i can ride a dick again

В клубе стоял густой пар из смеси пота, пролитого джина и сладкого ванильного аромата от электронных сигарет, который оседал на задней стенке горла Финна. Низкие вибрации сабвуфера пронизывали тело, вызывая дрожь в груди; синтетические мотивы поп-музыки сливались с гулом множества голосов, которые, по сути, ничего не значили. У скользкой от напитков колонны Финн стоял, словно на посту, объятый чистой, нарастающей тревогой. С отстранённым ужасом смотрел на секунды, убегающие на экране телефона. Оставалось минут пять до того, как им придётся подняться на сцену с микрофонами в руках, сияя под дружелюбными софитами Q&A, а не торчать в этом пульсирующем, стробоскопичном хаосе. А Билли Брайк, запрокинув голову, смеялся, держа в руках бутылку с чем-то прозрачным. Джош Овалле кивал в такт словам Фреда Хечингера, который активно жестикулировал, а лицо его было оживлённым. Эти трое — его партнёры по фильму, друзья, — казалось, здесь чувствовали себя как дома и выглядели так, будто им действительно весело. Но только не Финну. Ему казалось, что он сейчас завибрирует и покинет свою оболочку. Его взгляд против воли останавливался на странном аттракционе в центре зала. Там, где должен был быть танцпол, под вульгарным розовым светом красовался ОН. Именно так, с большой буквы. Воплощение дурного вкуса — гигантская, жилистая, телесного цвета механическая конструкция. К ней тянулась очередь ухмыляющихся, пьяных посетителей, ожидающих, чтобы оседлать это чудо. Фред был на нём десять минут назад — восторженно кричал, держась одной рукой, а другую с победным видом сжимал в кулак, его тело пыталось удержаться, и не упасть. От вида такого, очевидно, у Финна что-то горячее и сложное свернулось в животе. Тот наблюдал с непроницаемым выражением лица, с той вымученной невозмутимостью, на которую уходило всё его актёрское мастерство, в то время как внутри всё кричало, мол, они всё-таки опаздывают, ужасно опаздывают, это же профессиональное мероприятие, что они здесь вообще делают? — Честно, мне кажется, нам стоит уже идти, — произнёс Финн. Слова были напряжёнными и резкими. — Но нам еще нужно побить рекорд, — вставил Билли, что стоял рядом всё время. Затем они поплыли втроём в другую часть этого хаоса — к огромной башнеобразной конструкции с тяжёлым кожаным мешком на цепи. Ударяешь кулаком по основанию — насколько сильно ты этот «мяч» ударишь, такая цифра тебе и покажется. Аттракцион для эмоционально незрелых людей, с горечью подумал Финн. Фред уже набирался сил для мощного удара, стараясь произвести впечатление на Джоша, что всё снимал. Пять минут. Трезвая да сознательная часть кричала о профессионализме, об уважении к организаторам, которые поверили в их странный и небольшой фильм. Но другая — мрачная, меньшая и уставшая — шептала совсем другое. Она шептала, что смех Фреда слишком громкий, что уверенность Билли — позёрство, а спокойная улыбка Джоша — всего лишь маска, и что всё это — ни фильм, ни Q&A, ни тщательно выстроенный образ в глазах публики — не имеет никакого значения. Эта часть устала. Эта часть смотрела на огромный, глупый, подсвеченный розовым светом аттракцион и думала, почему бы и нет? И действительно, почему бы и нет. Он даже не успел принять решение, его тело само двинулось, подгоняемое смесью тревоги, бунтарства и трёх рюмок водки с содовой, которые он выпил, пытаясь, но безуспешно, подстроиться под настроение остальных. Он очнулся в очереди, прежде чем успел сообразить; глухие удары басов сотрясали пол и проникали в кости. Мир по краям будто расплылся. Когда подошла его очередь, дежурный — парень с скучающим видом — кивнул. Финн закинул ногу через силиконового монстра — он был тёплым от прикосновений других тел. Он нащупал рукоятки грубые, будто канаты, и неуклюже кивнул. Аттракцион включился. Это было совсем не так, как у Фреда. Было жестоко, резко и непредсказуемо — машина была полна намерений его скинуть в скором времени, нанося грубые удары, выбивая воздух из лёгких с резким вздохом. Её крутило, дёргало из стороны в сторону, внезапно сбрасывало вниз. Финн