Вдоль по венам
22 января 2026 г., 23:58
You say that you hate me
But tell me shit nobody knows
Внутренний мир Дазай Осаму соткан из пустоты, и там больше нет ничего, кроме всепоглощающей черноты, диктующей свои условия для выживания на каждодневной основе. Внешне, конечно, это никак не показывается: выдающийся эспер из Портовой Мафии, чьё тело покрыто бинтами вплоть от правого глаза, пока под левым, аккурат у щеки ближе ко рту, налеплен криво-косо на ножевое пластырь, до кончиков пальцев рук, привычно стискивающих пистолет подрагивающими ладонями из-за отдачи выстрела несколько секунд назад. Девчонка-убийца, на чьей совести бесчисленное множество жертв в восемнадцать. А с виду тянет на обычную школьницу, в чьей внешности идеально всё: от накинутого на узкие плечи чёрного плаща, струящегося по телу в качестве своеобразной брони, защищающей и одновременно демонстрирующей круг принадлежности и близость к Огаю Мори (у кого весь гардероб, по словам Накахары, та нагло «пиздит», а не «просто одалживает погонять на время») до лёгкой растрёпанности на голове, из-за которой глаза — самые обычные, карие — смотрят на мир из-под рваной шторки с лёгким прищуром и видят вокруг себя сквозь полуприкрытые веки распластанный труп человека в луже крови, начинённый девятым калибром, чтоб уж наверняка смерть наступила мгновенно и мучительно, как втайне нравится Осаму всего лишь немного. Но вслух она никогда этого не скажет: незачем портить так долго создаваемый имидж никому не нужной, ей особенно, правдой. Что в ней хорошего? Правильно, ничего. Правда стоит дорого, а эту цену приходится и без разговоров выплачивать изо дня в день и ощущать себя настолько изломанной куклой, что дёрни за подвязанную к конечностями ниточку и останешься без головы — оторвётся с хлынувшим речным потоком алой крови из перерезанной сонной артерии, но спасать уже будет слишком поздно. Это тело, такое непропорциональное, жалкое и нелепое, не заслуживает того, чтобы над ним тряслись и носились как с писанной торбой, — Осаму порой наблюдает непроизвольно сквозь пелену слёз и с плавающим за пределами головы сознанием, как это делает Мори, над преемницей и главой Исполнительного комитета суетясь, словно ему есть до этого дело и он искренне обеспокоен происходящим внутри неё, но в силу специализации помочь ничем не может, а просто так под эту броню Дазая не пробиться и не обжечься лавой. Есть, в том-то и дело; ему всегда было не всё равно, и она это знает, но не принимает за чистую монету. Однако чувствует себя до приступообразного кашля и подавляемого вопля мерзко, стоит лишь ощутить привычные касания хирургической иглы, стягивающей специальными нитями разрезанную поперёк кожу, услышать тихие бормотания, ласкающие уши мотивом колыбельной, пока Мори на автомате зашивает незапланированные последствия акта селфхарма, бинтует аккуратно и напоследок накрывает одеялом после всех ненавистных этапов дезинфекции и обработки медицинского инструментария. Губы на своём взмокшем лбу добивают окончательно, толкая туда, откуда невозможно выплыть без посторонней помощи, но Дазай в такие моменты просто падает и не раскрывает крылья в полёте в бездну, потому что сил не остаётся ни на что. Боль всегда ненавистна, боль всегда неприятна, но худо-бедно возвращает в реальность и разочаровывает осознанием: надо было всё же резать вдоль по венам и тогда проблем бы не было ни у кого из-за неё. Переёбывает конкретно, хочется кричать и просто исчезнуть, пустота скрутит судорогой и ломкой прямо под сердцем, спрыснув перикард ядом белладонны. А Огай на каждый приглушённый всхлип в своё плечо улыбается слишком понимающе, что даже горько, по-отечески гладит растрёпанное каштановое каре и даёт время отлежаться, хоть и понимает, что слова вновь улетят в никуда. Осаму никогда не воспользуется этим и сразу же поскачет искать новые приключения на причинное место, вляпываться в проблемы и всё это снова закончится либо больничной палатой и перепуганным Рюноске Акутагавой, обнаружившим изломанное тело своей семпай где-то в глубине Порта, либо