Рюджи

Золотистый свет утра уже вовсю плавил воздух над островом, хотя местные клялись, что самая жара начнется только через пару часов. Аврора вылетела из кондиционированной прохлады отельного номера на улицу, и липкий, густой, как сироп, воздух тропиков тут же обнял её, заставляя кожу покрыться тонкой плёнкой пота. — Чёрт, чёрт, чёрт, — выдохнула она, перехватывая ноутбук, который предательски скользил по влажной коже подмышкой. Оливковая кожа на руках блестела на солнце, жёлтые глаза, сейчас больше похожие на кошачьи из-за суженных зрачков, лихорадочно сканировали пространство в поисках такси. Но поток мотобайков и тук-туков проносился мимо, равнодушный к её опозданию. В ушах, как назло, застряла песня, которую она слушала в номере, и теперь невыносимо бодрый ритм контрастировал с нарастающей паникой. На локте, как два спелых банана, болтались большие накладные наушники, норовя соскользнуть в лужу от только что прошедшего ливня. В правой руке она нервно перебирала связку: тяжелый пауэрбанк, провод и телефон, на экране которого горело проклятое сообщение… «Буду через 5 минут» Это было двадцать минут назад! Аврора ненавидела опаздывать. Особенно на встречу, от которой зависели деньги на оставшийся месяц. Завитушка волос цвета золотистого каштана, выбившаяся из небрежного пучка, прилипла к виску.  — Да чтоб тебя! — выпалила она в сторону особенно наглой ящерицы, которая выбежала ей под ноги и теперь таращилась боком, почти с насмешкой. Что, опаздываешь? А я вот никуда не спешу. Раз — и исчезла в узком лазе дождеприёмника. И тут девушка вспомнила. Переход. Местные называли его «Дыра в скале». Короткий путь к пляжу, где находилась та самая кофейня. Это был старый тоннель, пробитый прямо в известняковой скале, чтобы соединить две бухты. В интернете писали, что он неопасен, там даже есть освещение, и это сокращает путь в три раза. Аврора видела его вчера — зияющий черный провал прямо в стене зелени, откуда пахло сыростью и прохладой. Тогда она прошла мимо, выбрав открытую дорогу. Сейчас у неё не было выбора. Она рванула к нему, лавируя между припаркованными скутерами, кроссовки глухо застучали по нагретым плитам, но затем звук резко изменился, став гулким, как только она ступила под своды тоннеля. Первым ощущением была резкая прохлада, почти ледяная после пекла. Аврора даже выдохнула с облегчением на секунду, замедляя бег. Свет сзади ещё ярко очерчивал вход, но впереди тоннель уходил в темноту, освещаемую редкими тусклыми лампами, разбитыми местными мальчишками. Стены были неровными, скала здесь была слоистой, бурой, с вкраплениями чего-то слюдяного, что тускло поблескивало в полумраке. Где-то капала вода, и этот звук разносился эхом, перекрывая её сбившееся дыхание и стук сердца. — Только бы не споткнуться, только бы не споткнуться, — бормотала она, вжимая в бок ноутбук, чтобы он не елозил. Наушники на локте предательски качнулись и с глухим стуком встретились с каменной стеной. Аврора поморщилась, но останавливаться не стала. Пятно света сзади становилось всё меньше, превращаясь в яркую монетку. Впереди же, где должен был быть выход, пока зияла лишь непроглядная тьма. Где-то далеко в глубине, куда не доставал свет, послышался шорох. Или ей показалось? Аврора сглотнула. Бежать в этой давящей темноте, с кучей техники, которая была её единственным рабочим инструментом, было страшновато. Но мысль о том, что она опоздает и клиент уйдет, была сильнее. Она вылетит отсюда через минуту, должна вылететь, ведь за тоннелем — солнце, море и её спасение. Или нет? — Я успеваю, я успеваю, я успеваю, — как мантру, твердила она, переходя на быстрый шаг, — прошу, пожалуйста, пожалуйста… Девушка рванула вперёд почти на ощупь, лампочки под потолком горели через одну, и в ту секунду случилось то, чего она подсознательно боялась с того момента, как ступила под эти своды. Свет заморгал. Сначала одна, дальняя лампа, потом вторая, раз, два, три — и… тьма. Абсолютная, густая, плотная, какой не бывает. Тьма, которую можно было потрогать, которая давила на глаза, заставляя их бешено вращаться в поисках хоть крупицы света. Сердце пропустило удар, а потом забилось, перекрывая дыхание. Аврора замерла, втянув голову в плечи. — Ну, отлично! — выдохнула она в тишину, — просто замечательно! Руки тряслись, когда она вслепую начала шарить по экрану телефона. Палец скользил по стеклу, не слушался, смахивая шторку — и вот тонкий луч фонарика ударил в темноту, высвечивая неровную стену. И… что теперь?… Выбора нет. Она пошла дальше, стараясь дышать ровнее, убеждая себя, что вот сейчас она обязательно увидит дневной свет, но… что-то было не так. Девушка остановилась, прислушиваясь к себе. Что не так?  Воздух. Раньше в тоннеле был сквозняк — лёгкое движение с одной стороны в другую, дыхание двух бухт. Сейчас воздух замер, совсем, стал душным и тяжелым, и пахло иначе. Не сыростью и морем, как пахнет в прибрежных гротах, а чем-то древним, затхлым, минеральным… известняком и временем? Запахом мест, куда тысячелетиями не ступала нога человека? И пространство. Аврора подняла телефон выше, луч метнулся вверх и… не нашел потолка. Там была пустота, черная, проглатывающая свет. Тоннель, который должен был быть прямым, как стрела, и шириной метра два-три, теперь сузился. Стены подобрались ближе, стали гладкими, бугристыми, они больше не были результатом работы строителей и отбойного молотка — они были творением самой природы. — Этого не может быть, — прошептала девушка, и шёпот утонул, растворился в огромном пространстве, не породив эха. Ноги сами понесли её вперед, потому что повернуться назад было страшнее — позади тоже была тьма, и возвращаться туда, откуда пришла, казалось признанием поражения. Она шла, вернее, протискивалась, потому что проход стал уже, края скалы цепляли одежду, царапали руки, но она не чувствовала этого. Только нарастающий, липкий ужас. И вдруг… проход кончился. Она вывалилась в пространство, и луч фонаря заметался, выхватывая куски чудовищной картины, которую отказывался воспринимать мозг. Аврора стояла… в пещере. Настоящей, огромной пещере, каких не бывает в прибрежных туристических туннелях. Стены уходили вверх и терялись во тьме, своды нависали где-то там, за пределами досягаемости света. И отовсюду, сверху и снизу, на нее смотрели они — сталактиты. Тысячи каменных сосулек свисали с потолка, острые, как клыки гигантского зверя. А снизу, навстречу им, поднимались сталагмиты — корявые, толстые, блестящие от влаги, покрытые известковым налетом, который в луче фонаря отливал жемчужно-белым и мертвенно-серым. Они росли из пола в хаотичном беспорядке, создавая каменный лес, лабиринт, в котором можно было заблудиться навеки. Влажный, холодный воздух обжигал лёгкие. Где-то в глубине пещеры мерно, тяжело капала вода. Кап… кап… кап… Ужас пришел не сразу, он накатывал волнами, по мере того, как осознание происходящего пробивалось сквозь шок. Она не в тоннеле, она под землёй, глубоко под землёй, в месте, которого нет на картах, куда не ходят люди. Здесь не ловит связь. Здесь никого нет. Как? КАК прямой тоннель привел её сюда?! Ноутбук впился в бок, но она даже не заметила, наушники всё ещё болтались на локте, пауэрбанк скользил в ладони, как брусок мыла. Она стояла одна в сердце каменного желудка, и чёрная пустота пещеры смотрела на неё в ответ сотнями невидимых глаз. — Нет. Нет-нет-нет-нет-нет, — забормотала Аврора, пятясь назад, туда, откуда пришла, — это просто сон, просто сон. Я сплю, и сейчас проснусь… Рука нашарила за спиной проход, тот самый узкий лаз, и она нырнула в него, царапая плечи о камень, проползла метр, два… и ударилась в стену. Сплошную, монолитную стену известняка. Лаза не было. Стена была здесь всегда. — НЕТ! Девушка вывалилась обратно в пещеру, вскочила на ноги и побежала, скользя между сталагмитов, пиная камни, спотыкаясь, падая, вставая снова. Фонарик телефона выхватывал то стену, то очередной каменный зуб, то чёрную пустоту. — Помогите! Есть тут кто-нибудь?! ПОМОГИТЕ! — орала она, срывая голос, — ау! Я здесь! Я потерялась! Ответом была тишина, тяжелая, влажная, давящая, и мерное капанье воды где-то далеко.  И вот… она выбежала на открытое пространство. Здесь свод пещеры резко уходил вверх, образуя огромный купол, и в самом его центре зияла дыра. Пролом в скале, через который лился настоящий, живой, золотистый, дарящий надежду солнечный свет. Его поток, толстый, как бревно секвойи, упирался в каменный пол, высвечивая площадку метров десять в диаметре. Она была выложена мозаикой с изображением, которое терялось за слоем пыли, но сейчас Авроре было плевать. Может быть, в иной раз, в рамках какой-нибудь дурацкой туристической экскурсии ей бы и захотелось поиграть в Роберта Лэнгдона, но не сейчас. Сейчас, в этом пятне света, было тепло. Там было… спасение? Девушка рванула к площадке, запрокинув голову, уже представляя, как что-нибудь придумает. Свет слепил глаза, и в нём она почти ничего не видела. Почти. Тень шевельнулась в глубине, но не там, куда падал свет, а там, где свет кончался и начиналась тьма. Что-то огромное пришло в движение. Аврора замерла на бегу, не добежав до светового пятна каких-то пяти метров. Сначала она услышала звук. Низкий, вибрирующий, от которого завибрировал воздух в легких, а каменная крошка под ногами отозвалась мелкой дрожью. Рык. Нет, не рык — раскат грома, только глубже, ближе, страшнее. Он шел из самой утробы, из-под земли, из темноты, которая начиналась сразу за границей света. Зрачки Авроры сузились до предела, глаза стали почти полностью жёлтыми. Она смотрела туда, во тьму, и видела, как тьма… шевелится. Что-то огромное поднималось, что-то, что занимало всю глубину пещеры, что-то, чьи очертания нельзя было разглядеть, потому что оно само было частью мрака. Но оно было живое, оно дышало, оно просыпалось. Визг вырвался из горла, тонкий и животный, полный абсолютного ужаса. Тело среагировало быстрее разума: инстинкт, древний, как этот мир, заорал:  «БЕГИ ОТ СВЕТА! В ТЕМНОТУ! ТАМ ОНО НЕ УВИДИТ!» И Аврора побежала прочь, туда, где чернота сгущалась между сталагмитами, споткнулась о камень, и рухнула плашмя, больно ударившись коленями и подбородком. Техника рассыпалась, как бусины, ноутбук с жалобным треском улетел в сторону, скользя по влажной поверхности камня, крышка раскололась, и темнота поглотила его. Пауэрбанк покатился и застрял где-то в щели, наушники хрустнули под локтем, телефон выскользнул из мокрой ладони, описал дугу и, грохнувшись, погас где-то в паре метров, разлетелись вдребезги. Аврора лежала за холодном камне, вжавшись лицом в шершавую поверхность, зажмурившись, затаив дыхание. Сзади, там, откуда она прибежала, снова раздался звук. — Что это?! Что здесь?! — прошептала она в камень, молясь всем богам, которых знала и не знала, чтобы её не нашли.  