вцепился в рукоятки побелевшими пальцами, его тело напряглось в попытке противостоять движению, контролировать его, но это было самой большой ошибкой. Каждый толчок отдавался всплеском чистого да неприкрытого унижения — не кричал ор от восторга, не улыбался. Он просто… терпел. Его ум, коварный и одурманенный алкоголем, отключился. Физические ощущения — жёсткое, непреклонное давление, резкие удары — не ассоциировались с удовольствием. Они напоминали совершенно другой вид езды — тот, что был лишь в тёмной комнате, на другом теле, где ритм он задавал сам, рождённый желанием, потом и отчаянной, голодной болью, где вздохи были не от неожиданности, а от желания большего, где руки на его бёдрах были не пластиковыми рукоятками, а руками Ноа — сильными, уверенными, направляющими, держащими его, как якорь, когда он двигался… Воспоминание было таким ярким, таким осязаемым, что перекрыло реальность. Шум клуба отступил. Он увидел, уже с закрытыми глазами, плечо Ноа, освещённое приглушённым светом спальни, напряжённую линию челюсти, тёмные ресницы на коже, тихие вырывающиеся звуки, когда Финн находил нужный угол, когда он качал бёдрами именно так, забирая глубже, присваивая это себе, ощущая себя хозяином происходящего, преследуя свою вершину и отдавая Ноа его же. Финн всегда был снизу, но никогда, никогда не был чересчур пассивным. Часто он любил быть наездником, таким, что не терпел возражений. Тем, что знает, чего хочет, и берёт это, тем, кто шепчет о жесткости, молит не прекращать и говорит, много очень говорит, пока слова не превращаются в бессмысленный набор звуков. Механическая тварь внизу издала последний конвульсивный толчок и замерла — поездка закончилась. Время снова пошло, шум обрушился с новой силой. Финн был весь в холодном поту, его сердце колотилось о рёбра. Он сполз вниз, ощутив в полной мере то, как ноги стали ватными, а пол поплыл под ногами. Он споткнулся, успев ухватиться за ближайшую стену — к счастью, холодную и крепкую. Он осел, съезжая вниз, пока не сел на грязный пол, спрятав лицо в ладонях. Мир плыл. Пятиминутный дедлайн превратился в двухминутный, или, может быть, в минутный, но он существовал где-то в другой вселенной, в другой жизни. Здесь был только звон в ушах, отголоски ощущений от поездки на этой конструкции — и ещё более чёткий, живой образ Ноа рядом. Глубокий, тревожный жар зарождался внизу живота, совершенно не соответствуя холоду на коже. Он был пьян, капитально пьян. Водка, наконец, совпала с адреналином, стыдом и навязчивым, нежеланным воспоминанием, и эта комбинация просто раздавила его. — Чёрт, где Финн? Голос Билли прорезал туман, образовавшийся у него в голове. Шаги. В поле зрения оказались три пары ног. Он не поднял головы. — Финн? С тобой всё нормально? — это был Фред, который присел рядом. Его лицо расплывалось, выглядело обеспокоенно, но с лёгкой насмешкой. Финн заставил себя поднять голову — от такого мир вокруг закружился. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться на лице Фреда. Слова были как густая вата во рту. Их нужно было выталкивать. — Двдвдд… — он сглотнул, попробовал ещё раз. — Да. Вы… да. Вы правы… Вы… сука… Вы так, сука, правы. Эта, казалось бы, простая фраза далась ему с огромным усилием. — В чём дело, чувак? — спросил Джош, заглядывая из-за плеча Билли. — Насчёт… да. Ребята. Вы, блин… Вы… — произнёс он и неопределённо махнул тяжёлой рукой. — В общем. Всё это, вся эта… весь этот… Э-э-э, вся штука со скринингом просто дерьмо. Неважно, типа, — он прерывисто и дрожаще вздохнул, и его осенило. — Важно, типа, просто… типа… быть с друзьями. Понимаете? Билли и Фред переглянулись. У Билли дёрнулся уголок рта. — Да, именно так! Забей на это, и пошли лучше последний раз ударим. Тебе нужно это попробовать. Они подняли его на ноги. Ноги не слушались. Он был марионеткой, у которой оборвали все нити. — Нужно… нужно по разу, — пробормотал Финн, указывая неуверенным пальцем в сторону силомера, где сейчас двое по очереди били кулаками. — Нужно… доказать, что я сильный. Или что-то типа того. — Ты даже стоять не можешь, не то что ударить, — со