тихой истерикой под боком у Огая Мори, на любые предложения помочь отшутится, как будто всё действительно хорошо, и всё повторится вновь. Замкнутый круг, мёртвая петля, и Осаму Дазай такое же воплощение живого трупа, из кого силы высасывает пустота не только после использования способности, но и просто изо дня в день, если не держать её в узде, что даётся тяжело и не менее болезненно. И проще тогда вообще о ней не думать, пустить на самотёк и спокойно найти своё кладбище на пирсе среди обломков таких же разбитых кораблей и чьих-то надежд, в том числе и её собственных. Какое оно, счастливое будущее? Без рек крови на руках, ни своей, ни чужой. Без тренировок до седьмого пота, без липнувших к коже мерзопакостных конечностей пустоты, берущей разум под контроль, заставляя улыбаться шире положенного при отмене способности очередного несчастного эспера, кому просто не повезло попасться ей под руку. Тихо радоваться до тех пор, пока не скрутит судорогой суставы, в сердце не заскачет бешеным кроликом под прицелом пасти гадюки, и с этим надо что-то делать в срочном порядке, и кроме как справляться «как обычно» Осаму другой альтернативы не видит. Или просто не хочет видеть и признавать, что можно поступать по-другому без вреда для себя и беспокойства окружающих, кажущегося показным и равнодушным. Коё Озаки, например, своей неприязни к ней не скрывает, и это добавляет ей баллов за честность, но делает ли легче — очень сомнительно. В этом всё равно нет никакого смысла, он помножен на ноль и разделён бесконечной пропастью между ней и этими многочисленными людьми, в чьих сердцах есть всё, но никак не простое понимание: пустота поглощает её, раздирает плоть ядовитым клыками по дюймам без анестезии, стискивая когтистыми лапами трахею до кровохарканья и гипервентиляции, и это невыносимо больно; это то, что нужно забросить в долгий ящик, игнорировать и забыть как о страшном сне, но не получается привыкнуть за все годы к мерзкому ощущению, танцующему танго на костях кинжальным лезвием до трясучки. Больно. Это убивает зародыши адекватности ещё до их рождения в черепной коробке. Так действительно проще для всех, так просто правильно: прятаться под масками и натянутыми улыбками, глушить эту пустоту всячески и не сойти с ума от третьей бутылки саке, после которой уже думать нечем. Голова становится просто пустой и ватной, отключив мозги попавшим в кровь высоким градусом химии, ноги волочатся по полу будто бы сами, а может и поддерживает кто — некому по факту протягивать руку помощи — уже неважно и давно значения не имеет, если Осаму ничего вокруг себя не видит и даже не осознаёт, что, возможно, когда-нибудь нарвётся на хорошую драку и не выйдет из неё победительницей. Тогда Мори точно перестанет пытаться найти выход и просто выкинет её с должности главы Исполнительного комитета, а может, вообще из самой организации, посчитав её бесполезным куском мусора, кем она себя считает и без этого, несмотря на гениальные мозги, выдающийся склад ума и всегда срабатывающие планы операций, кроме тех, что под грифом «Умереть в рассвете сил без боли» — они всегда проваливаются. Пустота не даёт отправиться в загробный мир, удерживая в настоящем. И сколько бы ни было попыток покончить со всем раз и навсегда, сколько бы ни было проглочено таблеток или совершено прыжков с высоты птичьего полёта, всегда приходило спасение. Хождение по грани прекращалось, а возвращение в сознание сопровождалось головокружением и тяжёлым вздохом с налётом безвыходности: не вышло снова. Какая это стадия принятия неизбежного, если всё вокруг до сих пор пропитанный кровью театр абсурда, собственное желание жить нормально плавает на глубине Марианской впадины после десятой попытки безболезненного суицида за месяц, выпотрошенные заживо внутренности на дне фаянсового друга покоятся по пятницам или утром субботы, и в целом ничего такого сверхъестественного для Осаму Дазай. Никто больше не удивится, обнаруживая её полупьяной, распластанной на полу в холле морской звездой, — привычное явление, на какое можно закрыть