И тогда это пришло. Рёв. Если то, что она слышала раньше, было раскатом грома, то это было само сотворение мира и его конец одновременно. Звук шёл не из темноты — он шёл отовсюду, он рождался в стенах, в сводах, в самой плоти этой скалы. Он проникал в каждую клетку тела, вибрировал в костях, выстукивал на зубах, проходил сквозь череп, ввинчивался в сознание. Низкий, инфразвуковой, от которого внутренности скручивало узлом, а мозг кричал:  «Смерть, это смерть, смерть во плоти. Сам дьявол, сам Сатана, пришедший ко мне в мой судный день». Сверху посыпались мелкие камешки — сначала редкие, потом чаще. Где-то с грохотом рухнул большой камень, и эхо заметалось по пещере, многократно усиленное, превратившееся в какофонию апокалипсиса.  «Вот и всё», — пронеслось в голове, удивительно спокойно среди этого ада, — «вот и пришёл мой конец. Здесь, в этой дыре, в полной темноте. Даже не узнают, где искать…» Мысли текли вязко, замедленные ужасом, пока она представляла маму, которая так и не дождётся её звонка, кофе, который остывает на столике для неё. Представляла своё тело, которое никогда не найдут в этих каменных лабиринтах. И вдруг — тишина, наступившая резко, будто кто-то щёлкнул выключателем, абсолютная, вакуумная. Аврора забыла, как дышать. Она лежала, вцепившись пальцами в камень, боясь сделать вдох, боясь моргнуть, боясь даже существовать, потому что в этой тишине она была одна, беззащитная, голая перед тем, что обитало здесь. Секунда, две, три, и раскатом грома, от которого стены снова завибрировали, по пещере прокатился голос. Низкий, глубокий, древний, как эти камни. — КТО ПОСМЕЛ ПОТРЕВОЖИТЬ СОН БОГА ДРАКОНОВ?! Аврора не закричала. У неё не осталось воздуха для крика. Она просто открыла рот, беззвучно, как рыба, выброшенная на берег, и замерла, парализованная ужасом. Что ещё за… бред? Это что, шутка? Бог Драконов? Она слышала это словосочетание только в сказках, которые рассказывали местные старики туристам за бокалом пива. Драконы, живущие в горах и водах, духи, охраняющие остров. Никто не верил. Никто никогда не верил. Она никогда не верила. Тишина после вопроса была хуже самого вопроса. Девушка лежала, вжавшись в камень, и молилась всем богам, каким только можно, чтобы стать невидимой, слиться с этим проклятым известняком, превратиться в маленький камешек, который никого не интересует. Даже дышать она перестала, и лёгкие жгло огнём, в глазах темнело, но она терпела. Только не дышать, только не шевелиться, только не… — М-мм… — голос прокатился по пещере, низкий, вибрирующий, и в нём послышались нотки… удовольствия? — я люблю, когда еда молчит. Так… вкуснее. Еда?! Аврора затряслась. Мелко, противно, неконтролируемо. Зубы застучали, и она прикусила губу до крови, чтобы прекратить это, но тело не слушалось, и вдруг — БУМ БУМ БУМ. Шаги. Медленные, тяжёлые, от них дрожала вся пещера, вибрировали сталагмиты, и где-то высоко, в недосягаемой темноте, снова посыпалась каменная крошка. БУМ БУМ БУМ. — Я чую тебя, человечек, — промурлыкал голос, теперь ближе, совсем близко, — твой запах… и страх. О, этот восхитительный запах страха. Он заполняет мою пещеру, как дым. Я слышу твоё дыхание. Ты думаешь, что не дышишь, но я слышу, как твои лёгкие умоляют о воздухе. Я слышу, как твоё сердце… — пауза, и Аврора готова была поклясться, что в темноте сейчас довольно ухмыляются, — …колотится, будто у крошечной колибри. Так быстро. Так испуганно. БУМ БУМ. Совсем рядом. Камень под её щекой вибрировал от приближения чего-то невообразимо огромного. — Я знаю, где ты, — прошептал голос, и это было страшнее рёва, шёпот, от которого волосы на затылке зашевелились, а по спине пробежал ледяной поток мурашек, — выходи, человек. И тогда раздался… смех. Тихий, низкий, что рождался где-то в глубине этой чудовищной груди и вытекал в темноту. Смех существа, которое знает, что жертва никуда не денется, которое играет, смакует момент. Аврора чуть не потеряла сознание. Мозг плавился от ужаса, кричал, визжал, требовал, чтобы она встала и побежала, но тело не слушалось. Это «что-то» — оно… разумное. Не просто кровожадное и древнее, но и разумное. И теперь оно собиралось убить её. Выпотрошить её кишки. Сожрать её маленькое, жалкое тело. Но раз оно разумное… Мысль вспыхнула в паническом мозгу, как спичка в этой темноте. Разумное — значит, с ним можно говорить, можно договариваться, можно даже… торговаться. Драконы… что они любят? Что они берегут? Золото! Сокровища! Девственниц, в конце концов! Но у неё нет ничего этого! Шаги замерли. Тишина. Оно ждало. Оно знало, что она сейчас либо выйдет, либо умрёт под камнем, и ему, кажется, было всё равно. Голос сорвался, вырвался хриплым, испуганным, отчаянным воплем из-за камня, за которым она лежала: — ГОВОРЮ СРАЗУ — МНЕ НЕ НУЖНО ТВОЁ ЗОЛОТО! ВООБЩЕ! И ЕСТЬ ВО МНЕ НЕЧЕГО — Я ВЕШУ ЖАЛКИХ… КАКИХ-ТО… ПЯТЬДЕСЯТ КИЛОГРАММ! КОСТИ И КОЖА! НИКАКОГО САЛА! НИКАКОГО МЯСА! Она замолчала, ловя ртом воздух, и вдруг, в приливе какого-то безумного, предсмертного вдохновения, добавила: — И Я… ЗНАЮ ШУТКИ! МНОГО ШУТОК! РАЗНЫХ! СМЕШНЫХ! ТОЛЬКО… НЕ УБИВАЙ МЕНЯ!! ПОЖАЛУЙСТА!!! Тишина. Аврора зажмурилась, вжала голову в плечи и ждала. Сейчас оно рявкнет, схватит её, когти разорвут её пополам… но вдруг из темноты донёсся странный звук, похожий на… скрежет камня о камень? На шипение старого механизма? Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять: оно снова смеялось. Это существо в темноте смеялось, по-настоящему, но теперь в нём не было рычащей угрозы, а появилось что-то новое — любопытство, смешанное с опасной, хищной насмешкой, весельем, но от этого веселья по спине побежали мурашки, потому что под ним всё ещё чувствовалась сталь, древняя сила и… голод. — Шутки, а? — переспросил голос, смакуя слово, будто пробуя его на вкус, — это… необычно. Что ж, попробуй. Выходи из-за камня. Аврора вздрогнула так сильно, что стукнулась коленом о камень. Вот же чёрт. Вот же тысяча чертей! Что теперь делать? Она сама это предложила, сама ляпнула, не подумав. Шутки! Какие, к чёрту, шутки, когда у неё мозг плавится от ужаса?! Но это был её единственный шанс, хлипкий, безумный шанс не быть съеденной. Она сглотнула, облизала пересохшие губы и выдавила в темноту: — П-пообещаешь… пообещаешь, что не съешь меня и не убьёшь? — Обещаю, я тебя не съем… — пауза, — …и не убью. Аврора выдохнула. Воздух вырвался из лёгких с всхлипом. Она не заметила, не расслышала, не уловила эту крошечную заминку перед последними словами. Эту паузу, в которой дракон знал то, чего не знала она. Он обещал не убивать, но он не обещал, что не сделает чего-то другого, и ухмылка в его голосе сказала бы ей об этом, если бы она не была так напугана. — А теперь выходи, — голос стал жёстче, нетерпеливее, — сейчас же. Давай послушаем твои шутки. Аврора зажмурилась на секунду, собираясь с духом. Мышцы свело судорогой от долгого лежания на холодном камне. Она с трудом поднялась на четвереньки, потом на ноги, цепляясь за камень — единственное, что давало иллюзию опоры. Глубокая царапина на руке саднила, колени болели, подбородок разбит. Аврора глубоко вздохнула, вытерла кровь с челюсти тыльной стороной ладони, поправила майку, которая, кажется, порвалась на плече, и сделала шаг в темноту, выглядывая из-за камня. Глаза отчаянно шарили в поисках хоть чего-то, но видели только черноту. Она шла на голос, на звук тяжёлого дыхания, которое теперь отчётливо слышала, и на запах — странный, незнакомый запах озона, солёного морского камня и чего-то ещё, что невозможно было идентифицировать. И вот — та самая площадка под потоком света. Сначала она увидела… хвост. Он лежал, извиваясь, на каменном полу, напоминая белую анаконду-альбиноса. Но для анаконды хвост был слишком толстым, слишком крупным, и чешуя на нём была не гладкой, а с зазубринами. Дальше был бок. Чешуйчатый, белый, с перламутровым отливом, он вздымался и опускался в ритме дыхания. Каждая чешуйка была размером с половину её ладони, а то и больше, и они плотно прилегали друг к другу, создавая броню, которую не пробить ничем. Разве что каким-нибудь средневековым гарпуном или гигантским арбалетом, ни один из которых, к сожалению, не завалялся у неё в кармане. А вот и лапа. Когтистая задняя лапа, в расслабленном спокойствии, но даже расслабленная она внушала ужас. Когти — чёрные, блестящие, загнутые. Этими когтями можно было вспороть человека, как масло. Аврора сглотнула и сделала последний шаг, выходя из-за камня окончательно. И наконец увидела его. Целиком. Свет падал сверху, из той самой дыры в своде пещеры, золотистый, тёплый, почти благословенный. И в этом свете, в центре каменной площадки, возвышался он. Настоящий, живой, невозможный. Огромный. Когда он лежал, его голова всё равно возвышалась над ней метра на два, а может, и больше. Мощная грудь, покрытая широкими костяными пластинами, вздымалась медленно и величественно. Вдоль хребта, от затылка до кончика хвоста, росла длинная, струящаяся грива — белая, как свежевыпавший снег, пушистая, лоснящаяся. На загривке мех был гуще, длиннее, он обрамлял голову, как воротник королевской мантии. Голова… Господи, его голова. Два массивных рога, закрученных назад, росли надо лбом, белые, с тёмными прожилками, а вокруг них, мельче, частоколом торчали шипы, уходящие на затылок и дальше, по шее. Пасть длинная, хищная, даже в спокойном состоянии внушающая первобытный ужас. Узкие щели ноздрей раздувались, втягивая воздух, и вместе с ним — её запах. А потом она посмотрела в глаза, и мир остановился. Глаза дракона горели, как два жёлтых солнца в обрамлении белой чешуи. Они светились изнутри, ярко, почти ослепительно, и в этих глазах не было слепой животной ярости. Только мудрость тысячелетий, вплавившаяся в радужку. Злость — тоже да, глубокая, древняя злость потревоженного владыки, но среди этого — абсолютное, пугающее, человечное сознание. Кто-то смотрел на неё оттуда, из-за этих жёлтых солнц, кто-то, кто понимал, думал, оценивал. Дракон медленно склонил голову набок, и от этого движения мех на шее колыхнулся, переливаясь на свету. Он рассматривал её в ответ, а Аврора стояла, не в силах пошевелиться, маленькая, грязная, в порванной майке, с разбитыми коленками, под взглядом существа, которое могло раздавить её одним пальцем, даже не заметив. Адреналин схлынул, оставив после себя дрожь, слабость и странное, плывущее состояние, будто всё происходящее было сном. Ладно… бежать ей некуда, а кричать бесполезно. Телефон разбит, техника уничтожена, работы нет, жизни, кажется, тоже скоро не будет. Осталось только одно — шутки. Она ведь сама предложила. Вот дура, какая же она дура. В голове было пусто, абсолютно, звеняще пусто. Какие шутки? Какие, к чёрту, шутки, когда перед тобой сидит древнее чудовище и раздумывает, с какой конечности тебя начать жрать? Но мозг, цепляясь за соломинку, лихорадочно перебирал всё, что она придумывала, чтобы веселить местных на рынке в обмен на скидку на манго. Всё, что когда-либо слышала о драконах. Сказки, фильмы, дурацкие стендапы, которые она смотрела ночами, когда не могла уснуть. Интернет-мемы. Что-то же должно было быть. Что-то же… — Ладно… — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло, сипло, — так… ммм… какая разница между драконом и матерью врага?.. Тишина, а потом дракон подался вперёд. Его морда приблизилась, и Аврора физически ощутила жар, исходящий от его тела, увидела, как два этих хищных жёлтых блюдца уставились на