смехом сказал Джош. — Могу, — капризно выпалил Финн. Пьяное упрямство. Его, поддерживая, подвели ближе. Он смотрел на мяч, как на инопланетный артефакт. Мозг понимал, что нужно делать — сжать кисть в кулак, поднять, ударить, — но команды терялись на пути от мысли к мускулам. Он просто стоял и хмурился. — Давай сюда, — вздохнул Билли, которому это всё начинало нравиться. Он подошёл сзади, обхватил его руки своими и сжал их в кулак. Хватка Билли была крепкой, устойчивой. — Вот так, идиот. Финн держал руку ещё долгое время — вокруг люди завороженно смотрели. Что же, их несказанно подвели — удар получился слабым и неточным, а вместе в кулаком в мяч чуть не врезался и сам Финн. Рука глухо стукнулась о мячик. Начал подниматься счет, и выдал плачевную цифру — двести с чем-то. До рекорда было очень далеко. Даже близко не попал. Но на одно кристально ясное мгновение это действие, сам удар, прочистил его разум. В его проспиртованных извилинах это соединилось с другой безумной идеей, посетившей его сегодня. Когда его уже силой под руки вели Фред и Билли (Финну очень хотелось там остаться), тот повернулся к Фреду, который смотрел на него с широкой ухмылкой. Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить, произнесённые хоть и невнятно, но с удивительной убеждённостью. — Я бы не отказался, — произнёс Финн тихо, доверительным шёпотом, предназначенным только для их компании, но достаточно громко, чтобы его было слышно в разрывах музыки. Он кивнул головой в сторону теперь уже пустого розового аттракциона. — Ещё раз прокатиться на члене. Улыбка Фреда застыла, а затем превратилась в выражение крайнего удивления. Билли громко захохотал. Брови Джоша удивлённо взлетели вверх. — Не-е-т, — сказал Фред, хлопнув его по спине. — Не-не-не, мы сегодня уже накатались. Думаю, хватит. Финн моргнул, это помутнение прошло. Вернулся туман. Он медленно и бессмысленно кивнул, даже с какой-то грустью. В голове не осталось адекватной мысли. — Ну ладно. Они, наполовину неся, наполовину ведя его, вышли из клуба; прохладный ночной воздух обжёг лицо. Они засунули его в ждущую машину, с переднего сиденья выглянуло обеспокоенное лицо координатора фестиваля. Финн откинулся на стекло, огни города расплывались цветными полосами. Срочность происходящего испарилась, оставив после себя глубокую, всепоглощающую усталость. А под ней, под слоем алкоголя и стыда, осталось смутное тепло, тлеющий уголёк да обещание, которое его тело дало самому себе. Телефон тяжело лежал в кармане. Ему не нужно было смотреть, чтобы знать, что там были сообщения — не абы какие, а беспокойные сообщения. От одного человека, от того, чьё лицо он увидел, закрыв глаза, во время этой дурацкой поездки. Чьё тело он вспомнил с такой ошеломительной, почти физической ясностью. Того, кто ждал его, вероятно уже спящего, в тихой квартире, которая была их секретом. Машина неслась к месту проведения мероприятия, к ярким огням, вежливым аплодисментам и вопросам о режиссёрском видении. Но Финн был уже далеко отсюда, запертый в бреду собственных пьяных слов и в предвкушении того, как он берёт то, что хочет, как он будет в полной своей власти. Конец этого вечера был смазан из-за его пьянства и опоздания. Но что будет дальше — то, что начнётся, когда машина высадит его, когда он войдёт в свою квартиру, кипя от разочарования, не имеющего ничего общего с пропущенной встречей и всего — с конкретным неудовлетворённым голодом, — уже писалось дрожащим, нетерпеливым почерком его пьяной крови.