глаза и пожать плечами, сетуя на юношеский максимализм, склонность к бунту и странностям Неполноценной. «На то ведь она такая особенная, ходящая в любимчиках босса, жаждет внимания и не знает больше способов привлечь его к своей наглой персоне». «Малолетняя потаскуха» «Уродина в бинтах». «Когда она уже сдохнет?» «Без неё было бы лучше». Так ведь судачат о ней некоторые старшие члены организации и не скрывают своего презрения к одарённой, держащей в страхе многих своей способностью, не похожей ни на одну другую в мире. Осаму слышит это часто, но не реагирует бурно, посчитав, что улыбки и какой-нибудь шутки, но с намёком на предупреждение не открывать свой рот почём зря, более чем достаточно для ограждения себя от злых языков, чей плюс только в том, что на них легко отыграться, напугать и пощекотать нервишки, тем самым подняв себе убитое настроение и испортив к себе отношения ещё больше. И не то чтобы приходится об этом жалеть, совсем наоборот: так лишние люди отсеиваются, в соотношении с одиночеством исчезая из жизни в полтора раза чаще, чем там появляется кто-то новый и хотя бы способный выносить её болтовню дольше двадцати минут. Разговаривать Осаму на разные темы любит, не брезгует блеснуть умом и показать эрудированность, ведь не зря вундеркинд, хотя так и не скажешь, что «такая распиздяйка читает что-то кроме «Пособия по самоубийствам». Сказанное Накахарой Чуей не задевает, как и положено. Всё, связанное с рыжей лисицей, вообще не трогает Осаму, но мозги выносит со скоростью света при виде бледного лица с правильными чертами, идеального, лишённого недостатков, за исключением ледяного голубоглазого прищура, грозящегося проделать дыру в затылке наподобие тех, что у носительницы Смутной Печали в почерневших лёгких появляются трижды в день уже в качестве ритуала после встречи с Дазай. Не трогает. Вообще. Никак и никогда. Осаму просто нравится Чую бесить и выводить из себя, взыграв на чужой проблеме с гневом и управлении гравитацией. И ей до безобразия весело наблюдать за алеющими кончиками ушей с проколотыми мочками в трех местах на каждом, торчащих из-под шляпы, за стиснутыми кулаками, хранящими в себе недюжинную силу, за раздражённым топаньем изящных ног в узких чёрных брюках, делающих Накахару визуально выше. Дазай всё ещё получает по шее за шутки про рост и отправляется пинком на встречу с каменной кладкой стены и не удивляется, что это происходит вновь. Ну вот не умеет она держаться спокойно в присутствии Чуи и не поддеть её, получая странное удовольствие от посягательств напарницы надавать ей лещей и пощёчин, заткнуть выбитыми зубами или разбить череп любым тупым предметом в пределах досягаемости. Было бы прекрасно со стороны наблюдать за вытекающим из твоей черепушки содержимым, — пустота обычно бормочет, лаская слух проникновенным чарующим голосом и в голове выдаёт оперы длиной с главную Токийскую магистраль на родном языке. А вот это уже не весело — это до сблёва лёгких отрезвляет не хуже пощёчины и перекручивает за грудиной то, что нормальные люди называют сердцем, в спираль. По одному из странных жизненных сценариев, расписанных на Небесах чёрт знает кем и для чего, в присутствии Чуи к горлу подкатывает знакомая тошнота и дыхание застревает в глотке. Сплюнув кровь под ноги и вытерев уголки рта, Осаму на трясущихся ногах сползает вниз и откидывает голову назад. Дышать становится труднее, и не было бы так противно и тошно, не будь желудок полноценно пустым и не сиди здесь рыжей бестии, в чьём присутствии одновременно ищутся минусы, коих в соотношении с плюсами всё же меньше. Ноги становятся ватными, Осаму к стене тянется в поиске точки опоры, но находит только скольжение ладони и сопротивление силе притяжения, тянущей к земле. Надо было надеть что-то темнее, а сейчас на серых спортивных штанах комья грязи, что обволакивает пальцы, стоит им коснуться влажной поверхности и увязнуть там. Противно и мерзко, на озадаченное «Ты в порядке, скумбрия?» глаза закатываются сами собой в надежде, что наизнанку не вывернет прямо сейчас и удастся