Нигредо

      Сдержи свой смех, равно всем милый и понятный,

      Как правда горькая, что жизнь — лишь бездна зла;

      Пусть смолкнет, милая, твой голос, сердцу внятный,

      Чтоб на уста печать безмолвия легла.

      (XL. SEMPER EADEM)

      

      Метель била в окна, окончательно скрывая белый свет. В лаборатории Ботанического сада Чон Хосок убрал в шкаф плашки с образцами, затушил керосиновую лампу и закрыл дверь. Он и так задержался позже прочих — остальные коллеги поспешили вернуться домой, едва миновал полдень.       Хосок выбрался за ворота по узкой, занесённой свежим снегом тропке, жмурясь от бьющих в лицо колючих вихрей. По утоптанной копытами и колёсами мостовой передвигаться было легче. Он нахлобучил шапку пониже и медленно двинулся вдоль дороги. Каменные дома, выстроившиеся на противоположной стороне улицы, едва угадывались в плотной снежной завесе.       Экипажа, вылетевшего из-за поворота, Хосок просто не заметил, а возница увидел его в последний момент, резко свернув в сторону и затормозив.       — Мать твою, глаз у тебя, что ли, нет?! — рявкнул он, но разглядев молодого приличного вида мужчину в добротном пальто, подобострастно добавил: — Ваше благородие…       — Господи боже! — Чонгук, на резком манёвре несильно стукнувшийся о стену головой, выскочил наружу, заволновавшись. — Вы в порядке?       Вьюга так неистово завывала, что приходилось кричать. Хосок растерянно посмотрел на него и протянул руку в безмолвной просьбе. Резкий рывок выдернул его из сугроба, и, уже стоя рядом, он смог признать знакомое лицо.       — Господин Чон, ваша милость! Всё благополучно, простите, что создал хлопоты…       Он был весь в снегу, перетаптывался на месте и прижимал руку к сердцу.       — А я… как раз к вам ехал, — сказал Чонгук, тоже его узнав. — У вас… уже… рабочий день закончился? Чёрт, как же метёт… Подите сюда!       Вновь ухватив Хосока за руку, Чонгук втянул его в какое-то заведение, с силой толкнув дверь.       — Вы точно целы? Не ушиблись? — спросил уже там, в более тихом и тёплом месте.       — Со мной всё в порядке, — напряжённо отозвался Хосок, выдёргивая руку. — Ко мне? Я шёл домой, ваше высокоблагородие.       Их появление не осталось незамеченным. Хозяйка трактира — повезло же Чонгуку с дверью! — дородная женщина, которая до этого уныло протирала пустые кружки, оживилась. В такую погоду случайные гости были редкостью, а уж господа в столь добротном платье — и вовсе благословением небес.       — Ох, господа хорошие! — запричитала она, выходя из-за стойки. — Ну и занесло же вас! Живо, живо к огню, а то ведь и до горячки недалеко!       Она, не терпя возражений, подтолкнула мужчин к самому дальнему столу, стоявшему в уютной нише прямо подле изразцовой печи.       — Садитесь, господа, садитесь, — суетилась, легко отодвигая тяжёлые дубовые стулья, — у меня сегодня и взвар свежий, и похлёбка ещё не остыла. Сейчас всё организую, только дух переведите!       Снег, налипший на плечи, быстро подтаивал. Чонгук стряхнул с сукна крупные капли, не снимая перчаток, и посмотрел на Хосока.       — Простите, что я помешал вашим планам. Вы уже пообедали?       — Я как раз собирался это сделать дома, — отозвался тот. Однако хозяйка уже собирала на стол, а сам трактир пользовался хорошей славой среди работников Ботанического сада. Хосок расслабил плечи, стянул шапку и положил её рядом, на соседний стул. — Но раз уж мы здесь, выйти без жертв уже не удастся, да?       — Не следует радушную хозяйку обижать, — решил Чонгук, чуть улыбнувшись. — Давайте пообедаем. Я оплачу, а потом до дома вас подвезу.       — Не буду отказываться.       Стол заполнялся едой. Хозяйка не спрашивала о предпочтениях явно состоятельных гостей. Малосольные огурчики, боровики и грузди, жареная ряпушка, пирожки с печёнкой и щековиной. В центр стола водрузили штоф гданьской водки и кувшин ягодного взвара.       Хосок снял перчатки, устроив их подле шапки, коснулся пальцами клеёнчатой скатерти, но остался удовлетворён чистотой.       В глубоких мисках подали похлёбку, горячую, наваристую, способную прогнать стужу словно бы из самых костей. Хосок запустил в неё ложку, попробовал и довольно закатил глаза. Похлёбка примирила его и с погодой, и с озябшими ногами, и с неожиданной сменой планов.       — Знаете, — произнёс Чонгук, помешивая ложкой гущу, — такая еда мне куда ближе по сердцу, чем та, что подают в модных ресторациях. Вот бы только перца ещё побольше… Хозяюшка, подайте перца, будьте так любезны!       Получив желаемое, Чонгук щедро сыпанул в похлёбку целую ложку с горкой, попробовал и довольно прищурился.       — Вот теперь совсем хорошо!       — Очень хорошо, — согласился Хосок, заедая похлёбку пирожком. — Хотя моя кухарка и будет ворчать, но после такого обеда принять выговор нетрудно.       Чонгук потянулся к тарелке с жареной ряпушкой. Подцепив маленькую рыбку вилкой, он ловко отправил её в рот, захрустев золотистой корочкой. Следом пошла стопка водки — одним коротким, уверенным движением. Чонгук выдохнул, и на его щеках проступил здоровый румянец.       — Вы один живёте? — аккуратно спросил он, надеясь, что Хосок не обидится на такую прямолинейность. Но было бы неловко его задерживать, если дома ждала не только кухарка.       — Да, снимаю квартиру на Каменноостровском проспекте. В хорошую погоду стараюсь возвращаться домой пешком. Сегодня, конечно, погода далека от хорошей, но поймать извозчика в метель в этих краях — проще вырастить чёрную розу в деревенском палисаднике. Предупреждая вопросы, я ничего не смог узнать о вашем цветке, хоть и пересмотрел все научные журналы за последние годы.       Хосок с удовольствием хрустнул каким-то по счёту огурчиком, очень уж те были хороши.       — Очень жаль, — отозвался Чонгук, сделав глоток ароматного взвара. — Но я вам привёз новый цветок. От предыдущей розы он явно отличается. Сможете посмотреть?       — Ну не здесь же! — Хосок вскинул на него удивлённый взгляд. — Дома. Возьмём микроскоп, посмотрим ваш цветок.       Чонгук машинально кивнул, но всё же смутился, осознав приглашение.       — Дома? Может, лучше я завтра с утра подъеду к вам в лабораторию? Не хочу вас стеснять… Вы, верно, устали после работы, а тут я со своими странными растениями.       — У вас, господин Чон, так много времени, которое вы можете позволить себе тратить только на дорогу между одним адресом и другим? — серьёзно спросил Хосок. Он тоже успел отпробовать холодненькой гданьской и подпирал разрумянившуюся щёку ладонью. — Там дел минут на сорок с учётом того времени, что я буду устанавливать микроскоп.       Чонгук задумался. В светских гостиных такие предложения обычно облекались в десятки слоёв вежливых отговорок. А здесь, в пустом трактире, под мерный треск поленьев и ароматные закуски, всё казалось до странного простым.       — Справедливо замечено, — наконец признал он, и на его губах появилась лёгкая улыбка. — Времени у меня действительно немного. Я буду вам очень благодарен за гостеприимство и помощь.       