***

Дверь машины захлопнулась, звук словно донёсся издалека, и мир сузился до тихого гула мотора и зелёного свечения приборной панели. Голос координатора фестиваля, жужжащий, как назойливое насекомое, что-то бубнил про смягчение последствий и возможно, это желудочный грипп. Финн просто смотрел в окно, кивая в пустоту, пока тот не вздохнул и не сказал водителю везти «мистера Вулфхарда» домой. Дом… У этого слова были свои очертания, тактильные ощущения. Он представлялся тёмным, тихим, с запахом стирального порошка и какой-то дурацкой, дорогущей сандаловой свечи, которую так любил Ноа. Финн совсем не помнил, как расплатился с водителем. Наверное, всё-таки расплатился, потому что следующее, что он осознал, — это как возится с ключами у дверей своей квартиры. Металл скользил в вспотевших пальцах, а замок казался головоломкой, придуманной каким-то садистом. Наконец-то получилось! Дверь распахнулась внутрь слишком резко и ударилась о стену. В квартире стояла тишина. В гостиной горела лампа, мягким золотистым светом разливаясь по спинке дивана. И там, в кресле рядом, сидел Ноа. Книга лежала у него на коленях, но он её не читал. Просто сидел и ждал. На нём были серые спортивные штаны и старая футболка, волосы слегка взъерошены, как будто он постоянно проводил по ним рукой. Он поднял глаза, когда ввалился Финн, и его лицо вмиг отразило целую гамму чувств. Было облегчение от того, что с ним всё в порядке, затем резкая тревога, а потом что-то более жёсткое — возможно разочарование, а может, просто глубокое, усталое понимание. — Финн, — тихо произнёс он. — Ноа-а-а-а, — выдохнул Финн, произнеся его имя словно вздох облегчения, как сброс напряжения. Он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, как будто мог своей спиной удержать весь этот безумный, бурлящий мир. Знакомое ощущение безопасности пространства накрыло его, и вместе с ним окончательно спало публичное напряжение. Мысли в голове перестали быть мыслями, они как будто начали напрямую вырываться из его рта. — Ты здесь… — сказал Финн с глубокой серьёзностью, подтверждая всем известную истину. Он оторвался от двери и, покачиваясь, прошёл в гостиную, бросив ключи на журнальный столик с грохотом, который в тишине прозвучал, как взрыв. — Ты просто… здесь. Сидишь. В кресле. — Я ждал тебя, — ответил Ноа, медленно закрывая книгу и откладывая её в сторону. Его взгляд неотрывно следил за его неуверенным движением. — После этого Q&A… Я видел твиты. Все гадали, куда вы все запропастились. — Да гори оно всё синим пламенем! — заявил Финн, размахнувшись так широко, что едва не потерял равновесие. Он ухватился за спинку дивана. — И эти… эммм… твиты тоже. И… и-и-и… вообще всё это. Это всё… Полная ерунда. Это всё… показуха. — он моргнул, пытаясь разглядеть лицо Ноа, которое слегка двоилось, а потом снова становилось чётким. — Знаешь, что не ерунда? Ноа просто смотрел на него, положив руки на колени. Такой спокойный, такой собранный. Рядом с ним Финн ощущал себя фейерверком, который запустили не по плану — сверкали одни искры и опасные, непредсказуемые траектории. — Что же не ерунда, Финн? — Фред, — сказал Финн, мудро кивнув, словно этим всё объяснял. Он начал ходить, точнее, выполнял медленный и шатающийся круг вокруг столика. — Фред… Фред, да, он… Он оседлал член. Брови Ноа приподнялись на миллиметр, что дало едва заметную трещинку в его спокойной маске. — Он… что сделал? — Эту штуку, — повторил Финн громче, будто Ноа плохо слышал. Он остановился и начал жестикулировать обеими руками, словно рисуя что-то в воздухе. — В клубе. Это было… нечто. Просто невероятно. Должен был быть механический бык, да? Классика, но нет. Этот… член… э-э-э… Огромная, розовая… штука. И Фред на неё залез, просто… оседлал её. Как будто ничего особенного. — Финн медленно покачал головой. — И у него неплохо получалось, даже удивительно хорошо. Что-то там выкрикивал и всё такое. А я стоял и думал, что мы опаздываем, жутко опаздываем, и при этом… блин, у него получается как надо. Губы Ноа сжались в тонкую линию. Было видно, что он пытается переварить услышанное, уловить хоть какую-то логику в этом потоке слов. — Механический…? — Да! Именно! — торжествующе ткнул в него пальцем Финн. — Механический член. А Билли и Джош кулаком по шарику били. На силомере. И я остался один на один… С этой штукой… — он снова принялся ходить, пока слова сыпались без умолку в пьяном потоке сознания. — И я подумал, почему бы и нет? К чёрту опоздания. К чёрту ответственного Финна. И я встал в очередь. И прокатился на этом… Он снова остановился прямо перед креслом Ноа, уставившись на него сверху вниз. Ноа поднял на него глаза, его лицо ничего не выражало, но Финн видел, как