неё, и зрачки по-змеиному сократились, фокусируясь, моргая третьим веком. Хвост сзади дёрнулся, с глухим стуком ударив по камню. В этот момент девушка заметила, что в пещере становится теплее. Воздух, ещё минуту назад ледяной, теперь приятно согревал кожу. Дракон ждал, и от его ожидания, кажется, повышалась температура. — О? — в голосе появились новые нотки заинтересованности и веселья, — я должен это услышать. Продолжай… Аврора вздрогнула, выдохнула рвано, стараясь не сделать ни одного резкого или неверного движения, замерла под этим взглядом, замирают оленята в высокой траве. И набралась смелости. — Одна из них — огромное чешуйчатое огнедышащее чудовище… — выпалила Аврора на одном дыхании, — …а другой — дракон, — закончила она. Тишина заполнила своды снова. Дракон замер, его широко открытые глазища таращились, не моргая. Девушка уже приготовилась умирать, закрыла глаза, втянула голову в плечи, сжалась в комок… и вдруг пещера взорвалась раскатом грома, который у драконов, видимо, было принято считать смехом. Это было странное, пугающее и завораживающее зрелище одновременно. Огромная пасть приоткрылась, обнажая ряды клыков, каждый размером с её предплечье, белых, острых, идеально приспособленных для того, чтобы рвать, дробить, перемалывать, они блестели в солнечном свете, и Аврора невольно представила, как эти клыки смыкаются вокруг её тела. Но, кажется, дракон не собирался её есть… пока что. Вместо этого он запрокинул голову, и мех на его спине колыхнулся, а чешуя на груди переливалась и мерцала, отражая свет, словно сам дракон светился изнутри от удовольствия. Глаза его горели ярче, в них плясали золотые искры, и огромный хвост хлестал по камню в такт смеху — БУМ! БУМ! БУМ! — выбивая дробь. Аврора стояла, оглушённая, не веря своим ушам. Она рассмешила дракона. Она, Аврора, опоздавшая на встречу, потерявшая всю технику, драная и окровавленная, только что рассмешила… дракона. Смех его стихал постепенно, переходя в низкий, довольный рык. Дракон снова склонил голову, и его золотые глаза, огромные, как фары грузовика, обратились на неё с совершенно новым выражением. Он облизнулся длинным, раздвоенным языком. — Это… — выдохнуло существо, — это было смешно. У тебя, человек, очень острый язык. Ты забавная, а я не ел забавных… уже очень давно. Развлекай меня. Продолжай. Слово «ел» резануло слух, но Аврора решила не зацикливаться. Она всё ещё была жива. Более того — она, кажется, только что заработала несколько дополнительных минут жизни. Она жива, стоит и разговаривает с драконом, а тот смеётся над её тупыми шутками. — Ладно, — выдохнула она, вытирая пот со лба, — ладно. Сейчас… Она лихорадочно зашарила в памяти, а дракон устроился поудобнее — насколько вообще могла устроиться такая машина для убийств — сложил передние лапы и приготовился слушать. Жёлтые глаза горели в полумраке, и впервые с момента встречи в них, кажется, не было голода. Аврора переминалась с ноги на ногу и отчаянно шарила в памяти. Что там дальше? Какие ещё шутки она знает? В голове было пусто, как в её банковском счёте. Она смотрела в пол, на мозаику, и вдруг вспомнила один стендап. Грязный, пошлый. Она тогда смеялась до слёз в три часа ночи, давясь чипсами. Неужели она рискнёт рассказать это дракону?… А почему бы и нет, что она теряет? Жизнь? Так её и так могут отнять в любую секунду. — Ну, слушай… кхм… что самое лучшее в сексе с драконом? Они… — Аврора сглотнула, чувствуя, как краснеет, но остановиться было нельзя, — они горячие… И сама нервно хихикнула истерически, на грани обморока. Глаза дракона расширились, на мгновение в них мелькнуло что-то — удивление? шок? недоверие? Аврора уже вновь приготовилась умирать, потому что шутка была идиотской, пошлой и вообще… ну кто так шутит перед древним чудовищем?! А потом пещера снова содрогнулась, и дракон засмеялся, ещё громче и искренне. Его огромное тело сотрясалось от хохота, чешуя переливалась, мех на загривке вставал дыбом и опадал. Когти скребли по камню, высекая искры. Хвост хлестал из стороны в сторону с такой силой, что сталагмиты жалобно звенели. — ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! Клянусь древними богами… — выдохнул он наконец, сквозь всё ещё сотрясающие его тело приступы смеха. Он посмотрел на неё сверху вниз, и в жёлтых глазах плясали искры веселья. Аврора вдруг поняла, что впервые не чувствует животного ужаса. Страх никуда не делся, он лежал где-то глубоко, придавленный весом происходящего,и  сейчас, в этот момент, она видела перед собой не просто чудовище, а личность, которая только что смеялась над грязной шуткой. — Я… — начала она, но дракон перебил её, хвост вилял за его спиной, двигаясь совершенно по-собачьи, выдавая настроение хозяина. — Ещё, — потребовал он, и в голосе не было угрозы, — расскажи мне ещё одну. Я хочу знать, насколько глубоко может пасть человеческий юмор. Вы, люди… и ваши грязные мысли… — Да, что уж тут поделать… такая у нас мерзкая натура… ну, тогда вот ещё одна шутка. Как дракон называет телегу, полную крестьян? Еда на колёсах, — закончила Аврора и сама хмыкнула, оценив иронию. И снова его огромная голова мотнулась назад и — БАМ! — глухо стукнулась о потолок пещеры. Сверху мелкие сталактиты обломились и с жалобным звоном рухнули вниз, разбиваясь о пол, а дракон даже не заметил. Он трясся, вибрировал, перекатывался с лапы на лапу, и всё его гигантское тело сотрясалось от приступов хохота. Из золотистых глаз потекли слёзы — настоящие драконьи слёзы, которые скатывались по белой чешуе и падали на каменный пол, оставляя тёмные пятна. Аврора смотрела на это и чувствовала, как где-то в груди отпускает последний узел страха. Она всё ещё боялась, но сейчас, глядя на этого ящера, который ржал над её дурацкой шуткой так, что чуть не обрушил собственную пещеру, она вдруг подумала:  «А может, не всё так плохо?».  Дракон наконец начал успокаиваться. — Да… это было… хорошо, человек! — Ммм… — Аврора кашлянула, — спасибо… мистер?.. Она запнулась, понимая, что понятия не имеет, как обращаться к божеству. Мистер Божество? Звучит тупо. Ваше Величество? Слишком пафосно. Ваше Драконье Величество? Ещё хуже. Просто Дракон? Грубо. Мистер Дракон? Господи, какой же это бред. Дракон моргнул, замер, и в его жёлтых глазах вдруг мелькнуло выражение, которое Аврора не ожидала увидеть у древнего чудовища — лёгкое смущение. Он понял, что не представился. Он — бог-дракон, владыка этих пещер, хранитель древних тайн, во имя всего морского, что омывает эти берега! А этот крошечный человек, эта пылинка, этот забавный комочек храбрости стоял перед ним и обращался к нему «мистер», как к какому-то торговцу в лавке! — Рюджи, — сказал он, и голос его вдруг стал тише, мягче, чем прежде, — меня зовут Рюджи. А ты?.. — Аврора, — выдохнула она, и имя прозвучало в этой древней пещере странно, чужеродно, как привет из другого мира. Девушка помолчала секунду, а потом, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, который при обычных обстоятельствах назвала бы идиотским, добавила: — Приятно познакомиться, Рюджи, и спасибо, что не съел меня… Уголки её губ дрогнули в слабой, неуверенной улыбке. Имя меняло всё — когда существо называет своё имя, оно перестаёт быть просто чудовищем, оно становится кем-то, с кем можно говорить, и даже рукопожатия не нужно — слава богам, потому что её рука просто исчезла бы в его когтях. Рюджи смотрел на неё сверху вниз, и его огромная морда приобрела задумчивое выражение. Жёлтые глаза, такие похожие на её собственные, но увеличенные раз в пятьдесят, изучали её лицо, её позу, её улыбку. Ему нравилось, как её радужки — такие же золотистые, как у него самого, но теплее, человечнее — сияли в тусклом свете, проникающем сверху, и какой маленькой она казалась рядом с ним. Он принял решение не есть её. По крайней мере, не сразу. Да что уж там говорить — он не ест людей. Но ей об этом знать не обязательно. — Аврора… — повторил он, смакуя имя, пробуя его на вкус, как редкое лакомство, — тебе идёт. Вот это поворот! Древняя рептилия только что сделала ей… комплимент? Ну надо же, оказывается, он ещё и разбирается в эстетике! Девушка помялась, переступила с ноги на ногу, понимая, что вопрос прозвучит по-идиотски, всё же задала его: — Значит, ты… дракон, да? Я знаю, глупый вопрос, учитывая обстоятельства, но я впервые в жизни вижу что-то крупнее крокодила из тех питомников… а ты ещё и разговариваешь. И шутки понимаешь. И вообще… Она развела руками, показывая всю абсурдность ситуации. Рюджи усмехнулся утробно, низко, довольно. Хвост его медленно двигался из стороны в сторону, выписывая в воздухе замысловатые петли — жест, который Аврора уже начала распознавать, как признак хорошего настроения. — Да, я дракон. Божественный дракон, если быть точным. Аврора прикусила губу, лихорадочно перебирая в памяти обрывки знаний, почерпнутые из разговоров с местными. Монахи в храмах, туристические брошюры, бабки на рынке, продающие амулеты… она всегда пропускала это мимо ушей. Ну драконы, ну духи, ну божества — сказки же, туристический аттракцион. Кто ж знал, что всё взаправду? Она окинула его взглядом, уже не затравленным, а изучающим, любопытным. — Ух ты! — выдохнула она, и в голосе прорезалось самое настоящее, искреннее удивление, — вау… ну, это неудивительно. Ты выглядишь… божественно прекрасно. Правда. Я таких красивых даже в кино не видела, а там, знаешь ли, графика… но раз ты бог, значит… у тебя есть способности? Какие, например? Ну там… огненное дыхание, это понятно, а ещё? Летаешь, наверное? А превращаться во что-нибудь можешь? А… Она осадила себя, понимая, что тараторит, как ребёнок, но ей было интересно, по-настоящему, по-детски, до дрожи в коленках интересно, что ещё скрывается за этой перламутровой чешуёй и этими солнечными глазами. Рюджи улыбнулся, и комплимент явно пришёлся ему по вкусу, он даже приосанился, расправил крылья (о существовании которых Аврора только сейчас догадалась, заметив огромные складки вдоль боков), и чешуя его на мгновение вспыхнула ярче. Он лениво потянулся, и девушка невольно залюбовалась игрой мышц под чешуёй. Огромных, мощных, способных одним движением раздавить её в лепёшку, но сейчас расслабленных, почти грациозных. — Как бог-дракон, — начал он важно, и голос его прокатился по пещере торжественным эхом, — я обладаю многими способностями. Я могу управлять стихиями, могу исцелять смертельные раны, свои и чужие. И я невероятно силён и быстр, быстрее ветра, сильнее урагана, мощнее цунами. Аврора слушала, раскрыв рот. Ну вот и приехали… он не просто дракон — он бог, владеющий тем, что люди в её мире называют… магией. Вот только как это работает у драконов? Как вообще выглядит магия? В голове щёлкнуло, любопытство пересилило. А что если… — Э-э, Рюджи… — начала она осторожно, и в голосе появились просительные нотки, — а ты мог бы… ну, скажем… создать для меня… пион? Ну, цветок такой. Я очень люблю пионы, — выпалила она и добавила, глядя на него снизу вверх с таким выражением, с каким дети смотрят на деда в красном костюме в новогоднюю ночь, — для такого прекрасного создания, как ты, это, наверное, проще простого… Рюджи