подняться на ноги без проблем. Но тело непослушное и ватное, тяжёлое и ощущается чужим в тот момент, когда ни разу не красиво Осаму скручивает, благо успевает отвернуть голову в другую сторону, явив свету содержимое желудка — целое ничего, за исключением не переваренного спирта и поджелудочного сока, и поэтому так особенно горько и склизко. Ну кто же пьёт на голодный желудок и даже не закусывает… Чуя, на удивление, не морщится и не отходит в сторону. Лишь косится бесстыжими голубыми озёрами, в которых среди коктейля из самых разных эмоций удаётся вычленить искреннее беспокойство за горе-напарницу. Она же не дура, она замечает, что с Дазай что-то не так, раз на протяжении всей зачистки крыс на территории давно не работающего завода от бинтованной мумии не прозвучало ни одной сальной шуточки про её ноги, которые не грех не закинуть на плечо и не откусить от ляжек лакомый кусочек, в обычные дни заставляющие чуть ли не пар из ушей извергать на подобную наглость и раздавать пинки как свежие роллы под заливистый хохот Неполноценной, сейчас больше похожей на живой труп или что-то близкое к нему. — Ты вообще ешь? — этот вопрос не должен был срываться с губ так легко, и Чуя просто не успевает прикусить язык, благо под краями шляпы не видно истинного выражения лица. — Одна кожа да кости, скумбрия. Хотя что в нём такого? Он закономерен: Осаму неестественно худая для своей комплекции и весит меньше нормы, судя по тем отчётам, какие Чуя подсмотрела в кабинете Огая и знает давно — у напарницы очевидный недобор веса, недостаток полезных веществ в организме в силу отсутствия поступления пищи в желудок, раз её штормит, и явные проблемы с анализами, а также проступающие под свободной рубашкой рёбра, какие можно с лёгкостью пересчитать. Если надавить на кожу, Накахара уверена, каждое из них врежется в кончики пальцев и поразит своей остротой. — Оу, Чиби беспокоится обо мне? Как это мило. — Голос Осаму сейчас представляет собой предсмертное карканье старого ворона. Накахара наблюдает за тонкой струйкой крови, что катится по острому подбородку и исчезает под воротом и бинтами на шее, и шумный вздох слетает с губ сам собой. — Заткнись, мумия. Себе же хуже делаешь. — Вот не любишь ты меня, Чу-у-уя. Какая же она идиотка. — Осаму, пожалуйста. — С тяжёлым вздохом собственная рука будто против воли касается чужой макушки, зарывается в каштановые пряди, ощущающиеся на удивление мягкими и рассыпчатыми, как шёлк скользит между фалангами. Даже не секутся, чёрт. — Закрой-ка нахрен свой рот, пока я тебя землёй не накормила. Даже не хочется пробовать, и затея эта кажется дурацкой и такой невыносимой самой по себе, но Чуя нарочито небрежно расстёгивает её чёрный плащ, кажущийся куда больше и на узких плечах державшийся за счёт перетянутых в четыре раза утяжек. Для этого приходится склониться над ней ещё ниже, игнорируя взгляд карих радужек в расфокусе, плавающий по пространству в приглушённом освещении из-за закатных лучей уходящего солнца, отчего зрачки кажутся широкими, как под наркотиками, проскользнуть ладонями под смятую ткань, отодвинутую в сторону, и наткнуться на знакомые бинты. Под которыми порезов разной степени свежести достаточно много, чтобы обжечься, но так и не отдёрнуть руку: сквозь рубцы, что рассекают кожу вдоль и поперёк бугристыми линиями, читается вся подноготная Осаму Дазай, рассказывающая о ней больше, чем то могут сделать слова, так никогда и не произнесённые ею. Она же Неполноценная, не человек даже, и эспером можно назвать с натяжкой. Так лишь, пушечное мясо и ненавидимая людьми «шлюха с недостатком внимания», предпочитающая мужчинам близость с женщиной, чаю — сакэ, а чтению классики — «Пособие по самоубийствам», без которой её нельзя застать где-либо. Чуя знает это тоже не понаслышке и ловит её после очередного собрания в тренировочном зале, где вместо силовых та читает одни и те же страницы по сотому кругу, лёжа на мате, откуда ту даже спихивать жалко и прерывать занятие, хоть и по плану они должны отрабатывать удары по груше или друг по другу. Такая Осаму — тихая, погружённая в знакомые строки, спокойная, без своих искромётных шуточек — непривычная, мягкая, так и притягивает к себе взгляд и заставляет что-то трепетать внутри (только не сердце, пожалуйста), а сейчас тут нет ничего хорошего и правильного. Изломанное тело Осаму в собственных мыслях и скрюченная фигурка перед ней сейчас — две крайности с ассиметричными гранями возможного, параллели, которым никогда нельзя было пересекаться. В жизни Чуи Накахары многочисленное число трупов, случайных и не очень, но ни один из них не вызывает в ней того самого настоящего эмоционального всплеска, как это бывает с Осаму, кого в шестнадцать приходится собственными руками доставать из петли, промывать желудок при передозировке снотворными в надежде той уснуть и не проснуться, и молиться, будучи атеисткой, всем известным богам, чтобы эта ненормальная выжила и не смотрела пустыми глазами, в которых ни света, ни задорных искорок, ни детской непосредственности, — лишь тьма и пустота, и вкупе с натянутой болезненной улыбкой это напоминает куклу. Бездушную, живую, наделённую ясным разумом и подвижной плотью, но безнадёжно пустую игрушку, которой пользуются многие, забывая о наличии болевого порога и возможных проблемах, выбрасывают за ненужностью после эксплуатации на помойку и забывают о ней, словно таковой никогда не существовало, и даже не представляют, что этими действиями забивают гвозди в крышку чужого гроба, с каждым ударом приближая к моральному разложению. Пустота выедает Осаму изнутри, впрыскивая внутривенно яд вместе с той отравой, что так любит заливать в себя эта дура и ловить вертолёты, наивно полагая, что это заглушит коварные речи кровожадного монстра. Нет. Не заглушит. Только навредит, и отказываться от еды в её случае тоже не выход из ситуации. Дура, Осаму реальная дура, и это не лечится. Чуе даже не нужно использовать способность и менять гравитацию, чтобы поднять её на руки и убедиться в который раз в своей правоте. Легче лёгкого, не ощущается даже, а у Осаму едет крыша и вообще ничего святого в голове нет. Перед ней — чёртова эстетика, размытая, как софт-гранж девяностых, и за такие мысли ей сейчас себя как никогда хочется удавить. Не стоит оно того. Чуя не должна быть такой доброй и обходительной, пусть это всего лишь необходимость и вынужденная помощь. Она бы сейчас, будь в здравом уме, точно бы ляпнула о её красоте и даже не соврала: рыжая лисица идеальна в своей грубой манере и силе, заставляющей ноги подкашиваться во всех возможных смыслах и невольно ощутить себя слабой; рассказала о том, как ей её присутствие «немного» нравится и другой такой напарник ей просто не нужен: Чуи хватает с головой, и тут напрашивается очередная шутка про рост и возможную экзекуцию. Осаму краем глаза косится на острый подбородок, так близко находящийся, аж можно на нём разглядеть бледную россыпь веснушек, подавляет агрессивного на касания монстра, как обычно, и укладывает голову на плечо, тут же втянув носом дивную смесь, ударяющую по рецепторам апельсиновыми духами с нотками табака и пороха. Жар чужого тела просачивается даже сквозь плащ, однако шутка про горячую Накахару не срывается с языка: она немного умеет думать, а сейчас просто не может и двух слов связать. Какая это степень сумасшествия? Может, таблетки из аптечки Мори всё же были лишними? А Накахара невольно на несколько секунд разглядывает рассыпанные по цианотичному покрову родинки на впалых скулах, подмечая нездоровую бледность и закатившиеся глаза — Осаму всё же теряет сознание, буркнув что-то невнятное про горячую кровь. Но важно ли это — вряд ли. Чертыхнувшись сквозь стиснутые зубы, Чуя перехватывает её под коленями одной рукой, пальцами второй скользя по плечам максимально осторожно, дабы голова сильно не болталась из-за темпа ходьбы, притянув ближе. Дура. Идиотка и сука, действующая на чужие нервы, и она бы с превеликим удовольствием бросила её здесь на растерзание Мори и лекции Коё, сравнимые с пытками на каком-то там кругу Ада из произведения Данте. Но она не такая жестокая и отыграется