в глубине его зелёных глаз крутятся вопросы. — Это было отвратительно, — признался Финн, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Совсем не так, как у Фреда. Это было… жестоко, и дико трясло. И эта штука тупо… долбила меня. Ну, э-э-э… Очевидно, ведь её цель меня спихнуть, и всё же… — он неопределённо махнул рукой в сторону своего таза. — Я просто держался, и у меня… у меня, блин, мозг просто отключился. Он вышел из чата и улетел в отпуск. И знаешь куда? К… к тебе. Ноа замер. Даже не вздохнул. — К нам, — пробормотал Финн, наклоняясь ближе, опираясь ладонями на подлокотники кресла, словно заключая его в ловушку. — На этом тупом, фальшивом, силиконовом члене… всё, о чём я мог думать, это о настоящем. О твоём, и обо мне сверху. Потому что я это умею, понимаешь? Я езжу на тебе прекрасно, у меня это получается хорошо! Я… я… да, я прям требовательный. Я говорю сильнее и не останавливайся, а ты… ты слушаешь. Финн тяжело дышал, пока воспоминания, алкоголь и близость слились в один мощный коктейль. Щёки Ноа покрыл лёгкий, красивый румянец. Он не отводил взгляда, но его спокойствие дало трещину. — Финн… Ты невероятно пьян. — Феерически пьян, — согласился Финн, выпрямляясь; движение получилось очень неуклюжим. — Но я всё помню. Я сегодня оседлал эту штуку, Ноа-а. Большую, тупую, на глазах у всех! И это было ужасно. Это было позорно. А сейчас я здесь, и я хочу… — он запнулся. Уверенность прежняя на мгновение померкла, обнажив острую да жалкую потребность, которая светилась сквозь пелену алкоголя. — Я хочу чтобы всё было по-настоящему! Чтоб только между нами. Ну, между нами… Соитие… Секс… Всё хочу! Его повело в сторону. Клубный адреналин и признания сходили на нет, оставляя после себя лишь тяжёлую, свинцовую тяжесть алкоголя и такую сильную тоску, что она ощущалась физической болью. Вся суетливая и болтливая энергия исчезла, осталась чистая да неприкрытая жажда. Он не ждал ответа, никогда не ждал, когда становился таким — этим конкретным, голодным вариантом пьяного лузера. Логика и рассуждения давались с трудом, а желания были простыми. Желание это прямая линия. Он опустил руку, его движения были медленными, но уверенными, и взял Ноа за ладонь. Сжал слишком сильно, неуклюже. Потянул на себя. — Пойдём, — пробормотал он, весь прежний напор пропал. Остались лишь обрывки звуков. — В… Э… Вставай, я не… Я не спрашиваю. Ноа позволил поднять себя на ноги, его лицо выражало смесь потрясения, беспокойства и медленно пробуждающегося возбуждения, вызванного грубой и откровенной честностью Финна. Финн, используя обе руки для устойчивости, развернулся и повёл их, немного спотыкаясь, по короткому коридору в спальню. Он снова что-то говорил, но тише, не то чтобы рассказывал, а просто выпускал пар из котла своего разума. — Сказал Фреду… не отказался бы повторить… ещё раз, если они, конечно, не против… он смеялся… а я не шутил… я никогда не шучу об этом… не с тобой… Он распахнул дверь плечом. В комнате было темно, только отблески уличных огней рисовали полосы на смятом одеяле. Финн отпустил руку Ноа и повернулся к нему. В полумраке его лицо — сплошные тени и резкие, прекрасные черты, его глаза широко раскрыты. Руки Финна поднялись, пытаясь нащупать край футболки Ноа. С координацией были проблемы, в основном он просто мял ткань. — Это… снять. С… Сними короче! Хочу… тебя видеть. Хочу, чтоб не было как в том клубе. Хочу быть здесь на тебе. — Фи-и-инн, — снова произнёс Ноа. Его голос работал в качестве успокоительного, честно говоря. Он поймал запястья Финна, не чтобы остановить, а чтобы успокоить его суетливые и неуклюжие движения. Его прикосновение было тёплым и сильным. Ноа — якорь, всегда якорь. — Это всё очень мило, но ты едва стоишь на ногах. — И не хочу стоять, — пробормотал Финн, наклоняясь так, что его лоб коснулся плеча Ноа. Он глубоко вздохнул. — Хочу просто лечь на тебя, сука, зацеловать. Вот прям, бля… Целовать и целовать только бы твою мордашку! А потом… Хочу быть сверху. И хочу, бля, так хочу, чтобы ты не был нежным. Потому что я сегодня был на этом… и это было ужасно. И я хочу, чтобы ты