любимое пальто и повязывая шарф на шею, копошится возле зеркала, поправляя каждую детальку, но внезапно внутри неё щелчок происходит и та уже не в состоянии заниматься привычными делами. Она усаживается на табуретку, чувствуя приступ удушья и ноготками пытается сорвать, разорвать, сделать хотя бы что-то с этим проклятым шарфом, но тот, удавкой затянувшийся на шее, совсем не хочет отпускать её. И вот снова ей 17. И вот снова удавка в виде серебра на ней завязывается тугим узлом, а Илья рядом стоит, пытаясь распутать связанные на ней узы. И вот теперь, в панике пытаясь найти что нибудь, она на телефоне SOS нажимает и молится о том, чтобы Илья был дома в этот момент. И слезы текут неумолимо по щекам, и дрожь ужасная, и тревога внутренная, поглощающая, и дышать невозможно и проклятый шарф наверное уже давно в крови от разорванной ногтями кожи и сама она вся в крови, вся вытекшая окончательно в тот ужасный вечер и больше в ней, кроме костей, совершенно ничего не осталось. И жарко, отвратительно жарко с блузкой и этим пальтом, что вокруг тела сжимает, вокруг кости окончательно разъедает и Саша думает о том, что сейчас она словно распадется на части, а пришедший (если конечно он придет) Илья попросту никого не заметит и начнёт весь дом с верху до низу рыть. И Саша ногтями в кожу головы впивается, слыша безумные голоса внутри, плотно засевшие и укрывшиеся на эти годы в голове её. «Недостаточно!» «Трусова, ты кататься вообще умеешь?» «И где золото?» «Сколько можно, Саша!» «Нога заживёт. Иди прыгать, я сказал» И все это окончательно перемешивается, пока звук чего-то из реального мира не становится сильнее и кто-то не хватает истерично дверь, пытаясь открыть. — Саша, Сашенька, посмотри на меня, Саш — тараторит Илья, свалившийся возле неё на колени и взяв её руки в свои, ритмично поглаживает и не может понять, что, черт возьми, послужило триггером. Руки её в крови все, как думает сама Трусова. В крови от разрывающей боли и неимоверного психоза внутри неё. — Саша! Вдох-выдох. Ты слышишь меня? — мужские ладони с каждой секундой все крепче сжимают девичьи, с которых уже падают капли воды куда-то на пол. На самом деле Илье приходится коврик двинуть ближе, потому что с рук Саши капает и капает огромное количество жидкости, непрекращающийся поток со всего тела, в котором Малинин пытается её со дна океана вытянуть обратно на лодку. Он этот шарф стягивает с неё, растегивает и припускает пальто, уже понимая, что никуда никто сегодня не идёт и он остается тут, с ней, пока она сама элементарно не сможет встать с кровати. — Дыши, давай вместе, давай. — Упрашивает тот, делая вдох и выдох, надеясь, что Саша повторит за ним тоже самое. А у неё губы обветренные совсем, которые за воздух хватаются, в желании хоть какой-то кислород глотнуть и открестится от этого замкнутого круга бедства. И Илья гладит её ладони, постепенно всю воду с них «сливая» и наконец у Саши выходит, не находя ничего лучшего, чем лицом в собственные колени упасть и просто молчать, потому что сил не было даже на слёзы. Саша знает, Илья ничего не скажет. Ничего не спросит. Ничего не сделает, до тех пор, пока она сама не будет готова рассказать ему. А до этих пор, ему остаётся только «мужское плечо» подставлять защищал и оберегая девочку, которую он полюбил с первого мгновения её глаз на себе.