как-нибудь за все выпитые соки по-другому, найдёт способ изощрённо затянуть на перебинтованной шее удавку и умертвить эту пустоту в ней. Её просто надо заполнить, но как и чем — вопрос, требующий срочного ответа, которого не существует. Он так и висит невысказанным облаком в воздухе, следует всю дорогу тенью, или, может, это просто Кью сопровождает с небольшого расстояния и вовсе не собирается нападать, объявив хрупкое перемирие при условии, что Глава не посадит её в тюрьму за поведение. Вот уж кто действительно с виду милый ребёнок, а внутри — монстр, убивающий путём завладения разумом через убийство игрушечной куклы, на месте глаз которой стоят большие пуговицы, а рот зашит вкривь и вкось. Жуткое дитё. Чую невольно передергивает, она будто видит знакомые зрачки в черноте детских глаз, выглядывающих из-за одинокого уличного фонаря, отчего голова Осаму прижимается ближе, зарываясь носом в основание шеи. И как тут не умилиться? Осаму кажется милой и безобидной, но только пока спит и не открывает рот. От подобной близости тело наливается странным теплом, уравновешивающим жар её собственного. Смутная Печаль — это не просто убивающая хозяина способность, это проклятие, пульсирующее по венам жидким огнём, и Дазай умело своей способностью приводит показатели в норму даже в тех случаях, когда находится без сознания, и за это Чуя ей благодарна по гроб жизни. Если бы не Неполноценная, если бы не эти перебинтованные руки, удерживающие от хождения за край при использовании Порчи, Чуя давно бы кормила разорванной большим взрывом плотью и кишками рыбёшек в заливе. Но Осаму всё равно бестолочь, заслуживающая самых страшных проклятий за своё поганое поведение, свой поганый язык и за то, что просто ведёт себя так, будто всем на неё всё равно. Будто специально не видит и даёт пустоте завладеть разумом и сердцем, что есть те, кто готов землю зубами грызть, но не дать ей провалиться в бездну и утонуть в болоте из самокопания и психотравмах. Придурочная, блядь. — Когда очнёшься, я лично отправлю тебя в ад, скумбрия. — Шипит, не сдержавшись, Чуя, подцепляя растрёпанный ёжик волос на затылке и от души за него дёргая, получив в отместку осоловелую улыбку и выдох в шею. Проснулась, псина бродячая. — Чу-у-уя. — Тянет Осаму не совсем осознанно, слегка хрипловатыми нотками окутывая кожу и заставляя замереть на месте с этой ношей на руках. — Запылала ко мне внезапной привязанностью? — И протягивает руку к выбившимся из-под растрёпанного пучка локонам. — Хуйни не неси. Глаз дёргается, Чуя фыркает, закатив радужки под веки, но не отпихивает, даже не думав ронять на тротуар и позволять добираться своим ходом, раз уж очнулась. — Ну меня же несёшь. — Продолжает гнать свою линию Дазай. И глаза у неё пустые, по-прежнему мёртвые, неестественные, среди ржаных колосьев гуляет пожирающий всё на своем пути смерч. — Ты — это другое, не хуйня, Осаму, не еби мне мозг, ну бога ради, пожалуйста. Дазай улыбается уже более осознанно, на последнем сказанном из уст Чуи брови приподнимаются, теряясь за чёлкой, однако в груди расцветает знакомое тепло. Впервые за всё время под веками кружатся звёзды и лопаются пузырьки шампанского вместо тех, что наполнены водкой и в них на сверхзвуковой летят пули из родного Глока, пока осколки разлетаются по-киношному, впиваются в кожу и застревают там вместе с гноем и пустыми сожалениями. О том, что губы Чуи мягкие, а кожа под пальцами как шёлк и мрамор в одном флаконе, Осаму поразмыслит на досуге. О том, что поцелуй этот спонтанный, несколько нелепый оттого, что она по-прежнему висит на напарнице, обнимая за шею, и всё это на пустой улице под единственным горящим фонарём, вокруг которого полукругом летают ночные бабочки и ударяются крыльями о раскалённую лампу. О том, как всё же приятно поддаваться ловким пальцам Накахары и постанывать в губы, отвечая на кусачий поцелуй чисто из вредности. Осаму знает это не понаслышке и верит, что узнает это ещё тысячу раз, а Чуя ни за что не разомкнёт кольца рук, находясь в которых Дазай чувствует себя наконец-то в безопасности.