напомнил, что такое настоящий член. Пожалуйста? Ноа поднял голову, пытаясь разглядеть чужие глаза в полумраке. Весь остроумный вид и ироничная отстранённость, что было искусно созданной личностью — всё сгорело, смыто водкой и унижением. Остался только Финн, обнажённый в своём желании — жаждущий, несвязный и до безумия честный Финн. Его Финн, в конце концов. — Хорошо? Ты же дашь мне это, да? Ты ведь скучал по мне не меньше, верно, Ноа? Дашь мне… з-забрать… забрать? То, что я хочу? Финн не просил разрешения, напротив, требовал повиновения. Так ему иногда нравилось, когда мир становился слишком шумным и фальшивым — создать свой мир, где было жарко и правдиво, где он задавал тон, где его тело могло говорить то, что слова не всегда могли выразить. Сейчас он двигался вперед, тянув Ноа к кровати с одержимой и непоколебимой решимостью, не терпящей возражений. Спойлер ночи был выжжен в каждом неловком да целеустремлённом жесте. Разговоры закончились. Теперь он всё покажет. В спальне царил застойный и прохладный воздух, пропитанный лёгким ароматом свежевыстиранного белья и тем самым дьявольски дорогим сандаловым деревом, которое так обожал Ноа. После потного и синтетического безумства клуба это место казалось почти святилищем. Финн не стал просить разрешения — да он никогда и не просил, когда доходил до такого состояния. Его руки неуклюжие, но настойчивые, без всякого надавили на плечи Ноа, пока задняя часть его коленей не упёрлась в край матраса, и тот, издав тихий вздох, плюхнулся на кровать. Финн стоял над ним, слегка покачиваясь — его силуэт заслонял полосатый свет, проникавший сквозь жалюзи. В тишине его дыхание звучало оглушительно громко. — Ты, — пробормотал Финн, указывая дрожащим пальцем прямо в лицо Ноа. — Ты… да, ты… просто стой здесь. И не двигайся! Ноа поднял взгляд. Его лицо сохраняло невозмутимое выражение, но в полумраке глаза казались тёмными от похоти омутами. — Финн, тебе нужно… — Тссс, — зашикал Финн, прикладывая палец к своим губам. Он немного промахнулся, задев подбородок. — Никаких разговоров. Сейчас говорю я. И все-е-е… Он принялся возиться со своим ремнём. Пряжка отчаянно громко зазвенела, пальцы не слушались. Глухое ворчание от раздражения заклокотало у него в горле. — Чёртова… штука… — Давай помогу, — тихо предложил Ноа. — Нет! — выпалил Финн слишком резко. В конце концов он справился, выдернул ремень из шлёвок и с глухим стуком бросил его на пол. Джинсы последовали за ним — он быстро стянул их с бёдер и, неуклюже переступив через них, остался стоять в одних боксёрах и измятой футболке, тяжело дыша. — Видишь? Я могу. Я всё могу сам. Он забрался на кровать, его колени утонули в одеяле, и пополз к Ноа, нависающему над ним, словно запирая в кольце своего тела. Его вес был неустойчивым да пугающе шатким. Вблизи от Финна пахло водкой и клубным потом — кисловатой ноткой под знакомым запахом одеколона. Отчаянные и расфокусирование глаза Финна лихорадочно блуждали по его лицу. — Ты думаешь, я сумасшедший? — безапелляционно спросил Финн, его горячее дыхание опаляло губы Ноа. — Я думаю, ты пьян, — мягко поправил Ноа, поднимая руки и кладя их на дрожащие бёдра Финна. — Одно и то же, — пробормотал Финн. А затем резко наклонился и поцеловал его. Было совсем не нежно — зубы давили грубо и неуклюже, оказывая присвоение, рождённое разочарованием и унизительным воспоминанием о прикосновении бездушного пластика, которое неотступно преследовало его воображение. Ноа на мгновение поддался, позволив Финну брать, а затем поменял правила игры, смягчая поцелуй, направляя его, пока лихорадочная энергия Финна не перешла в жалобный стон. Финн отстранился, тяжело дыша. — Я говорил, — выдохнул он, прижимаясь лбом ко лбу Ноа. — Я сказал им… что снова бы ос… осее… оседлал член. Но я имел в виду этот, да-да, только этот. Всегда только его выберу-у. — его руки вцепились в край футболки Ноа, дёргая. — Снять. Сними, сними, сними-и-и! Я хочу видеть всё. Ноа послушно подчинился, снял с себя футболку и отбросил её в сторону. В тусклом свете комнаты проступили бледные очертания его груди и плеч. Финн