замер. За свою бесконечную жизнь он слышал много просьб: люди просили богатства, власти, долголетия, мести врагам, спасения от болезней, дождя для урожая, победы в войнах. Его молили о великих вещах, о судьбоносных решениях, о жизни и смерти. Он создавал ураганы и останавливал цунами. Он исцелял смертельные раны и насылал проклятия на целые армии. Цветок. Пион. Ей нужен… пион. Он смотрел на это маленькое существо с разбитым подбородком, и в её глазах горела такая чистая, такая искренняя надежда, что где-то в глубине его мощной груди что-то дрогнуло. Воздух вокруг дракона замер, потом закрутился в едва заметный вихрь, чешуя его засветилась мягким жемчужным светом, а глаза вспыхнули ярче, и прямо перед ней, в воздухе, на уровне глаз, начал формироваться цветок. Сначала появился стебель — тонкий, нежный, потом тёмно-зелёные, резные, глянцевые листья, а затем, прямо на глазах, из крошечного бутона распустился пион. Огромный, пышный, нежно-розовый, того самого зефирного оттенка, который бывает только у самых лучших, самых совершенных цветов. Лепесток за лепестком он раскрывался, переливаясь в скудном свете пещеры, и от него исходил яркий, сладкий аромат — настоящий, живой запах, которым Аврора так любила дышать каждую весну дома. Цветок мягко опустился в её протянутые руки, тяжёлый и влажный от росы. Настоящий. Аврора смотрела на его рождение, не веря. — Спасибо, — выдохнула она, — он такой пышный и большой… это чудо! Самое красивое чудо, что я видела в жизни! Ну… после тебя, конечно. Так что… это для тебя. Она протянула цветок вверх, к его морде. Рюджи замер, и его огромные глаза расширились, в них мелькнуло неподдельное удивление. — Для… меня? — переспросил он, и голос его, обычно грохочущий, вдруг стал тихим. — Да, думаю, цветы тебе очень подойдут. Особенно этот. Он такой же пронзительно белый на кончиках, как ты. Можно я положу его тебе на голову? За вон тот рог? Если ты не против, конечно… Это было настолько абсурдно, настолько неожиданно, настолько… очаровательно, что он не смог отказать. Рюджи медленно, величественно склонил свою огромную голову, рога оказались прямо перед ней — массивные, белые, с тёмными прожилками, закрученные назад. За одним из них было достаточно места, чтобы закрепить цветок. Аврора тем временем, не веря своему счастью, осторожно, на цыпочках, приблизилась, протянула руку с цветком и аккуратно, стараясь не касаться самой чешуи (мало ли, вдруг драконы не любят, когда к ним прикасаются без спроса?), засунула стебель за основание рога. Пион сел идеально. Ярко-розовое пятно на перламутровой чешуе, нежный молодой цветок на голове архаичного чудовища. Аврора отступила на шаг, чтобы полюбоваться. Контраст был поразительным. Устрашающая морда, острые клыки, горящие глаза — и хрупкий, трепетный пион, закреплённый за рогом. Смешно, трогательно. Невероятно красиво. — Идеально, — выдохнула она. Рюджи медленно поднял голову, возвращаясь в своё обычное положение, чувствуя лёгкое прикосновение цветка, повёл мордой, пытаясь разглядеть своё отражение в тёмной глади небольшой лужи. Пион покачивался за рогом, отражаясь в воде. — Ты… странная, Аврора, — произнёс он, и в голосе его слышалось что-то, чему он сам не мог подобрать названия. — Я?! Ты же буквально огромный бог-дракон! Ты только что создал цветок из воздуха! А странная тут я, да? — Вот именно, — пророкотал он задумчиво, — я должен быть грозным, величественным, ужасающим. Этот цветок делает меня… смешным. — А мне нравится. Рюджи наблюдал за ней. И в его древнем сердце, которое не трепетало уже тысячелетия, что-то шевельнулось. Он привык к страху. К трепету! К тому, что люди падают ниц и молятся, но… невинность этой маленькой человечки, её искреннее удивление тем, что он умеет говорить, была… освежающе новой и знакомой одновременно. Она пришла в его пещеру, разбудила его, чуть не стала обедом, а теперь стояла перед ним, украшала его цветами и называла странным. И ему это нравилось. Он понял, что хочет большего, хочет видеть эту улыбку снова, сделать для неё что-то ещё. Впервые за долгое время в его бесконечной жизни ему искренне, без каких-либо скрытых мотивов, захотелось поделиться чем-то прекрасным со смертным. — Хочешь попробовать кое-что? — спросил он тихо, почти интимно, и его голос мягко прокатился по пещере, — и увидеть что-то прекрасное? — Что? — переспросила она осторожно, нахмурившись, — это безопасно? В моём мире такими словами обычно предлагают что-то… ну… запретное. Сомнительное. То, после чего просыпаешься в ванне со льдом и без почки. Рюджи тихонько рассмеялся, смех его теперь был похож на тёплый мёд — густой, тягучий и обволакивающий. Он качнул головой, и пион качнулся вместе с ним. — Милая смертная, я не собираюсь тебя соблазнять или ранить, а просто хочу поделиться с тобой кое-чем прекрасным. Обещаю, это безопасно. Забирайся мне на спину, между крыльями — мягко скомандовал он, опускаясь ниже, чтобы ей было удобнее. Аврора задумалась. А что, собственно, она теряет? Работа? Она уже опоздала на встречу. Техника? Разбита вдребезги. Возможность выбраться? Пока непонятно. Достоинство? Потеряно где-то между шутками про матерей врагов и секс с драконами. Она здесь, живая, и древний бог-дракон только что пообещал показать ей что-то прекрасное. И вот по пещере раздался шорох и мягкий хлопок, как от паруса, когда он медленно, величественно расправил крылья. Они были огромны, и каждое крыло, казалось, занимало половину пещеры. Перепонки, тонкие, но прочные, переливались, отражая тусклый свет. Кости — мощные и гибкие — расходились веером, создавая конструкцию, способную поднять гору плоти в небо. Девушка рвано выдохнула, приближаясь к этому живому белому утёсу. Протянула руку, коснулась чешуи, и та оказалась гладкой, как полированный камень, но тёплой и живой. Она осторожно нащупала край одного из шипов, подтянулась, поставила ногу на выступ там, где, кажется, начиналось крыло. — Прости… я сейчас… — бормотала Аврора, карабкаясь вверх, цепляясь за что попало, — боже, прости меня за то, что я забираюсь на тебя, как на лошадь… чёрт побери… фух! Тебе удобно? Я не сильно давлю? Ещё пара движений, и вот она наверху, между крыльями. Место оказалось удивительно удобным — небольшая впадина, образованная мышцами и костями, где можно было сидеть, почти как в кресле или седле. Мех здесь был мягче, гуще, и Аврора с удовольствием утопила в нём руки, согревая замёрзшие пальцы. Рюджи чувствовал каждое прикосновение, каждое движение, каждый вздох. Для него она была лёгкой, невесомой, почти незаметной на его спине, которая выдерживала удары молний и камнепады. — Почти, — ответил он, и в голосе его отчётливо слышалась улыбка, — только не ёрзай так сильно, а то мне щекотно. — Щекотно? — переспросила она недоверчиво, — драконам бывает… щекотно? — Конечно, — усмехнулся он, — особенно когда по нам карабкаются, как белки по деревьям. И запомни — никогда не щекочи спящего дракона! — Ладно, договорились, — она устроилась поудобнее, обхватив руками один из шипов перед собой, — только не гони, пожалуйста. Я серьёзно. Не хочу упасть и разбиться, как последняя дура. Это будет очень несолидно после того, как я выжила после встречи с тобой. — Хорошо, — прорычал дракон мягко, опуская голову и готовясь к взлёту, — теперь закрой глаза. Она едва успела сомкнуть веки, как он рванул!  Гравитация вцепилась в них, потянула вниз, но Рюджи был сильнее. Ветер обрушился на них, ревел в ушах, трепал волосы и мех, хлестал по лицу, заставлял щуриться, вышибал слёзы. Холодный воздух пещеры сменился тёплым потоком, и Аврора физически чувствовала высоту. Не видела, но чувствовала животом, внутренностями, каждой клеточкой. Чувствовала, как под ними разверзается бездна, как мир уходит вниз, а они взлетают всё выше и выше, пока в ушах не зазвенело. Аврора вжалась в тёплую спину дракона всем телом, спрятала лицо в его шерсти, зажмурилась так, что перед глазами заплясали звёзды. Руки свело судорогой, пальцы, казалось, намертво вросли в шип, пока дракон продолжал подниматься. Выше, ещё выше, туда, где открывался вид, который не видел никто из смертных. — Ты всё ещё с закрытыми глазами? — спросил он, и голос его прозвучал прямо у неё в голове — или, может быть, просто вибрация прошла сквозь тело, Аврора уже не разбирала. — Рюджи! — закричала она, пытаясь перекричать рёв ветра, — если ты хотел показать мне планету из космоса, это была очень плохая идея! Глубокий смех прокатился по небу, эхом разлетаясь над горами, и ветер уносил этот смех прочь, разбрасывая по облакам. Дракон не помнил, когда в последний раз так много смеялся. Не насмешливо, не снисходительно, а просто так, от чистого, детского веселья. — Я не собирался брать тебя в космос, маленькая смертная! Просто посмотри. Аврора замерла. Посмотреть? Открыть глаза? Там, внизу, — бездна, смерть, пустота?…  Но голос дракона был таким спокойным, таким уверенным, таким тёплым. Она сделала глубокий вдох и приоткрыла один глаз, совсем чуть-чуть, щёлочку, но… что это? Девушка распахнула оба глаза и забыла, как дышать. Внизу, далеко-далеко, но в то же время так близко, что хотелось протянуть руку и коснуться, раскинулась долина. Спрятанная от мира, укрытая горами, омываемая бескрайними водами, недоступная смертным. Она лежала внизу, как драгоценность в шкатулке, и заходящее солнце поливало её золотом. Бескрайние острова омывали волны, бирюзово-голубые, кристально чистые, гладкие, как зеркало. Они отражали небо, облака и закатное солнце, и от этого казалось, что внизу разлито жидкое золото. Тёплое, сияющее, манящее. Были и водопады, серебряными лентами срывающиеся с горных склонов и скал. Они падали вниз, разбивались в водяную пыль, и эта пыль, подсвеченная закатом, превращалась в туман, в котором играли радуги. Десятки радуг, переливающихся, мерцающих, танцующих в воздухе. Вся долина и её острова были густо утоплены в пышной зелени, но необычнее всего были цветы. Они росли по берегам и светились мягким, голубовато-зелёным светом, как тысячи маленьких фонариков, зажжённых в сумерках. Это был рай. Настоящий, живой, невозможный рай. Аврора замерла, превратившись в статую на спине дракона. Ветер рвал её волосы, бросал их в лицо, хлестал по щекам — она не замечала, не в силах отвести взгляд от этого мира. Слёзы наворачивались на глаза, но не от страха, не от ветра, а от красоты. Губы шевелились беззвучно, пытаясь подобрать слова, но слова кончились. Всё её существо, каждая клеточка, каждая мысль были там — внизу, в этой долине, в этом золотом сиянии. Она была потрясена. Глубоко, до самого дна души, до тех глубин, о существовании которых даже не подозревала. Там, куда не добирались ни работа, ни стресс, ни вечная спешка города. За всю свою жизнь она никогда не видела ничего прекраснее.  — Это… это потрясающе! Божественно! Прямо как ты! Ты родился здесь?! — Да, — ответил он дракон, — это моё место рождения, моё святилище. Аврора только молча кивнула, ведь слова были лишними. Она просто смотрела, и по щекам текли слёзы. Тёплые, солёные, они катились по лицу, падали на мех дракона, терялись в белой шерсти. Она даже не пыталась их вытирать. Просто смотрела и плакала — беззвучно, не стесняясь, пока на небе зажигались первые слёзы. Рюджи слегка повернул голову, косясь золотым глазом, оглянулся на неё. Он просто хотел увидеть её лицо ещё раз — это лицо, которое приносило ему столько неожиданной радости за последний час. И то, что он увидел, заставило его древнее сердце сжаться. Взрослая девушка, которая только что сыпала пошлыми шутками и боялась упать с его спины, сейчас превратилась в ребёнка, впервые увидевшего снег. Слёзы текли по её щекам, золотистые в свете заката, и в них отражалось всё — и бескрайние воды внизу, и небо, и он сам. Он видел себя в отражении этих солёных зеркал тысячи раз. В слезах боли, когда воины умирали у его ног, когда матери оплакивали детей, когда люди смотрели на него с ужасом. Он прожил тысячелетия и видел, как возникали и рушились империи. Был свидетелем войн, которые стирали с лица земли целые народы, и эпох, когда процветало искусство. Встречал королей и нищих, героев и предателей. Но в этот момент, здесь, высоко над миром, с этой маленькой человечкой на спине, он чувствовал что-то… глубоко духовное и бесконечно забытое. Солнце почти село, и на небо поднялась луна — огромная, голубоватая, заливающая долину мягким сиянием. И в этом сиянии долина внизу словно засветилась ярче. И вдруг прямо перед ними, рассекая небо серебристой чертой, пронеслась падающая звезда. Яркая, быстрая, она прочертила дугу и исчезла за горизонтом, не оставив после себя следа. — Загадай желание, — тихо сказал Рюджи. Желание?.. Аврора смотрела на угасающий след звезды и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то огромное, тёплое, всепоглощающее. В любой другой ситуации она загадала бы что-то для себя: деньги, любовь, счастье, здоровье. Но сейчас, глядя на этот нетронутый рай внизу, на это место, которое, должно быть, существовало тысячи лет, не тронутое человеком, она поняла, чего хочет на самом деле. Чтобы… так и осталось. Чтобы люди никогда не нашли сюда дорогу. Чтобы туристы с селфи-палками, шумные толпы в ярких шортах, пластиковые бутылки и окурки никогда не коснулись этой земли. Чтобы водопады продолжали падать в тишине, цветы — светиться по ночам, а воды — тихо отражать звёзды, не зная шума скутеров и вспышек камер. Чтобы это место навсегда осталось невинным, прекрасным, нетронутым. Так что она закрыла глаза и загадала. Рюджи не был богом желаний, но он был достаточно древним, чтобы чувствовать эхо человеческих стремлений в воздухе. Его старое сердце, пережившее слишком многое, всё равно заныло от чувства, которое он не мог точно определить. Уважение? Восхищение? Что-то большее, чему он пока боялся дать имя? Вскоре в долине стало совсем темно, и дракон мягко, плавно развернулся в воздухе, направляясь к самому высокому скальному выступу, с которого открывался вид на долину, и начал снижение. Плавными, широкими кругами, никаких резких движений, никакой лишней скорости. Ветер теперь мягко обтекал их, не трепал, не пугал. Внизу показался вход в пещеру — тёмный провал в скале, откуда началось их приключение. Рюджи выровнял крылья, замедлился и мягко, почти невесомо, опустился прямо у входа. Когти коснулись камня, крылья сложились, и он замер, давая ей время прийти в себя. — Мы вернулись, — тихо сказал он, ложась на землю, чтобы ей было удобнее слезать. Аврора осторожно слезла со спины дракона, движения были неуклюжими — ноги затекли, тело всё ещё помнило вибрацию полёта, и казалось, что земля слегка покачивается под ногами. Она скатилась по его боку, как с детской горки, цепляясь за чешую. — Спасибо… — сказала девушка тихо, и голос её ещё немного дрожал, — это было… незабываемо, невероятно красиво. Несравнимо. Она шмыгнула носом, глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, и наконец повернулась к нему. Их глаза встретились: её — золотистые, влажные от слёз, всё ещё сияющие тем внутренним светом, который зажгли в ней полёт и долина; его — огромные, жёлтые, горящие изнутри древним огнём. И вдруг… — О, чёрт… — выдохнула она, и лицо её исказилось. — Что случилось? — спросил дракон, и голос его прозвучал неожиданно нежно, мягче, чем он сам хотел. Мягче, чем он позволял себе с кем-либо за тысячелетия. — Мой цветок… то есть, твой цветок. Тот пион, который я тебе за рог засунула. Наверное, его унесло ветром, пока мы летали. Рюджи моргнул. Он и забыл про цветок. Совершенно… ну, вылетело из головы. А она что, запомнила? И расстроилась из-за цветка? Странная смесь разочарования и сожаления охватила его. Тот пион был идеальным. Ярко-розовое пятно на белой чешуе, нежный контраст с его суровой природой. И он идеально сочетался с её красотой. С её золотистыми глазами, с её улыбкой, с её смехом. — Это был всего лишь цветок, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ну, — Аврора пожала плечами и улыбнулась грустно, но светло, — он тебе подходил, правда. Ладно, — тут она вздохнула, — если он упал в долину и умрёт там, то это лучшее место для смерти цветка. Согласен? Она снова улыбнулась, пытаясь шутить, но в глазах всё ещё стояла лёгкая грусть. Дракон смотрел на неё, на её заплаканные щёки, на которых ещё блестели влажные дорожки. На её глаза, в которых застыло удивление и благодарность. На её волосы цвета золотистого каштана — растрёпанные ветром, дикие, прекрасные. И что-то внутри него… дрогнуло. Рюджи медленно, очень медленно, чтобы не напугать, поднёс свою огромную морду к её лицу на расстояние нескольких сантиметров. Тёплое дыхание коснулось её кожи, и, не думая больше ни секунды, дракон нежно ткнулся носом в её лоб. Это длилось мгновение, одно короткое, тёплое мгновение — драконий эквивалент поцелуя. Самый нежный поцелуй, на который только было способно его огромное, покрытое чешуёй существо. Он думал, она испугается, но девушка улыбнулась. Широкая, искренняя улыбка озарила её лицо, когда она слегка покачнулась от этого нежного «бодания». Не раздумывая ни секунды, движимая тем же странным импульсом, что и он, Аврора подалась вперёд и чмокнула его в огромный драконий нос. — Солёный! — воскликнула она и рассмеялась — звонко, заливисто, и из чешуйчатой груди дракона вырвался звук, которого он не слышал от себя… давно. Низкий, глубокий, вибрирующий — мурлыканье, почти кошачье. Звук абсолютного, чистого довольства. Он и сам удивился тому, что всё ещё способен на это, и снова наклонил голову и осторожно, почти невесомо ткнулся носом в её щёку. — Смертная, — выдохнул он. — Не называй меня так, — сказала она, и в голосе звучала наигранная обида. — Как же мне тебя тогда называть? — спросил Рюджи, проверяя эту обретённую, хрупкую связь. — Как-как! По имени — Аврора! Но ты, наверное, такой старый, что уже всё можешь забыть. Я бы на твоём месте уже забыла, как меня зовут. — Аврора, — произнёс он с улыбкой в голосе, — ты насмехаешься над древним существом. — А ты надо мной, когда летал как ненормальный и пугал меня до усрачки.  — Мы квиты, — ответил он и чешуя на его морде блеснула, вспыхнула ярким перламутром, гладкая, как поверхность  исключительного, первоклассного жемчуга. Красивее, чем «Ла Перегрина». Совершеннее, чем «Абернати». Завораживающе, притягательно, соблазнительно. — Рюджи… — начала девушка, и голос её дрогнул, — можно… э-э… ай, ладно, неважно. Золотые глаза ящера сузились. Он подался вперёд, и даже в полумраке пещеры было видно, как вспыхнул его интерес. Что-то в её тоне, в этом внезапном смущении задело струну, звучание которой он сам захотел вспомнить. — Что? — спросил он, и голос его, мягкий, но настойчивый, вдруг обрёл ту самую древнюю авторитетность, — скажи мне, Аврора. И теперь, когда он произнёс её имя, оно слетело с его языка иначе, чем раньше. Теперь в нём звучало что-то личное, что-то, принадлежащее только им двоим. Аврора подняла на него глаза, в которых плескалась неуверенность, смешанная с восхищением. Она смотрела на него — на эту перламутровую чешую, переливающуюся в голубоватом свете луны, на белый мех, отливающий серебром и струящийся вдоль шеи и хребта, на глаза, горящие золотом… это был импульс. Чистый, искренний импульс. — Можно я тебя потрогаю? — выпалила она и тут же залилась краской, — то есть… погладить? Прости, если это… неуместно. Если драконам это не нравится или это оскорбительно, или… Она замолчала, потому что Рюджи замер, и каждая его чешуйка, казалось, перестала двигаться в предвкушении. Погладить. Никто не просил у него разрешения прикоснуться уже чёрт знает сколько веков. Люди падали ниц, касались его чешуи в мольбах, но это было другое — страх, отчаяние, надежда на милость. Но чтобы кто-то просто хотел прикоснуться к нему… из привязанности? Однажды в его бесконечной жизни уже было такое. Оно всплыло в памяти как эхо, как отголосок чего-то далекого, как свет звезды. И ему захотелось вспомнить, как это. Он опустил голову ещё ниже, приблизив к ней свою щёку — ту самую, где белая чешуя переходила в мягкий, пушистый мех, нежный, как облако. — Можно, — прошептал он. — Фух… — улыбнулась она, — а я уж думала, ты сейчас откусишь мне голову за такую наглость. И вот девушка протянула руку медленно и осторожно, кончики пальцев коснулись его носа — влажного, тёплого, с едва заметной вибрацией от дыхания. И началось новое путешествие, не менее увлекательное: пальцы скользнули выше, по переносице, покрытой мелкими чешуйками — каждая идеально гладкая, подогнанная к другой с ювелирной точностью, тёплая, живая. Она вела ладони по контуру его щёк, ощущая под кожей силу, которую невозможно было не чувствовать, но которая сейчас, в этот момент, была полностью ей подвластна. Лоб, надбровные дуги, кожа вокруг глаз — нежная, почти бархатистая, удивительно мягкая для такого огромного существа. Пальцы добрались до рогов. Она обвела их основание, провела по спиралевидным бороздкам, коснулась острых кончиков. — Какие милые… — бормотала она себе под нос, — а вот тут усики, надо же… и кожа гладкая… пушок смешной на лбу… Дракон продолжал стоять неподвижно. Абсолютная, каменная неподвижность, на которую только был способен. Каждое её прикосновение отдавалось в нём дрожью, которую он едва сдерживал. Это было странно, давно забыто, интимно. Ни капли страха или расчёта, только нежность. — А вот тут смертоносные клыки, — она засмеялась, глядя на его приоткрытую пасть, — к счастью, их я трогать не буду. Хотя… блестят красиво, но… нет, спасибо. Девушка погладила его по шее, там, где чешуя становилась крупнее, погладила, как гладят лошадь — широкими, успокаивающими движениями, и вдруг, повинуясь какому-то естественному внутреннему порыву, подалась вперёд и чмокнула. Коротко, легко, просто, а потом отступила на шаг. — Спасибо, — сказала она просто, — ты удивительный. Рюджи смотрел на неё, как она отступает, как её глаза всё ещё горят этим чистым, детским восторгом, как улыбка не сходит с лица. И понял: он не хочет, чтобы это заканчивалось. Не хочет, чтобы этот момент — эта странная, хрупкая, прекрасная связь между древним богом и маленькой смертной — растворился в тишине пещеры. Ему нужно было её отпустить, но он хотел слышать её голос, хотел чувствовать прикосновения, хотел