❋❋❋

      Спустя час они оказались в квартире у Хосока на четвёртом этаже. Кухарка встретила их в передней уже в салопе.       — Я уж думала, не дождусь, барин, — заворчала она, снимая с господина пальто и встряхивая с неожиданной для своего почтенного возраста силой. — Натопила. Самовар поставила. Расстегаи под салфеткой.       Она смерила Чонгука взглядом, забрала его шляпу, ловко смахнув снег и с неё, и продолжила:       — Коли гостя на ночь оставлять будете, так постельное в комоде на второй полке, лавандой переложено.       Чонгук чуть не поперхнулся.       — Я ненадолго. По делу, — проговорил он, быстро стянув сапоги.       — Наталья Николаевна, проводить вас? — уточнил Хосок. — Погода прескверная.       — Не извольте беспокоиться, барин, меня проводят, — кухарка ещё раз окинула обоих взглядом и исчезла в кухне, чтобы оттуда выйти через чёрный ход.       — Мойте руки, — распоряжался Хосок, засуетившись. — Пойдёмте в кабинет.       Он зажёг лампу, сдвинул на край стола в своём кабинете разложенные бумаги и установил микроскоп.       — Показывайте свой цветок, господин Чон.       Роза из квартиры покойной Ольги Эмильевны покоилась в платке и, достав её из портфеля, Чонгук сразу продемонстрировал ботанику следы, оставшиеся на белоснежной ткани. Лепестки теряли влагу; краска, напоминающая чернила, с них неравномерно слезла, обнажая тёмно-красный цвет. Сама роза изрядно помялась.       — Видите, совсем не та, что прежняя, — сказал Чонгук, аккуратно перекладывая цветок на стол. — Но сорт бы узнать…       — Какое печальное зрелище, — выдохнул Хосок, осторожно притрагиваясь к лепесткам, а затем рассматривая цветок уже через окуляр. — Его просто окунули соцветием в чернила. Ненадолго. Садовники, если и красят цветы, то выдерживают их стебли в красящем растворе до нескольких дней. Какое, право, варварство!       Он выпрямился и добавил, спохватившись:       — А что до сорта… Это William Lobb, также известная под названием Duchesse d’Istrie. Один из самых популярных в наших широтах зимостойких сортов.       — То есть её можно купить в любой цветочной лавке в нынешнее время?       — Именно так.       — Значит, никакой ценности она не представляет. — Чонгук постукивал пальцами по столешнице. — Разве что чернила, если в них найдётся что-нибудь особенное…       — Судя по тому, что я вижу, это обычные голландские чернила. Их, насколько мне известно, любят барышни, потому что те, высыхая, дают не иссиня-чёрный, а модный графитовый цвет.       Чонгук погрузился в глубокие размышления. Что он упускал? Почему ни одна зацепка не давала чёткого ответа? Возможно, он слишком сосредоточился на цветах? С какой стороны всё-таки стоило браться за это дело, чтобы продвинуться в нём? Головоломка оказалась сложнейшей. Но сдаваться он не планировал.              — Признаться честно, расстегаи действительно хороши! — оценил барон уже за столом, расстегнув и сюртук, и жилет. На этот раз причина ощущения тесноты в одежде была более чем очевидна и манила золотисто-румяным боком. — Не оторваться!       — Стал бы я вас обманывать, — заулыбался Хосок. — Я вам заверну несколько с собой. Или… — он бросил взгляд на плотную сизо-белую взвесь за окном, — вы и впрямь останетесь?       — Свирепеет и свирепеет эта метель, — проговорил Чонгук, глядя в ту же сторону. — Того и гляди к утру Петропавловскую крепость до самого шпиля заметёт!       Извозчика он уже отпустил, конечно. Грешно доброго человека в такую стужу на улице держать. Но рамки приличий всё-таки сдерживали педантичного барона.       — Посижу немного, вдруг успокоится, — добавил он. И вернул взгляд Хосоку, улыбнувшись: — Как вам с такой талантливой кухаркой удаётся форму держать?       У Хосока, когда он расслаблялся и переставал церемониться, был чудесный смех. Искренний, озорной.       — Она всё ворчит, что не в коня корм, — поведал он, щурясь. — Это в покойную матушку, та всегда тростинкой была. И прогулки от сада, не забывайте. Моцион очень важен.       — В хорошую погоду, — с пониманием кивнул Чонгук. — Но когда она у нас в городе хорошая-то? Два дня в году? — и сам рассмеялся.       Когда чай был выпит, а чашки убраны, Хосок предложил:       — Может быть, книгу почитаете, пока ожидать будете, господин Чон? Газет нет, их я читаю редко и больше на работе. Признаться, не знаю, чем вас ещё развлечь — в карты я не играю, пасьянсами не увлекаюсь. Больше читаю и работаю вечерами.       — Я никогда не против хорошей книги, — согласился Чонгук, осматриваясь. Книжных полок от пола до потолка в этой небольшой, но уютной квартире было множество — есть чем поживиться. — Ещё раз простите, что оторвал вас от дел… Выберу что-нибудь с вашего позволения, посижу тихонько, почитаю… Может, вы что-то посоветуете? Вижу, в литературе вы разбираетесь…       — Вы не причинили мне никакого неудобства, накормили обедом и доставили домой, — возразил Хосок, касаясь пальцами книжных корешков. — Предпочитаете русскую или европейскую? Вы читали «Обломова»? Совсем свежий роман, едва вышел. Или есть французский, чудный, «Граф Монте-Кристо».       — «Обломова» я читал, — отозвался Чонгук, следя за его пальцами. — А вот «Графа…» — нет, хотя наслышан. Однозначно возьму его.       Барон хорошо знал, что Дюма — непревзойдённый мастер интриги. Быть может, чужая история натолкнёт на свежие мысли по поводу расследования?       Он уже собирался отойти к креслу, приняв в руки увесистую книгу, когда взгляд зацепился за дагеротип в изящной рамке на одной из полок. Девушка с тёмными волосами смотрела со снимка серьёзно, почти строго, вдруг чем-то заинтересовав Чонгука.       — Простите мою нескромность, господин Чон, — не удержался он, — это… ваша невеста?       Изумлённый взгляд Хосока метнулся в сторону дагеротипа и сменился нежным.       — Это моя сестра, — тихо отозвался он. — Она умерла, когда я ещё был ребёнком. Это единственный снимок, что остался.       Ничего удивительного. Фотография и поныне оставалась дорогостоящим удовольствием. Редко в каком доме, не считая высшего света, было много снимков. А уж ранее, ещё пять-десять лет назад, вполне мог остаться всего один, запечатлевший юную красавицу.       — Простите, — выдохнул Чонгук, искренне сожалея о собственном любопытстве. — Я не предполагал… Примите мои соболезнования.       Он мог бы спросить, что с ней случилось, как её звали, какого возраста был сам Хосок и как пережил кончину близкого человека… Но это не относилось к делу, речь шла о личной трагедии господина Чона, гостеприимного и приятного, и Чонгук не хотел доставлять ему неудобств.       — Не буду мешать, почитаю, — решил он и всё-таки устроился в удобном кресле.       Тишина в кабинете была уютной, наполненной потрескиванием поленьев, мерным шагом часов, шорохом страниц и беглым скрипом пера. Длинный дверной звонок разорвал её, Хосок отложил перо и удивлённо взглянул на часы на каминной полке.       — Кто бы это мог быть? — пробормотал он, выходя в переднюю, а потом оттуда донеслись голоса.       — Чего так долго? Ты хотел, чтобы я превратился в ледяную статую и украсил твою скучную парадную до самой весны? — Неожиданный визитёр звонко расхохотался над собственной шуткой. — Хосок, душа моя, скажи, что у тебя есть что-нибудь покрепче травяного отвара? Зуб на зуб не попадает!       — Я вообще тебя не ждал, — куда тише отозвался хозяин дома. — И что значит «долго»? Или ты думаешь, что, проводив тебя, я сажусь на пуф под этой дверью и жду не дождусь, когда ты вернёшься? Сокджин, где твои перчатки? Ледяные руки! Разувайся скорее, проходи к камину!       — Именно так я и думаю, — весело фыркнул гость. — А перчатки я отдал извозчику. Он так дрожал, что я всерьёз опасался, не отдаст ли он богу душу, пока везёт меня сюда.       — Хорошо, что только перчатки, а не шубу, — пробормотал Хосок и поторопил: — Иди же в тепло!       Чонгук учтиво поднялся, ожидая встретить человека, что по голосу был молод, раз настолько заразительно смешлив, но как только разглядел его, то изумился несоответствию. Вошедшему оказалось лет сорок на вид. Его появление заполнило всё пространство. В нос тут же ударил запах дорогого табака и какого-то изысканного парфюма. Роскошную шубу из лисьего меха Ким Сокджин оставил в прихожей.       — Господи боже, наконец-то тепло! — Он решительно подошёл к камину и протянул ладони к огню. — Я официально заявляю: этот город построен вопреки здравому смыслу! Клянусь, на углу Большого проспекта я видел воробья, застывшего прямо в полёте. Чуть было не снял перед ним шапку в знак уважения к смелости и целеустремлённости, но пожалел свои прекрасные уши. Ох…       Сокджин наконец заметил незнакомца, повернул голову и выпрямил спину.       — Прошу покорнейше меня извинить. Я не знал, что у моего друга гости в такой час…       — Уши он пожалел, а руки — нет, — продолжал ворчать Хосок, помешав тлеющие угли в самоваре, чтобы те разгорелись вновь. — Это господин Чон Чонгук из Третьего отделения. Ваша милость, это господин Ким Сокджин, он… стихийное бедствие и мой давний друг.       — Стихийное бедствие — это слишком мягко сказано, — заметил Сокджин, протягивая Чонгуку чуть отогревшуюся руку. — Я предпочитаю другое определение. «Божественное провидение в человеческом обличье»!       — Барон Чон Чонгук, — поправился тот, невольно улыбнувшись гостю.       — Ким Сокджин, к вашим услугам, ваша милость. Из Третьего отделения, говорите? Как интригующе! Чем же вас заинтересовал мой дорогой друг? Надеюсь, он не успел совершить ничего предосудительного в моё отсутствие? Вот оставь тебя, душа моя, на пару недель! — крикнул он уже в сторону Хосока.       — Нет-нет, — Чонгук помотал головой. — Господин Чон помогает мне в одном деле. Консультирует по ботанике.       — А, ботаника! — Сокджин устроился в свободном кресле у камина. — Хорошее дело, полезное. Но совершенно не прибыльное!       — Я напомню тебе это, когда ты в следующий раз явишься просить у меня какой-нибудь редкий цветок, — пообещал Хосок и обернулся к Чонгуку. — Ваша милость, будете портвейн?       Сокджину он уже наполнил бокал и вручил его, пока самовар неторопливо пыхтел.       Чонгук колебался лишь мгновение. Снежная круговерть за окнами не унималась, высовываться туда было бы чистейшим безрассудством, а здесь складывалась приятная компания…       — С удовольствием, — согласился он, возвращаясь в кресло.       Сокджин сделал внушительный глоток и блаженно откинулся на спинку.       — Вот теперь я начинаю чувствовать себя человеком. Спасибо, душа моя! Хотя мог бы и быстрее открыть двери. И в следующий раз, когда я снова приду к тебе за редкими растениями, я опять предложу тебе оставить свою лабораторию и перебраться в мою. А ты опять откажешься, да?       Смешинки в его красивых, но мудрых глазах так и притягивали взгляд.       — Мы это обсуждали, — заметил Хосок, протянув наполненный бокал Чонгуку и устроившись в соседнем кресле с собственным. Отпил немного и заявил: — Всё или ничего. Если я перебираюсь, то целиком и полностью. Когда ты перестанешь считать меня слишком юным, мы это обсудим.       Он искоса взглянул на Чонгука и добавил:       — Господин Ким так и норовит заманить меня в свою новейшую, по последнему слову техники лабораторию. Но если наука предполагает известную степень свободы в выборе целей и средств, то господин Ким мне таковой обещать не может.       — Слишком юным? — Сокджин снова расхохотался тепло и весело. — Послушайте его, ваша милость! Этот человек говорит о возрасте, имея в распоряжении знания, кои и не снились его седовласым коллегам!       Чонгук внимательно слушал их обоих, отмечая про себя интересные детали.       — А чем именно вы занимаетесь, господин Ким? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос звучал как праздное любопытство. — Если не секрет, конечно.       — О, какие секреты? — Сокджин мимоходом пригубил портвейн. — Тем более перед лицом следователя из Третьего отделения. У вас там, кстати, все такие молодые и симпатичные? Ох, простите, я отклонился от сути… Нынче я занимаюсь парфюмерией. Вот только на днях вернулся из Парижа и не без разочарования вам скажу: погода там не лучше нашей. Разве только чуть меньше снега. Зима в этом году лютая…       — Показывай, — потребовал Хосок, глядя на него. Казалось, появление друга повернуло в нём какой-то переключатель: глаза сияли теплом и оживлением, улыбка не сходила с губ. — Показывай, друг мой, что ты привёз мне из Парижа? Ты же не просто так приехал ко мне в метель?       Сколько ипостасей у него было? В общении — застенчивый молодой человек, вдумчивый учёный, гостеприимный хозяин…       — Ах, ты меня раскусил! — Сокджин поднялся и принёс из оставленного в прихожей портфеля увесистый свёрток, обёрнутый в плотную вощёную бумагу. — Не томи, открывай, хочу видеть твоё лицо!       А пока Хосок разворачивал подарок, Сокджин подался к Чонгуку, делясь вполголоса:       — Французская мастерская «Шевалье». Новейшая модель из латуни и чернёного дерева. Ахроматические линзы, увеличение до восьмисот раз…       — Сокджин! — Хосок очень бережно поставил освобождённый от бумаги подарок на кресло, из которого поднялся сам, и, порывисто склонившись, обхватил лицо друга, чтобы расцеловать его в обе щеки. — Сокджин! Это же!..       Он вновь взял микроскоп в руки, чтобы перенести на свой рабочий стол.       — Какая же красота! Какое чудо!       — Это инвестиция, — заявил Сокджин, с довольным блеском в глазах приложившись к своему бокалу.       — А я думаю, ты любишь меня больше всех прочих, раз нашёл это сокровище, оплатил его и привёз из Парижа в Петербург, — проворковал Хосок, любуясь подарком.       Часы на каминной полке пробили восемь, и он опомнился. Подошёл к окну и заявил, задёргивая шторы:       — Погода не улучшилась. Вам стоит принять мысль, что вы останетесь в нашей компании, ваша милость. Я постелю вам в гостевой спальне. А тебе, — он обернулся к Сокджину, — в своей. Но сначала мы будем пить вечерний чай и доедать расстегаи на радость Наталье Николаевне.       — О, это я удачно пришёл, — Сокджин по достоинству оценил перспективы. — А сам ты где спать собираешься? За столом, в обнимку с новеньким прибором?       Хосок звонко расхохотался и потянулся за чашками.       — Именно так! Но не списывай со счетов диван в кабинете. Мои плечи, в отличие от выдающихся твоих, на нём прекрасно умещаются.       — Я всё же могу попробовать поймать извозчика, — начал было Чонгук, не желая стеснять хозяина квартиры, но Сокджин его остановил, назидательно подняв палец:       — Решительно нет. Нам совсем не нужно, чтобы завтра, найдя ваше хладное тело, к нам нагрянули жандармы или ваши коллеги с вопросом, что ж мы за люди такие — бессердечные и безответственные. Ко всему прочему, мне лично крайне любопытно с вами ещё побеседовать. Когда ещё представится такая возможность? Вы ведь наверняка знаете все самые тёмные тайны Петербурга!       — Вы полагаете, я их вам поведаю? — Чонгук с трудом сдержал улыбку. — По долгу службы и уставу мне не положено ни о чём распространяться.       — О, какая досада, — Сокджин театрально вздохнул, но глаза его смеялись. — Я-то надеялся узнать хоть что-нибудь пикантное. Ну что же, тогда будем беседовать о вещах менее щекотливых. Например, о том, как вас, такого молодого и симпатичного да при титуле, занесло в такую… специфическую профессию. Неужели вас не манила карьера военного? Вы бы изумительно смотрелись в офицерском мундире!       Чонгук задумался, прокручивая в руках бокал. Новый знакомый с заразительным смехом явно прощупывал почву. За его артистичностью угадывался недюжинный ум и умение мгновенно располагать к себе. В Третьем отделении Чонгука окружали люди либо сухие, как пергамент, либо мрачные, как петербургские дворы-колодцы. Сокджин же был живым и ярким. Это подкупало.       Прозвучавший вопрос носил личный характер, но не настолько, чтобы Чонгук уклонился от ответа.       — Карьера военного? — Он покачал головой. — Признаться, одно время мой отец на ней настаивал. Мундир, конечно, дело почётное, но на плацу не приветствуется привычка задавать слишком много вопросов. А я питаю к ним особую слабость. Для меня нет ничего увлекательнее, чем решать головоломки. Задавать вопросы, складывать ответы в единую картину… Искать истину там, где её старательно прячут. Это моё любимое занятие с самого детства.       