издал какой-то отчаянный звук, словно сорвавшийся из глубины горла; пальцы коснулись грудных мышц Ноа, скользнули по ключицам, будто он изучал их заново. — Живой, — прошептал Финн с нескрываемым благоговением. — Ты такой, блин, живой. Не розовый и не пластиковый. — его прикосновение опустилось ниже, к животу Ноа и поясу его спортивных штанов. — И это моё. Мой член, чтобы на нём кататься. Да? Самоконтроль Ноа начал давать трещину. Он чувствовал, как от Финна исходит волна жара вместе с сырым да неукротимым желанием. Это был очень мощный наркотик. — Да, Финн, лишь твой, — выдохнул Ноа, слово сорвалось с губ почти как уступка. Лицо Финна расплылось в победной и кривой улыбке. — Да. Да, он мой. Он зацепил пальцами пояс штанов Ноа и резко дёрнул вниз, одним быстрым движением стаскивая штаны вместе с боксёрами. Ноа приподнял бёдра, помогая ему, и в мгновение ока оказался совершенно обнажённым под ним. Финн уставился на него, его пьяный взгляд был напряжённым и почти благоговейным. — Так лучше, — наконец выдал он свой вердикт. Затем отполз назад, сев на бёдра Ноа, и стащил свои боксёры ровно настолько, чтобы освободить своего дружка. Он уже был твёрд — раскрасневшийся и нетерпеливый член заставлял на себя обратить внимание. Вид Ноа, лежащего под ним и смотрящего на него полуприкрытым и томным взглядом, послал новую волну собственнического жара прямо в центр члена Финна. Это давало ему власть. Это был контроль не грубого и насмешливого толчка машины, а добровольное подчинение человека под ним. Он неуклюже плюнул себе в ладонь — грубый, но практичный жест — и провёл рукой вниз, смазывая себя, прежде чем схватить член Ноа. Хватка была совсем не стабильной — то слишком сильной, то чересчур слабой. Дыхание Ноа сбилось, бёдра непроизвольно дёрнулись. — Финн… подожди, давай… — Я сам, — упрямо заявил Финн, нахмурившись от концентрации. — Я знаю, как это делается. Я в этом хорош. Я лучший в этом деле. Он подстроился, головка члена Ноа коснулась его отверстия. Он был напряжён, не готов, но алкоголь стирал границы боли, превращая её в резкое, желанное жжение. С хриплым стоном сквозь стиснутые зубы он начал опускаться. — Чёрт! Это было чересчур быстро. Он замер на полпути, а его тело задрожало. Слезы напряжения защипали глаза. Унижение из клуба нахлынуло с новой силой — чувство беспомощности и зависимости от тупой машины. Нет. Не здесь. Тело Финна вмиг сломалось, резко и грубо признавая поражение, опускаясь полностью сдавленным и безвоздушным всхлипом. Звук был полон шока, лишённый какой-либо логики или связности. Его спина выгнулась, голова запрокинулась резко назад, рот приоткрылся. Долгую секунду он просто дрожал, пригвождённый этим ощущением, чувствуя растяжение, жжение и оглушающую реальность происходящего. Этот механический аттракцион был скорее жестокой пародией. Это было по-настоящему обжигающе и совершенно. Он попытался что-то сказать, объяснить разницу, но его мозг вдруг замкнуло, как электрическую цепь. Вырвался наружу лишь прерывистый вздох. — Я… это… ты… Ноа смотрел на него снизу вверх, его дыхание вырывалось короткими толчками. Вид Финна — совершенно сломленного, пьяного от водки и ощущений, потерявшего дар речи — пробудил что-то тёмное и голодное у него под рёбрами. Вся его осторожная сдержанность, всё терпеливое ожидание растаяло в горячей и собственнической тягучести. Ему это нравилось. Он любил это. Финн, сведённый к чистой ответной реакции, оголённый провод желания. Руки Ноа, всё ещё державшие бёдра Финна, сжались с большей силой. Он не двигался, позволяя Финну прочувствовать каждый сантиметр тела другого, тонуть в этом неподвижном омуте. — Посмотри на себя, — прошептал Ноа низким, хриплым голосом, словно рассекая туман. В нём не было и капли нежности. Это было его признание. — Ты даже не можешь выдавить из себя ни слова, верно? Только жалкие звуки. Финн всхлипнул, издавая истошный и еле слышный звук. Он попытался покачать головой, выразить протест, но тело предало его, сжимаясь вокруг тела Ноа в беспомощной и непрерывной пульсации. — Видишь? — прорычал Ноа с жестокой улыбкой. Он