видеть эту улыбку. Это было настолько забыто, что уже почти ново. — Останься со мной, — тихо сказал он, и глубокий, мягкий голос его прозвучал почти просяще, — ещё немного. Тишина опустилась на пещеру после этих слов. Аврора слегка приподняла брови, услышав его просьбу, и на лице отразилось чистое чистое, неподдельное удивление. Она думала… ну, она думала, что он уже устал от неё. Что древнему богу-дракону наскучила эта игра с маленькой смертной. Что сейчас он развернётся и уйдёт в глубину пещеры, оставив её одну разбираться со своими мыслями и чувствами. А он просил остаться. Всего мгновение она колебалась, а потом кивнула, поёжившись от ночного холода пещеры и сквозняка. Разве можно отказать богу в простой просьбе? Особенно такому. — Можешь… — она замялась, подбирая слово, — свернуться калачиком? Калачиком? Глаза Рюджи расширились. Он — владыка стихий, могущественное существо, и она просит его свернуться… калачиком, как какую-то дворовую кошку??.. Неслыханно! Драконы не сворачиваются калачиком! Это ниже их достоинства, это смешно, это… он обнаружил, что переносит вес. Медленно, почти величественно, Рюджи поджал под себя задние лапы, передние сложил перед собой. Хвост, огромный белый хвост, обвился вокруг тела, создавая полукольцо — защитное, тёплое, уютное. — Вот так? — спросил он неуверенно. — Да! Именно! — девушка всплеснула руками, а потом, не раздумывая, полезла к нему, — э-э… позволь мне… Аврора осторожно, но ловко забралась на его лапу, перелезла через хвост и... скатилась прямо в центр этого живого кольца, как яйцо в гнездо, оказавшись в самом сердце свернувшегося дракона, окружённая со всех сторон мягким мехом. — Тебе удобно? — спросила она, устраиваясь поудобнее и поджимая под себя ноги. — Удобно, — тихо прорычал он, и это было очень похоже на человеческое ворчание. — Мне тоже… — Аврора зевнула, прижимаясь щекой к тёплой чешуе его лапы. Тишина. Только мерное дыхание двух существ и далёкое капанье воды где-то в глубине пещеры. Дракон смотрел на неё сверху вниз, и ему не хотелось, чтобы она засыпала, не хотелось терять этот момент. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил он тихо. — Что рассказать? — О себе. О своём мире. Что угодно. Аврора зевнула, сладко потянулась и ещё крепче обняла его хвост, который служил ей одновременно одеялом и подушкой, как дакимакура. Глаза её слипались, но спать пока не хотелось — слишком хорошо было вот так, в тепле, в безопасности, рядом с этим невозможным, любопытным существом, с которым она вдруг вспомнила, какое удовольствие может получить человек от… узнавания. Узнавания, знакомства, близости. — Ты знаешь, — начала она лениво, почти небрежно, словно обсуждала погоду за чашкой кофе, — что в моём мире есть фильм, где осёл трахнул дракониху? Что?! Тело Рюджи напряглось, узкие щели ноздрей раскрылись и фыркнули, обдав лицо девушки горячим воздухом. Глаза его расширились до неприличных размеров, и в них отразилось такое искреннее, такое комичное замешательство, что Аврора едва сдерживала смех. Даже его белая холка, кажется, вздыбилась. Впервые за тысячелетия своей жизни дракон почувствовал жар, но не тот, что бывает у драконов в глотке при огненном дыхании, а настоящий жар, поднимающийся откуда-то из груди к морде, к кончикам рогов. Если бы драконы могли краснеть, он был бы сейчас пунцовым, как закат над его долиной. — А… что?!… — он задохнулся, воздух застрял в лёгких, — Аврора, какие фильмы смотрят смертные по ночам?! — Что? — пожала она плечами, продолжая обнимать его хвост, — да, обычное дело. Кстати, это она втюрилась в него первая, представляешь? А потом у них появились… странные драконоослики. Дракон вытаращился в каменную стену пещеры совершенно ошеломленно. Его древний мозг, вмещавший знания о рождении звёзд и гибели континентов, сейчас лихорадочно пытался обработать эту информацию. Это было… это было настолько абсурдно, настолько нелепо, настолько невозможно, что почти казалось правдоподобным в её исполнении. И самое странное — ему это нравилось. Точнее, то, как небрежно, как естественно она обсуждала эту чушь, прижимаясь к его хвосту. Будто они старые друзья, будто так и надо — сидеть в пещере посреди ночи и обсуждать межвидовую любовь драконов и ослов, будто это самая нормальная тема для разговора перед сном. — Драконоослы… мда. Твой мир… ужасен, — вынес он вердикт. Аврора снова засмеялась — звонко, заливисто, наслаждаясь его реакцией. Этот бог, это величественное создание сейчас выглядело таким растерянным, таким… человечным. Ей в свою очередь нравилось, как он реагирует, как это существо, видевшее всё на свете, кроме фильмов её поколения, теперь вдруг теряется от дурацких историй. — Да, — согласилась она, вытирая выступившие от смеха слёзы, — тут ты прав, абсолютно прав. Мой мир ужасен. Его хвост мягко дёрнулся, коснувшись её бока — то ли случайно, то ли нарочно, пока дракон обдумывал услышанное. Он поймал себя на том, что улыбается настоящей драконьей улыбкой — зубастой, но не содержащей ни капли угрозы. — И что… — начал он осторожно, — тебе… понравился этот фильм?.. Аврора задумалась, накручивая на палец пушистый кончик его хвоста. — Ну, вообще-то он довольно забавный, — сказала она, — и поучительный. Понимаешь, дело не только в этом осле и драконихе. Идея там глубже. Она заключается в том, что любовь бывает разной. Иногда она приходит туда, где её совсем не ждёшь, а иногда — в самом невозможном обличии. Сердцу не прикажешь, как говорится. И самое важное в отношениях… — она подняла глаза к дыре в потолке пещеры, словно ища ответ у звёзд, — это честность и принятие. Принятие себя и других такими, какие мы есть. Со всей нашей странностью, со всей нашей непохожестью. Ветер шумел за пределами пещеры, пока дракон слушал её пояснение. Честность и принятие. И вдруг он понял, что именно этого ему не хватало уже слишком долго. Не поклонения, не страха, а простого, человеческого принятия. — Интересно, — тихо, почти про себя пробормотал он, — а что, если один из вас… огромный и бессмертный? А другой — маленький и смертный? — Хм, ну, тогда… — начала она медленно и вдруг осеклась, — подожди, о ком ты сейчас говоришь? Девушка замерла, перестала играть с пучком его шерсти, подняла голову, уперевшись затылком в его бок, и посмотрела на него в упор. В её глазах мелькнуло что-то — понимание? Догадка? Рюджи отвернул морду, будто случайно, будто между прочим. Будто заинтересовался сталагмитом интересной формы или увлекательным конденсатом на стенах. Он чуть не проговорился, чуть не показал, как сильно вдруг провалился в воспоминания, а потом представил то, чего представлять не следовало. Он прокашлялся — звук, похожий на далёкий обвал в горах. — Гипотетический вопрос, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — ответь честно. — Тогда… — она задумалась по-настоящему, хмуря лоб, — это всё равно соответствует концепции. Любовь принимает любую форму. Ей всё равно на переменные — на возраст, на происхождение, на смертность или бессмертие. Вот например… в моём мире, в греческой мифологии, есть куча историй про богов, которые спускались с небес к смертным. Меняли облик, принимали другой вид и… ну… любили тех, в кого влюблялись. Например, Зевс. Этот вообще был тот ещё… хм… любвеобильный тип. Превращался и в быка, и в лебедя, и в золотой дождь… лишь бы к смертным девушкам попасть. Глаза дракона слегка расширились. Греческие боги… он знал эти мифы. Истории о могущественных существах, покидающих свои божественные чертоги, чтобы любить смертных, прикасаться к ним, чувствовать их тепло. Это было… до тревожного знакомо, от чего сердце в его груди бешено заколотилось в ритме, который он почти забыл за время своего отшельничества. Вопрос жёг язык. Самый личный, самый страшный вопрос. Он хотел спросить: «А если бог полюбит смертную — что тогда? Что с ними станет?» Но не решился, не был готов. Вместо этого Рюджи спросил ровно: — И эти боги… понесли ли они какие-то последствия за эти… чувства? — Ну, всё зависит от того, о чём конкретно речь, — Аврора задумчиво гладила его чешую под ладонью, явно наслаждаясь тактильным контактом, — женщины там беременели по щелчку пальцев, раз — и уже носят полубога. А с богами всё как обычно, им хоть бы хны! Но иногда, например, боги даровали смертным бессмертие, а потом… о, чёрт, там всё так запутанно! Эти греки, эти скандинавы… у них семейные деревья такие, что без карты не разберёшься. Все друг с другом переспали, все друг другу родственники, и при этом ещё и смертных в этот клубок затянули!.. Рюджи слушал внимательно, не перебивая. Его мысли метались, как стая испуганных птиц. Бессмертие. Он и сам мог его даровать, мог… принимать человеческий облик. Мог многое, о чём она пока даже не догадывалась. Её невинный голос рассказывал о божественных любовных делах, и это звучало так обыденно, так просто, словно она обсуждала свои безумные фильмы. — А что насчёт драконов? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Драконов? О, да много всего! — Аврора оживилась, приподнялась на локте, глаза заблестели, — в разных культурах по-разному. В Европе, например, драконы — это всегда зло. Огнедышащие, жрут девственниц, охраняют сокровища, рыцари их там постоянно убивают… ну, классика. А в Азии всё иначе! В Китае драконы — символ удачи и могущества, они мудрые, добрые, управляют погодой. А в Японии… — она задумалась, вспоминая, — я слышала что-то об одном японском драконе по имени… как же там… Рюдзин? Да, кажется, Рюдзин! Который… Она замолчала на полуслове. Хвост внезапно замер в её руках, перестал двигаться, перестал играть, превратился в неподвижный белый гипс. Аврора подняла глаза. Дракон смотрел на неё в упор, его золотые глаза, огромные, как фары, горели ровным, спокойным светом, но теперь в этом свете читалось что-то новое. — Что там про Рюдзина? — спросил Рюджи тихо, и в этом тихом голосе слышалась такая глубина, что у Авроры мурашки побежали по спине. — Ты… — выдохнула она, пытаясь сесть, но запуталась в его хвосте, — но я… ты… это он!? Она смотрела на него — на мощные грудные пластины, на тёмные когти, на рога, уходящие в темноту. На этого древнего, мудрого, пугающего и такого исключительного дракона. Рюдзин наблюдал за её реакцией. За тем, как осознание медленно, но верно заполняет её лицо. Как расширяются глаза, как открывается рот, как она пытается сесть и не может, потому что его хвост всё ещё обвивает её. Дракон медленно кивнул один раз, тяжело, величественно и окончательно. — Это я, — произнёс он, и голос его, глубокий и звучный, прокатился по пещере, отражаясь от стен. — ЧЁРТ!!! Я такая… идиотка! — Аврора стукнула себя ладонью по лбу, — ты сказал, что тебя зовут Рюджи! Не Рюдзин! Всего пара букв, а я проигнорировала это! — Ты не проигнорировала это, — сказал он мягко, — ты просто… не поняла связи. Это разные вещи. Скажи мне… что ещё ты слышала о своём Рюдзине? Девушка нахмурилась, посмотрела на него с лёгкой обидой — будто он специально скрывал от неё эту информацию, будто подшутил над ней, разыграл, но потом она поняла: нет. Он просто дал ей имя, а она сама не сопоставила. И вот она вздохнула, снова