Умирать нужно правильно

      В дни, когда мир совсем тяжело грузил собой плечи, Чонвон знал, что к нему совсем скоро прибудет тот, кто произведёт «сброс». Память, чувства, эмоции — всё, что скопилось за этот период, умрёт, станет водой или воздухом. Чем-то извне. Тем, что больше не ощущается как проблема.       И так было всегда.       И Чонвон надеется, что так будет всегда.       Потому что каждый раз, когда тело ломит от дискомфорта, а голова напряжена из-за ощущения собственной беспомощности — приходит Хосок. Приходит и решает все проблемы.       Не потому что Чонвон тот, кто способен дать взамен больше, чем другие. Потому что Чонвон отдаёт за это всё, что может отдать. Он отдаёт себя.       Ян ни разу не спросил о тату, что обвивают руки. Ни разу не залез в интернет, чтобы узнать хоть какую-то сводку о криминале и прочем. Он не пытался узнать — откуда столько денег у человека, который явно не может работать там, где такие деньги «обычные» люди зарабатывают.       Чонвон не лез никуда. Ни в кошелёк, ни в душу. Но иногда, под покровом ночи, под жаром после поцелуев и укусов — он мечтал: стать тем, кому доверят истину.       Возможно ли это? Стать надёжным звеном. Стать опорой. Стать тем, к кому лежит сердце того, кто с жестокостью тянет за волосы на себя, заставляя сменить положение с неудобного на самое неудобное из возможных.       Ни разу ещё не было между ними диалога больше, чем в пять предложений. Потому что Чонвон глупый и незрелый, а Хосок молчаливый даже в сексе. Временами они не говорят вовсе. Чон может легко лепить позы из Чонвона собственными руками. А Ян никогда не бывает против.       У стены, на полу, на коленях, на спине, боком, на весу, со спины, со связанными руками, с давлением на шею, со шлепками, без стимуляции...       Чонвон ни разу не кончал тогда, когда хотел. Хосок умеючи обводил его вокруг пальца и позволял утонуть в оргазме только лишь спустя время. Долгое время. Пару раз Ян отключался до. И утром находил себя одним в квартире. Только в денежной стопке на тумбе — была сумма чуть больше, чем обычно.       И опять же, подобная тема с оплатой за секс — ладно. Это удобно им обоим. Это не приносит им лишних неудобств. Это не делает их уязвимее. Это не-       Первый кровавый кашель заставляет разжать руку, что удерживала кружку с горячим чаем. Кипяток разлился по коже бёдер. Кровь во рту осталась послевкусием, а после смылась слезами боли.       Ожог был большим, но не тяжёлым. Пройдёт. Постепенно. С болью. Со слезами. Пройдёт.       Но что делать с взявшимся из неоткуда кашлем? Может Чонвон чем-то заразился? Одногруппники его не кашляли, но никто не отменяет переносчиков с иммунитетом.       — Стой, — руки упираются в грудь Хосока. Предостережение.       Сказать, что ты кашляешь кровью — страшно. Поэтому Чонвон указывает на ожоги на бёдрах. Демонстрирует красноту и боль.       Чон отступает. Выходит из квартиры. Возвращается со звонком в дверь и пакетом на коврике перед дверью — мази, обезболивающие, дорогие средства для восстановления кожи, чтобы не оставалось шрамов. Это забота или желание привести дорогую безвольную игрушку в порядок?       Его нет неделю. Мазь помогла от ожога. Но вот кашель не прекращался ни на секунду. Ян не высыпался, его тело ломило и знобило.       В начале новой недели Чон появился на пороге вновь. И вновь ладони упёрлись в грудь. Но говорить Чонвону было нечего. Он не имел причин отказывать. Именно поэтому руки ослабли, а тело продалось навстречу.       Его отняли от пола, не дали больше дышать. Губы пожирали губы. Зубы впивались в кожу шеи и под ключице, оставляя большие уродливые пятна-бутоны.       Голод — это страшная сила. Она сносит человеческие принципы, вырывает с корнем самые адекватные мысли, подселяя сумасшествие.       И пока Чонвон скулит в подушку, срывая и так еле живые после кашля связки, Хосок им наслаждается, смакует, обнимает со спины до хруста в рёбрах.       И пока низ живота сводит судорогами, Чонвон скулит и пытается подтянуться рукой к себе. Вниз. Коснуться, чтобы кончить, чтобы побыстрее ощутить разрядку, которая а любом случае доведёт до белого шума перед глазами...       