Испытание чтением

— Твои братья пройдут сквозь огонь, они будут шагать сквозь самую ужасную резню по единому слову с твоих уст, и они принесут тебе победу просто потому, что ты попросишь их об этом… Оседлавшая Тита девушка-серв не знала, как относиться к мрачности этого текста, который так контрастировал с их обоюдным возбуждением, и ощущала себя глупо от того, что не предусмотрела такого озвученного насилия, учитывая, что из себя представляла вся жизнь космического десантника. Слуга Ультрамара даже в самых смелых своих мечтах не ожидала оказаться в подобной ситуации: медленно насаживаться на лейтенанта Астартес, который сдержанным тоном декламирует отрывки из своего кодекса. Она поддерживала себя руками, уперевшись в пугающе огромные и твердые мышцы торса Тита. — Назначенное тебе оружие есть главный инструмент войны; поддерживать это оружие — значит поддерживать как Духа Машины, так и собственную честь… Тит никогда не избавится от шрамов несправедливости, которыми его наградили, пусть теперь они служили лишь воспоминанием о прошлом после того, как он вернул себе заслуженное уважение Ультрамаринов — включая самого Калгара. Теперь он снова мог выстроить менее едкие отношения с Кодексом. Никогда больше как с догмой, но как с руководством. Возможно, декламации такого рода могли послужить шагом (пусть и незначительным) в его переподготовке; привязывая новые воспоминания к этим писаниям, которые он считал переоцененными, но, тем не менее, знал наизусть до определенной степени. — Где бы он ни стоял, там будет его крепость праведности. Он будет держать в своем даре судьбу всех, кто проходит пред его немигающим взором… Сегодня он сохранял свой невозмутимый вид в её присутствии, замедлив речь лишь тогда, когда ей наконец удалось расслабиться достаточно, чтобы впустить его кончик внутрь себя. Тит с огромным усилием боролся, чтобы сдержать себя, поскольку это было ощущение, столь редкое для кого-то его природы; и когда оно случалось, это было нечто, требующее благоговения: этот вид мягкого тесного жара, влажность, эти первобытные запахи, типы звуков, исторгнутые его влиянием, которые на этот раз не были вызваны безжалостной битвой. Это был единственный вид опыта, за исключением крещендо битвы, который, казалось, отключал его высшие когнитивные функции. Несмотря на то, что она была меньше его во всех физических смыслах этого слова, серв чувствовала некую толику власти, очень малую в объективном смысле; но это было хоть что-то. Она хотела подтолкнуть его, так срочно хотела пробиться сквозь этот стоицизм, который она сама же и заставила его демонстрировать. До сих пор она продолжала, двигаясь на нем совсем неглубоко, разогреваясь, чтобы быть способной принять больше него позже. Стойкость Тита почти раздражала. Без предупреждения она злонамеренно опустилась так глубоко, как только возможно, ощущая, как его член ударился о барьер внутри неё, оставив снаружи еще пару дюймов запаса. Её действие сумело застать мужчину под ней врасплох, сбив его речь на пару застонанных, скомканных слов. Он отреагировал, машинально толкнувшись бедрами вверх один раз, ударив достаточно сильно, чтобы вызвать громкий болезненный вскрик. Спустя мгновение, придя в себя от мощи такого удара, она парировала: — Не могли бы вы лежать смирно, милорд? Сжав челюсти в тайном разочаровании от её хрупкости, он, тем не менее, согласился, коротко кивнув. Как отчаянно он хотел схватить её, истерзать, как в прошлый раз. Тогда остались случайные синяки как визуальное доказательство её покорности, и он желал добавить еще. Он обнаружил, что декламация дается всё труднее, поскольку отвлечение колебало его, искушая сосредоточиться на том, насколько она меньше по сравнению с ним и как много дюймов его члена она может принять, несмотря на этот факт. Он мимолетно позволил себе поглазеть на её пошлую влагу, которая начала скапливаться и капать на него, прежде чем снова посвятить себя концентрации. — Его доспех будет скользким от жизненной влаги побежденных, и все будут чтить его имя… Это был всего лишь второй раз, когда он возлежал с этой смертной, так что он был застигнут врасплох её смелостью даже озвучить такое диковинное испытание. Если бы она только знала, как Кодекс повлиял на путь его жизни, она бы наверняка была унижена сверх всякого утешения. Тит не был уверен, почему он вообще согласился на её затею. Часть его хотела поддаться отвращению, а также отчитать её за такое предложение, но после нескольких начальных секунд обработки информации он ответил «да». Это могло послужить личным вызовом, к тому же приятным. Но это все равно ощущалось странно. Упомянутый вызов оказался более ментально нагруженным, чем он думал, в силу периодических усилий по восстановлению памяти... — Пусть цепной меч будет его скипетром власти, его резкий голос радостно поет с каждым ударом. Неизбежные хорошие или плохие воспоминания, сопровождавшие его проповедь... — Им штурмовой десантник принесет кровавое возмездие: еретику, предателю и… Озадачивающая смесь эмоций, когда нарастающая стимуляция заставляла его голос срываться вне его контроля на определенных словах. — …всем инопланетным агрессорам, посягающим на владения Императора… Слуга была вынуждена подавить рвущееся наружу веселье по поводу тайминга, так как она предсказала, что это сделает Тита не слишком довольным. Астартес всецело посвящали свои умы и тела своим умениям, своему возлюбленному Императору, они ползали бы у его ног, яви он себя снова среди простых смертных. Каким бы провокационным это ни казалось, было ли это действительно так непристойно — также произносить его имя под влиянием наслаждения? Разве благоговение и слава того, о чем он говорил, не могли сопровождать, нет; усиливать то, что он уже испытывал? Могли бы, даже если бы Титу было слишком стыдно признать это. Он отважно пытался не думать слишком много, позволяя мыслям течь сквозь него и уходить; позволяя себе продолжать фокусироваться на одном предложении за другим, пока все больше и больше его слов дрожали, распадаясь на вздохи или сдавленные стоны, по мере того как она продолжала ритмично принимать плоть десантника в свои ножны.