улеглась поудобнее и вернулась к кисточке его хвоста. Этот пушистый, тёплый кончик стал для неё чем-то вроде антистресса — пока она говорила, пальцы сами находили его, гладили, теребили. Она покосилась на него, проверяя реакцию. — Ну… — начала она нехотя, — что твой дворец на дне моря часто становился местом… как бы это сказать… «встреч» божественного и человеческого, что бы это ни значило. И что твоя дочь вышла замуж за смертного. Кажется, какого-то храброго рыбака или что-то в этом роде. Я плохо помню, честно говоря. Дракон слушал внимательно, каждое слово впитывая в себя. Она была права — его дворец действительно был местом пересечения миров. Боги и люди встречались там, и из этих встреч рождались легенды. А его дочь… да, она выбрала смертного, и их потомки правили людьми тысячи лет, став основоположниками императорской династии. — А что ещё? — мягко спросил он, подталкивая её продолжать. — А больше я ничего не знаю! Ты, наверное, сам можешь мне рассказать! Ты же там был, а не я! Ты и есть этот самый Рюдзин! А я тут сижу, рассказываю тебе про фильм с ослом и драконихой, как какая-то дурочка! Думала, ты не знаком с моим миром! А ты, оказывается, сам мифология! Тысячи лет существуешь! Люди о тебе легенды слагают! Она выглядела такой обиженной, такой по-детски надутой, что Рюдзин внутренно улыбнулся. Эта маленькая смертная сидит в кольце его хвоста, в пещере бога-дракона, и дуется на него за то, что он не предупредил её о происхождении своей божественной сущности. Очаровательно. — Я сказал, что не знаком с этими твоими «фильмами», — напомнил он мягко, — я не говорил, что не знаю о твоём мире. О людях, об их историях, об их мифах. Я наблюдал за вами тысячи лет. Видел, как рождались и умирали легенды, как люди придумывали богов по своему образу и подобию. И иногда… — он сделал паузу, — иногда эти боги были реальны. Но что касается меня… Дракон вздохнул, обратив взгляд к луне, помолчал какое-то время, собираясь с мыслями, а когда наконец заговорил, его голос тёк медленно, как река. — Я помню… не всё, это слишком много для одного сознания, даже для божественного. Моё прошлое я помню вспышками, как сны, которые снятся вечность. Вот я молодой, только что рождённый, впервые поднимаюсь из морской пучины и вижу небо. Оно было такое… огромное, голубое, бесконечное. Я думал, что небо и вода — это и есть весь мир, а потом я увидел землю и впервые встретился с человеком. Это был мореплаватель, потерпевший крушение, и он молился мне, просил спасти его ради семьи, которая ждала его на суше. Я не понимал тогда, зачем люди молятся — я думал, они просто шумят, но он смотрел на меня с такой надеждой… что я спас его. С тех пор они приходили снова и снова. С дарами, с молитвами, с просьбами, а я стал известен многими вещами. Защитой морей, управлением дождями, приливами и отливами. И да… я известен своей связью с людьми. Мой дворец, Рюгу-дзё, действительно был местом, где пересекались божественные и смертные пути. А что касается моей дочери… Тоётама-химэ… она глубоко влюбилась в смертного рыбака по имени Хоори. Я мог бы помешать их союзу. Неслыханно! Неприлично! Противоестественно! Но… — голос его смягчился, став почти задумчивым, почти нежным, — я видел, как она была счастлива. Хоори стал моим зятем, и я даже подарил им часть своего божественного царства в качестве дома. Драконий дворец на дне моря — для смертного рыбака! — он усмехнулся, качая головой, — некоторые боги сочли это скандалом. И до сих пор считают. — Но? — спросила Аврора, не в силах сдержать любопытство. — Но любовь… — выдохнул он, и в этом выдохе слышалась вся глубина его старой души, — истинная любовь, Аврора, редка даже среди бессмертных. Мы живём вечность, но это не значит, что мы чувствуем вечно. Чаще мы просто… существуем. Я не мог отказать своей дочери в этой радости. В возможности чувствовать по-настоящему, а не просто существовать. И, возможно… — голос его дрогнул, — возможно, я немного… завидовал. Аврора смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Этот владыка морей и дождей, повелитель вод, это огромное, прекрасное существо — он был уязвим? Он признавался ей в зависти к собственной дочери? В том, что тоже хотел бы… любить? — Завидовал? — переспросила Аврора, и в голосе её звучало искреннее недоумение, — почему? Если у тебя есть дочь, значит, у тебя есть и… Она осеклась, не договорив, потому что в его глазах мелькнуло что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Что-то нечитаемое, спрятанное так глубоко, что, возможно, она была первой смертной, кто это увидел. Печаль. Не та печаль, что приходит и уходит с годами, а та, что поселяется и живёт в костях. Та, что въедается в душу, как соль в камень. — Жена, — выдохнул он, — у меня была… жена. Много веков назад. Она тоже была человеком. Аврора приподняла бровь, но не недоверчиво, а скорее удивлённо. Она смотрела на него, на этого огромного белого дракона, и пыталась представить его рядом с обычной женщиной. Его золотые глаза смотрели куда-то сквозь неё, сквозь стены пещеры, сквозь века, взгляд стал отстранённым, ушёл вглубь, в те далёкие времена, когда мир был другим, а та женщина — живой. Целая жизнь, полная света и тени, радости и боли.  — Человеком? — переспросила девушка тихо. — Да, — голос его был едва слышен, почти шёпот, — красивая, добрая, храбрая, как ты… и смертная. Я… уже не помню в деталях, как она выглядела. Образ стёрся после тысячелетий разлуки. Но я помню ощущения рядом с ней, и узнал бы её сразу, если бы только увидел снова. Мы любили глубоко, — он произнёс это просто, без пафоса, как факт, — она подарила мне дочь. Но… Он глубоко вдохнул, бок его качнулся. Растянулась пауза, тягучая, длинная, неприятная. Аврора внутренне напряглась, чувствуя, что сейчас услышит то, от чего у неё сожмётся сердце. — Но она состарилась, — выдохнул Рюдзин, — она умерла. А я остался. Три слова. Всего три простых слова, в которых поместились столетия одиночества. Аврора молчала. Она смотрела на него — на это могущественное существо, и видела в его глазах ту же боль, что живёт в сердцах всех, кто терял. Независимо от того, смертный ты или бог. — Но Рюдзин… — начала она осторожно, — почему ты не даровал ей бессмертие? Ты же бог. Ты мог. — Я предлагал, — ответил он тихо, — много раз. Она отказывалась. Такая гордая, такая упрямая, — он покачал головой, и в этом жесте было столько нежности, сколько не вместила бы ни одна человеческая жизнь. Его голос дрогнул совсем чуть-чуть, но Аврора заметила. Древняя рана всё ещё болела. Спустя века, сквозь тысячелетия. — Почему? — Аврора почти шептала, боясь нарушить тишину, но не в силах сдержать вопрос, — вы могли бы существовать вместе вечно… Её голос тоже задрожал, в нём звучало детское, наивное непонимание — как можно отказаться от вечности с любимым? Как можно выбрать смерть, зная, что там, за чертой, его не будет? — Она боялась вечности. Боялась стать похожей на меня. Отстранённой, наблюдающей, как мир горит и перестраивается бесчисленное количество раз. Как рождаются и умирают цивилизации, как люди приходят и уходят, как всё, что она любит, превращается в пыль у неё на глазах. Она хотела испытать жизнь, как люди, по-настоящему. Рождение, любовь, распад, смерть. Весь цикл, целиком. Без скидок на бессмертие. Она сказала, что наша любовь была идеальной именно потому, что была временной. Эти слова обрушились на Аврору, как надгробный камень. Тяжёлые, окончательные и неоспоримые, они имели жуткий, леденящий душу смысл, такой, от которого кровь стынет в жилах, а сердце сжимается в комок. Временная любовь. Любовь, у которой есть срок годности. Любовь, которая ценна именно потому, что завтра её может не стать. Девушка смотрела на этого дракона, на его глаза, в которых золотом отражалось одиночество, и чувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Она крепче обняла его хвост, прижалась щекой к тёплой чешуе, зарылась пальцами в мягкий мех у самого основания, и замолчала. Что тут скажешь? Какими словами утешить того, кто потерял любимую тысячелетия назад и до сих пор носит эту потерю в себе, как драгоценный камень? Никакими. Можно только быть рядом, чувствовать его тепло, дышать с ним в одном ритме. В пещере стало тихо, и только где-то далеко, в глубине скалы, мерно капала вода, отсчитывая секунды вечности её хозяина. Рюдзин почувствовал, как атмосфера изменилась. Слова были тяжёлыми, он знал это. Они сопровождали его, висели на его душе грузом, который не становился легче со временем, и ему не хотелось, чтобы этот груз передался ей, словно болезнь. — Эй… Аврора тут же отвернулась, но он успел заметить влажный блеск в её глазах, который она пыталась спрятать. Он осторожно протянул хвост, коснулся её плеча и подтолкнул обратно к нему. Голос его был твёрдым, но мягким, властным, но не резким, в нём звучала та сила, которой невозможно было не подчиниться, но сейчас она была окрашена чем-то тёплым. — Посмотри на меня. Пожалуйста. — Мне просто что-то попало в глаз, — сказала Аврора, и голос её звучал хрипло, но упрямо, — пыль… с твоего хвоста, наверное. Все в порядке. Она смотрела на него в упор, и в её глазах, ещё влажных, горел вызов самой себе — не разреветься, не показать слабость, не заставить его чувствовать себя неловко из-за её слёз. Рюдзин вздохнул, обдав её лицо горячим потоком воздуха, заставив каштановые волосы взметнуться и упасть за спину. Он видел эту ложь насквозь, конечно, видел. — Ты плачешь, — сказал он бесстрастно, без обвинений, просто констатируя факт, — потому что моя история любви грустная. Аврора фыркнула, шмыгнула носом, вытерла щёку тыльной стороной ладони — мол, и не думала даже плакать. — А ты, как и следовало ожидать, наблюдателен и мудр для дракона, — ответила она, — просто… это так несправедливо! Ты любил. Ты потерял. И ты до сих пор здесь, один, а она… она выбрала уйти, зная, что ты останешься. Я не знаю, что хуже — уйти и не знать, что будет с тем, кого любишь, или остаться и знать, что никогда не забудешь. Прости, — прошептала она, не зная, что ещё сказать. — За что? — спросил он мягко, — ты не виновата, никто не виноват. Такова цена любви между бессмертным и смертным. Я знал это с самого начала, знал, чем это кончится, и всё равно выбрал её. И выбрал бы снова. А теперь ты извиняешься за действия времени и судьбы? Ты сочувствуешь страданиям бога? — Я пересаживаю тропических улиток с дороги на траву и спасаю гекконов от птиц, — сказала она просто, — кого ты спрашиваешь? Эта маленькая смертная, которая боялась летать на нём, которая шутила про ослов и драконих, которая гладила его, как лошадь, и целовала в нос, — она пересаживала улиток с дороги. Зачем? Чтобы их не раздавили? Чтобы маленькие, медленные, беспомощные существа могли жить? В огромных золотых солнцах сейчас не было ни божественного величия, ни древней силы. Только уязвимость, благодарность и что-то очень хрупкое и очень настоящее.  — Никто никогда не скорбел по мне. Люди боялись меня. Преклонялись. Молили. Но чтобы кто-то чувствовал мою боль как свою… — Ты заслуживаешь, чтобы по тебе скорбели, чтобы кто-то чувствовал твою боль. Вот поэтому люди никогда не попадут на небеса, — сказала она задумчиво, почти философски, — Иисус умер напрасно, если ты знаешь такого. Дракон фыркнул, а потом разразился своим глубоким, раскатистым смехом, сотрясающим землю под ними, пока «яйцо» сидело в кольце хвоста, прижималось к его боку и тряслось от вибрации. — Ты смеешь критиковать веру людей, прижавшись к богу? — спросил он, и в голосе его плескалось веселье. — Я критикую не веру, — парировала она, глядя на него в упор, — я критикую её противоположность! Люди далеки от веры. И от всех богов всех религий тоже. Это не критика, просто… факт. Вот скажи мне, Рюдзин. Тебе не надоело? За все эти века люди всегда чего-то от тебя хотят. Они приходят к тебе с пустыми руками и полными надежды глазами, но за этой надеждой всегда стоит одно — «дай мне», и что бы ты не дал, этого будет мало. Ты не устал? — Устал? — задумчиво повторил он слово, которое было забытым и давно не используемым, и смех его затих, а в пещере снова воцарилась тишина, но уже не тяжёлая, а задумчивая, почти философская. — Да, — ответил он наконец, — я устал. Я устал от жадности, от поклонения без понимания, от молитв, которые просят только материальной выгоды. Ты первая за столетия, кто ничего не просит. Кто просто… есть. Кто чувствует, скорбит, шутит. Кто гладит мой хвост и рассуждает о теологии. Ты даже не представляешь, как это… странно. И как это… приятно. — А ты не представляешь, — прошептала Аврора в ответ, — как это странно и приятно — сидеть вот так и разговаривать с богом, который слушает. По-настоящему слушает. Не оценивая, не осуждая, не взвешивая, дать или не дать. Она подняла голову, и они встретились взглядами, какое-то время просто молча глядя друг на друга, слушая тишину. — А что, если я скажу тебе, что могу разделить с тобой свою вечность? Не как бремя, а как дар. Ты могла бы остаться рядом со мной, наблюдать, как рыбы резвятся в моих водах. Видеть, как меняется мир, а здесь всё остаётся неизменным, вечным. Как люди приходят и уходят, а мы… мы остаёмся. Ты бы… подумала об этом? Его хвост сжался вокруг её талии, чуть крепче, совсем чуть-чуть, но в этом движении чувствовалась такая робкая надежда, почти детская. Дракон знал, что его предложение абсурдно, но что-то в ней притягивало его, заставляло хотеть выйти из бесконечной спячки, попробовать жизнь заново, разделить с ней своё существование. Не потому, что она просила или молила, а потому, что она просто… была. Однажды он уже опоздал с таким предложением. Забыл, как быстро течёт время для смертных. Как мало времени у них есть на принятие решения. Аврора прищурилась, не веря своим ушам. Медленно, очень медленно, она перевернулась на спину в кольце его хвоста. — Почему? — спросила она тихо, — почему ты предлагаешь это… мне? — Потому, что после после того, как она ушла, — продолжил он тихо, — я остался здесь, на века, без интереса к жизни. Просто спал и просыпался, смотрел, как меняется мир, и снова засыпал. Никто не приходил, не говорил со мной, не смеялся и не дарил цветов. А потом пришла ты. Ворвалась в мою пещеру, разбудила, наговорила дерзостей, рассказала пошлые шутки, украсила меня пионом и заставила смеяться так, как я не смеялся тысячелетия. И я вдруг понял, что не помню, когда в последний раз был так… счастлив. — Рюдзин… — выдохнула Аврора, — я… я не знаю, что сказать. Это… это слишком огромно. Вечность — это не просто слово, это всё. Это никогда не закончится. Это смотреть, как уходят все, кого ты любишь. Как стареют друзья. Как умирают дети, если они будут. Как мир меняется до неузнаваемости. Это… это страшно, — закончила она шёпотом. Его сердце — старое, израненное, уставшее — пропустило удар. Он услышал её слова, каждое из них. Она сказала, что это страшно. Не «нет», не «ты сошёл с ума», не «я хочу домой», а «страшно». Страх можно было понять, можно было принять. Страх означал, что она хотя бы рассматривала эту возможность. Что она не отбрасывала её сразу, как безумную фантазию древнего существа, но боль всё равно кольнула где-то глубоко внутри. Там, где он прятал свои самые уязвимые места. Рюдзин не показал этого. Века одиночества научили его прятать чувства лучше, чем кто-либо из смертных. Ни одна чешуйка не дрогнула, ни один мускул не напрягся. Только золотые глаза на мгновение потемнели — но это мог быть просто отсвет тени от проплывающего над дырой в потолке пещеры облака, заслонившего луну. — Я понимаю, — сказал он спокойно, — это огромное решение, ты права. Это страшно, а я и забыл, каково это — бояться вечности. Поэтому я не прошу ответа сейчас, я просто прошу тебя… подумать. Не торопись, взвесь всё. Вечность — это не шутка. Это не тот дар, который можно принять сгоряча, а потом пожалеть. Дракон посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было обиды, только честность и принятие, прямо как концепт из её безумного фильма. Или, по крайней мере, он старался, чтобы так оно выглядело. Рюдзин отвернулся, сделав вид, что разглядывает стены пещеры. На самом же деле даже божествам иногда просто нужно спрятать глаза. Потому что в них, несмотря на все усилия, могло плескаться что-то, чего они не хотели бы показывать. Аврора смотрела на него, как он старался выглядеть непринуждённо. На то, как он отвернулся — слишком поспешно, слишком наигранно-равнодушно. Как его хвост, всё ещё обвивающий её, чуть расслабился, но не отпустил. На то, как огромные глаза, которые она уже научилась читать, на мгновение потемнели, прежде чем он спрятал их за стеной напускного спокойствия. И она вдруг улыбнулась с той самой хитринкой, которая уже не раз заставляла его смеяться. — Знаешь, — начала она задумчиво, глядя в потолок пещеры, — есть одна старая поговорка среди людей. Мол, если хочешь рассмешить бога — расскажи ему о своих планах. А я, кажется, уже неплохо справилась с задачей повеселить тебя сегодня… так что, может, и не надо никаких планов? Может, мне просто продолжать тебя смешить? Я просто побуду здесь, с тобой. А там — будь что будет?  Она сказала это легко, без давления, без обещаний. Просто сказала, как думала, и замолчала, давая ему переварить. Рюдзин в ответ только тихо «замурчал», так, как умеют только драконы, крепче прижал девушку к его боку. Её глаза уже слипались, адреналин давно схлынул, волшебство полёта и восторг знакомства уступили место глубокой, всепоглощающей усталости. Девушка вдруг почувствовала, как проваливается в сон — тёплый, безопасный, пахнущий озоном и древним камнем. Последнее, что она увидела перед тем, как закрыть глаза — сияние его зрачков, смотрящих на неё с высоты, и старая мозаика на полу пещеры, выложенная в виде изображения белого дракона и черноволосого мужчины в окружении рыб, черепах и медуз. Солнце ударило в глаза неожиданно. Аврора вздрогнула, села, хватая ртом воздух, и… замерла. Она сидела на каменном полу в том самом тоннеле, с которого всё началось, ровно в том месте, где вчера погас свет, но теперь он горел. Тусклые лампочки мерцали вдоль стен, где-то вдалеке слышались голоса туристов, шум проезжающих мотобайков, обычная утренняя жизнь тропического острова. Девушка моргнула. Ноги в ссадинах, колено разбито. Майка порвана на плече, губа распухла. Волосы спутаны и торчат во все стороны. Рядом валяется её техника, на вид подозрительно целая. И в правой руке, сжатой в кулак, она чувствовала что-то твёрдое. На ладони лежала маленькая перламутровая чешуйка, белая, с радужным отливом, а рядом — лепесток пиона. Ярко-розовый, нежный, совсем не тронутый временем. Аврора зажмурилась, открыла глаза… а чешуйка и лепесток никуда не делись. Девушка медленно поднялась на ноги, подошла к стене тоннеля, но теперь там была только скала. Монолитная, плотная, ни щели, ни трещины. Ничего. — Рюдзин? — позвала она шёпотом. Тишина. Конечно, тишина. Только это треклятое капанье воды где-то в тоннеле. Аврора прижала чешуйку к груди и вдруг улыбнулась сквозь слёзы, сквозь боль в разбитых коленях, сквозь всю эту невероятную, невозможную историю. Она собрала свои вещи и шагнула к выходу из тоннеля, яркое солнце ударило ей по глазам, липкий тропический воздух обнял привычным жаром. Где-то кричали дети, пахло жареным рисом и морем. В кармане шорт завибрировал телефон, и она машинально достала его, посмотрела на экран. Десятки пропущенных, сообщения от клиента, от подруги, от мамы. — Ну и денёк, — выдохнула она, и пошла в сторону своего отеля. Толпа на утреннем рынке лениво перетекала между рядов с фруктами, сувенирами и жареными морепродуктами. Аврора шла по горячему асфальту, не замечая удивлённых взглядов туристов, и смотрела только на чешуйку, зажатую в кулаке, на лепесток пиона, прилипший к влажной ладони. Где-то сзади, метрах в пятидесяти, у прилавка с кокосами стоял мужчина. Высокий. Очень высокий для этих мест. Белая льняная рубашка свободно сидела на широких плечах, тёмные широкие брюки, босые ноги — нетипичный выбор для туриста, но кто обращает внимание на такие мелочи в стране, где ходят в чём попало? Волосы у него были тёмные, почти иссиня-чёрные, длинные. На виске — едва заметный шрам, похожий на старый ожог, а глаза… глаза были золотые. Не карие, не янтарные, а именно золотые — с тем самым внутренним свечением, которое бывает только у тех, кто видел рождение звёзд. Он не пил кокос, просто держал его в руке, глядя поверх голов, поверх прилавков, поверх всей этой суетливой человеческой жизни — туда, где маленькая растрёпанная фигурка в рваной одежде осторожно переставляла ноги, обходя лужу. Уголки его губ дрогнули. Она шла медленно, спотыкалась, один раз остановилась, подняла голову к небу и долго смотрела на скалу позади — словно искала что-то или… кого-то. Мужчина сделал глоток из кокоса, и вкус показался пресным, чужим, слишком человеческим. Мимо пробежал мальчишка с орехами, задел его локоть, извинился и умчался дальше, а мужчина даже не шелохнулся. Он смотрел, как Аврора достаёт телефон, как хмурится на сообщения, как убирает чешуйку в карман шорт, делая ещё несколько шагов и вдруг… остановилась, резко обернулась. Её глаза скользнули по толпе, по прилавкам, по лицам — и на мгновение встретились с его. Сердце древнего божества пропустило удар. Он не отвел взгляда, не спрятался, просто стоял — высокий, белокожий, невозможный в этой толпе, — и смотрел на неё. Аврора нахмурилась, сделала шаг в его сторону, но в ту же секунду между ними вклинилась группа китайских туристов с флагами, кто-то закричал «селфи, селфи!», и когда толпа рассеялась… никого не было. Только недопитый кокос стоял на прилавке, и с его шершавой поверхности скатывалась капля воды. Аврора моргнула, потёрла глаза, помотала головой. — Совсем с катушек съехала, — пробормотала она себе под нос, и пошла дальше. А высоко над рынком, на крыше старого отеля, где ворковали голуби на шезлонгах, стоял мужчина в белой рубашке. Ветер трепал его волосы, и в отражении стеклянной двери мелькнуло что-то на долю секунды, прежде чем исчезнуть, — что-то, что было слишком огромным для человеческого облика. — Я умею ждать, Аврора, — прошептал он, или, может быть, это просто ветер шелестел банановыми листьями.