Кашель вновь вырывается. Болезненно. С надрывом. Тело содрогается и рот заполняется кровью. Сгустком.       А внутри — бутон. Небольшой. Похож на маленький камешек. Но если рассмотреть — будет видно, что это отголосок ранней весны — комочек ландышевого цветочка.       Чонвон всхлипывает и выпадает. Из мира. Из времени. Из пространства.       Утро наступает с болью в горле и между ног. Низ живота тянет, а вот горло болит остро. Так, словно Чонвона долго-долго душили.       Денег на тумбе нет. Ужас наполняет дрожью. Чонвон со скулежом выпутывается из одеяла и пытается подняться. Но ноги не держат. Не держит и душа.       Чонвон всхлипывает и пытается подняться с колен. Не получается. Не получается. Не получается...       В комнату входит Хосок. Его глаза странно щурятся, когда Чонвон замирает дрожащим зверёнышем.       — Пей. Вечером приедет доктор. Осмотрит. Скажет, что делать.       Тело продолжало дрожать. А губы почему-то начинало показывать онемением.       Но Чонвон смог только кивнуть и опуститься на пол. Глаза закрылись. А в висках отдавался пульсом каждый щелчок замка в двери.       Тень — место, где не цветут цветы.       Но ландыши — тенистые цветы. Они благоухают, пока их омывает прохлада и тьма. На свету — их листья быстро вянут и превращаются в щит, а не в нежную ткань.       Чонвон никогда бы не подумал, что зацветёт. Таких в мире было мало. И когда-то, когда эта болезнь только появилась, многие считали её выдумкой и юношеской глупостью. Но вскоре она распространилась по разным странам. С ней стали сталкиваться и на суше и в море.       Были даже эпидемии, когда случались войны — многие погибали из-за разлуки или смерти своего возлюбленного. Цветы впивались в лёгкие и предавали множество тел к земле.       И Чонвон сейчас, когда шёл в сторону аптеки за таблетками, которые мог купить только по рецепту того самого доктора, думали лишь о том, чтобы умереть. Закончить существование. Обрести тот самый покой, о котором вечно говорят в книгах и фильмах.       Они не виделись уже месяц. Болезнь прогрессировала, но медленно. Таблетки помогали самую малость.       — Вы же понимаете, что господин Чон не будет тем, кто сможет быть с вами? Если вы продолжите любить — вы себя убьёте.       А кто сказал, что Чонвон хочет жить?       Пластики таблеток лежали на дне мусорного ведра. Их давно уже припорошило остатками кровавых тряпок. Как снег — вся квартира была усеяна белёсой крошкой цветов. Запахи крови, ландыша и безнадёжности смешались, превращаясь в предсмертную агонию.       Звонки на телефон игнорировались. Учёба и подработка — игнорировались. Звонок в дверь от доктора — остался ничтожной попыткой достучаться до уже мёртвого внутри тела. Чонвон перетянул тяжёлый книжный шкаф, когда сам ещё имел хоть какие-то силы, приперев его задней стенкой косяк входной двери. К нему не войти, даже если очень постараться. Окна плотно зашторены. Ни секунды света. Мертвецам он не нужен.       После последнего визита, доктор приходил ещё дважды. Третий раз — с двумя людьми, что явно были побольше него. Их голоса за сталью и стенами шкафа звучали с эхом, хоть и приплюснуто.       Они просили открыть. Приказывали. Объясняли то, что и так было ясно.       Но Чонвон не слушал. Слёзы текли по щекам, по вискам, капали куда-то вниз, смешивались с лужами крови, которые заполняли почти всё пространство рядом. Ян не хотел помощи. Он хотел, чтобы всё закончилось правильно. Так, как обычно заканчивается любое кино — логично и с тишиной титров, вместо слёз.       Любовь — яд, а значит пусть Чонвону будет так плохо, как должно быть. Раз он сосуд — значит пусть его переполнит до краёв. Пусть он лопнет. Пусть сойдёт с ума от боли.       Если цветы в его лёгких — дарование его чувств — какой тогда толк от их истребления? Пусть цветут. Пусть полыхают белизной. Пусть лезут и разрывают глотку бутонами.       Чонвон запутался в днях, в числах, во временах года. Что-то подсказывало ему, что он почти дожил до начала зимы, но встать и подойти до окна у него не было ни сил, ни желания.       