сделал едва заметный толчок снизу вверх, словно соблазняя. Тело Финна вздрогнуло, и он простонал сломанно и мелодично, сорвавшись после в хрип. — Это всё, что ты сейчас из себя представляешь, — продолжал Ноа, его шёпот вплетался в обрывистое дыхание Финна. — Ужасный, пьяный беспорядок, который принимает мой член. Это вся суть твоего существования. Ты хотел его оседлать всё время? Так делай это правильно. Покажи мне, как сильно это нужно было тебе после дрянного клубного дерьма. Эти слова грязные и конкретные медленно проникали в пропитанный алкоголем разум Финна. Это не были оскорбления; это было своего рода разрешение и роль для его стыда. Он начал двигаться неуклюже, покачиваясь, пытаясь найти трение. Каждый толчок вызывал у него новый обрывок стона. — Ноа… я… не могу… это… это какое-то наваждение… — Не можешь что? — подстрекал Ноа, его самообладание окончательно разрушалось. Он снова с силой толкнулся тазом вверх, попав прямо в ту точку, от которой у Финна потемнело в глазах. Финн потерял равновесие и повалился вперёд, упираясь руками в грудь Ноа. Его лицо уткнулось в изгиб шеи, стоны были горячими и влажными на его коже. — Слишком… слишком сильно. — Этого даже мало, — поправил Ноа, его голос опустился до почти греховного шёпота прямо у уха Финна. Одна рука скользнула с его бедра вверх по мокрой от пота спине, крепко прижимая его к себе. Влажный и мучительный звук издался из уст Финна. Грязные слова сработали как катализатор, словно бензин, плеснувший в огонь его безумия. Его бёдра перестали двигаться ритмично, перейдя в тихие судорожные подёргивания. — Я… того, что в клубе, не хотел… хотел… хотел, что бы это был ты… хотел, чтобы ты… — Чтобы я что? — Ноа вцепился пальцами во влажные волосы Финна, оттягивая его голову назад ровно настолько, чтобы заставить его посмотреть в глаза. Глаза Финна были почти стеклянными, зрачки расширены от наслаждения, а слезы прочертили дорожки сквозь пот на его висках. — Чтобы я отымел тебя правильно? Напомнил тебе, кому ты принадлежишь? Ты думаешь, я не знаю, что тебе нужно? Думаешь, я не представлял тебя именно таким, очень громким, глупым и моим, пока ты был снаружи и устраивал этот свой спектакль? Он подчёркивал каждый вопрос резким движением бёдер, входя в Финна с силой, выбивавшей воздух из их обоих. Каркас кровати глухо бился о стенку. Финн уже не способен был членораздельно говорить. Его ответы превратились в мелодию развала и похоти. — Да-а-а! — он тянул это слово, растворяя его в долгом, дрожащем стоне. Он шептал отрывки фраз. — Так глубоко… охватывает… извини, извини, это так хорошо… хорошо… позволь… позволь! — Чего ты просишь? — прорычал Ноа, двигаясь с той отдачей, не гонясь за своей развязкой, подпитываемым разорённым телом под собой. Он крепче сжал рукой влажную от пота спину Финна, ближе прижимая его к себе. — Ты даже сказать этого не можешь, настолько мозг от пошлостей сгорел. Это то, чего ты и хотел? Чтобы тебя трахнули до бесчувствия? Скажи это. Финн отчаянно кивнул головой, пока слюна блестела на его подбородке. Он был близок к экстазу, очень близок, и внутреннее напряжение завивалось всё тугим и невыносимым кольцом. — Ноа, я…! — Давай, — приказал Ноа одновременно яростным и решительным шёпотом. — Кончи для меня, любимый. Пусть завтра ты всё это почувствуешь уже на трезвую голову. Эти извращённые и доминантные рамки оборвали последнюю нить рассудка — тело Финна свело в судорожной и изгибающейся конвульсии. Из горла сорвался воющий хрип, когда он кончил между их животами. Комната погрузилась в тяжёлую тишину, нарушаемую лишь звуками их дыхания. Финн полностью обмяк, превратившись в слабое и дрожащее существо. Он ткнулся носом в шею Ноа, его губы двигались по солёной от пота коже. Он попытался придумать осмысленную фразу — сказать о напитке, о клубе… Но выходило лишь бессвязное бормотание. — Настоящий… Ты… настоящий. Хорошо, так хорошо. Рука скользнула по шёлковистым и влажным от пота волосам. Ноа поцеловал Финна в висок. Он знал с уверенностью, что Финн снова возжаждет этого унижения и этих грязных слов. Но чуть позже. — Я знаю.