Истончённый мир страдания треснул. Тишина разорвалась выстрелом. Громким хлопком и запахом гари. Замок был сломан. Следом была снята с петель дверь.       Шкаф повалился в сторону с громыхание, которое наверняка могло разбудить соседей. Если это была ночь.       Но и выстрел...       Глаза залило болезненным жётлтым свечением из коридора. Чонвон сощурился и закрыл глаза предплечьем. Голова закружилась, а дыхание вновь стало шумным и слишком колючим.       Хосок медленно переступил порог. Его бесшумные движения заставляли Чонвона замирать и вслушиваться лучше. Лишь бы не пропустить момента, когда Чон решит сделать что-то серьёзное. Причин своего появления он не озвучил.       Свет в квартире оставался выключенным.       Чонвон всё равно отполз чуть дальше, к ножке кровати, словно ощущал, что Хосок слишком близко.       Чон же стоял в паре метров от дрожащего судорожно тела. Его эмоции — лёд. По лицу, по напряжённым плечам, по рукам в перчатках — не сделать выводы. Он такой же как и обычно. И это страшно.       Ущерба для квартиры оказалось достаточно. Это место напоминало камеру содержания психически больного человека. Кровь, разорванные деньги и простыни, лепестки ландыша, осколки тарелок и прочей посуды.       И когда глаза Хосока наконец-то набрели на виновника этой картины — в них не было ни гнева, ни волнения, ни тревоги. Только лёд. Болезненный. Колющий. Незыблемый.       — Мне передали что ты не открываешь.       Молчание после этих слов ощущалось до дрожи приятным. Чонвон вдруг ощутил себя таким свободным. Таким сильным. Он не боялся упустить чужие слова, не боялся быть перед Чоном в таком положении.       — И, как я понял, ты пытаешься умереть.       Чонвон приподнялся на руках. Его глаза еле сфокусировались на чужой обуви, после на ткани брюк. Кивок отдался в висках дребезжанием сердца.       Да. Он сам решил. И на то было его право. Он собирался умереть так, как ему полагается.       Хосок приблизился вплотную. И когда их лица оказались на одном уровне — Чон присел на корточки чтобы быть лицом к лицу — Чонвон вдруг осознал, что Хосок был зол. Это была новая эмоция. Новое ощущение. И новая, совсем иная, а от того и страшная аура.       — Глупая идея и плохой план, — констатировал он. Его зрачки были человеческими, но Чонвон ощущал их остроту. Если бы они могли — сложились бы в хищную щель и разорвали бы Яна на куски одним взглядом.       — Почему? — Прохрипел надрывно Чонвон. Его губы и подбородок были в крови. Свежей. Блестящей в тусклом свете коридорной лампы.       — Потому что смерть — это быстро. А твои попытки заморить себя — глупость.       Он говорил это тихо. Но Чонвон ощущал, как задыхается от токсина, который испускало каждое слово. Ядовитый был здесь не один Чонвон. Они оба друг друга стоили.       Чонвон усмехнулся. Из последних сил. Так, чтобы вывести. Так, чтобы добить своим безрассудством.       — Какое тебе дело до моей смерти?       И тогда, вместо ответа и попыток ответить колкостью, Хосок вынул из кобуры на поясе не пачку денег и не новый коробок таблеток. Он вытащил холодный убивающий своей мощью сплав металла.       Кольт. С красиво торчащим по бокам барабаном.       Хосок уложил его в пространство между ними. Дулом к Чонвону.       — Если решил — значит умирай правильно. Одним выстрелом. Без ненужных мучений. Без фарса, — слова били в сердце, в лёгкие, как выстрели, — Твои цветы мне не нужны, Чонвон. Они никому здесь не нужны.       И рука Чонвона впервые за долгое время не дрогнула. Рукоять обожгла ладонь холодом. Дулом к виску. Глаза в глаза.       — Сгори в аду, Чон Хосок.       — Встретимся там позже.       Щелчок. Но выстрела не последовало.       Последовал удар. Пистолет выпал из руки.       — И сдохнем мы в один день, Чонвон. Тогда, когда я решу. А пока — твоя жизнь — моя.       Хосок прошипел это сквозь зубы, удерживая стальной хваткой Чонвона за подбородок.       Смазаный кровавый поцелуй пронзил пространство вместе с всхлипом. Следом кашель. А следом пустота.