Он сделал глоток и продолжил, взглянув на Сокджина чуть серьёзнее:       — Ко всему прочему, я совершенно не приспособлен для того, чтобы убивать. Даже если речь идёт о врагах отечества. По долгу службы я научился с холодной головой смотреть на мёртвые тела, но… сама мысль, что я мог бы стать тому причиной, вызывает у меня острое неприятие. Я так и не смог в себе это перебороть, поэтому мне повезло, что отец уступил. А мундир у меня всё же есть, пусть и парадно-выходной.       — Как удивительно! — Сокджин подался ближе. — Ваша милость, вы обладаете редкими качествами! Берегите своё чистое сердце… В нашем городе такое не ценят.       — Ну почему же, — Чонгук почти смутился под пристальным взглядом, — честных и достойных людей в Петербурге достаточно. И я вовсе не считаю военных недостойными…       — Я прекрасно понял вас, можете не объяснять, — мягко перебил Сокджин. — И мне это ужасно импонирует. Хосок, душа моя, ты слышал? К тебе занесло настоящего идеалиста! В наше время не просто встретить человека, который искренне любит головоломки и при этом не мечтает пустить кому-нибудь пулю в лоб. Это ли не чудо?       — Его милость сразу произвёл на меня самое лучшее впечатление, — согласился Хосок. Его голос звучал в высшей степени учтиво, но губы изогнулись в улыбке — не насмешливой, но тёплой. — И это впечатление лишь укрепляется. Господин Чон кажется мне чрезвычайно благородным и приятным человеком.       Он перевёл на Чонгука искристый взгляд и пообещал:       — Почту за честь оказать вам содействие в поисках и рассмотреть каждую розу, что вы принесёте мне, со всем тщанием.       — Розу? — переспросил Сокджин, обернувшись к другу. — Надеюсь, не чёрную? Дурной знак…       Чонгук на мгновение замер.       — Вы что-то о них знаете?       — Ну так всё чёрное — дурной знак, — заявил Сокджин. — Кошка дорогу перебежит — к несчастью, ворон на крыше — к смерти… Ох, а про чёрные зеркала слышали, без отражения? Говорят, если такое привиделось, жди большой беды!       Чонгук не верил в мистику, бытовым суевериям подвержен не был, почитая их глупостями, но его неосознанно передёрнуло. Перед глазами вновь всплыла глянцевая чёрная поверхность с паутинкой трещин в углу. Точно озеро в безлунную ночь, в котором только топиться. И такое неописуемое состояние, словно душу барона кто-то выбросил, присвоив себе его тело.       — Что до роз… Да весь город об этом гудит, — продолжал Сокджин уже совсем не весёлым тоном. — О покойниках с чёрными розами на груди… До Парижа слухи дошли! Ваша милость, что-то вы побледнели… С вами всё в порядке?       — Что-то голова закружилась…       Чонгук старался прийти в себя и не вспоминать о пережитой чертовщине.       В конце концов не существовало никакой мистики. Никаких чёрных зеркал. Всему должно быть разумное объяснение. Быть может, он перетрудился, и стоило обратиться к лекарю?       — Хосок, душа моя, принеси водички, — распорядился Сокджин, поднимаясь. — А я форточку приоткрою на секундочку. Ваша милость, дышите глубже, сейчас всё пройдёт.       Морозный воздух прогнал духоту, смыл наваждение. Чонгук сделал несколько глубоких вдохов, туман перед глазами рассеялся. Глоток прохладной воды тоже помог.       — Лучше, — выдохнул Чонгук. — Гораздо лучше. Спасибо.       — Отлично! — обрадовался Сокджин, закрыв форточку. — А теперь, господа мои хорошие, прекращаем все разговоры о мрачных материях и немедленно приступаем к еде!       Хосок, массирующий ладони Чонгука медленными круговыми движениями, выпустил их из рук и накинулся на Сокджина.       — Всё твои истории! Мало тебе всякий раз пугать меня, довёл господина барона чуть не до обморока!       — Я? Я довёл? — возмутился Сокджин. — Я же не знал, что мои глупости так впечатлят его милость! Думал, что повеселю, а не… — Он осёкся, повернулся к Чонгуку и поклонился. — Простите великодушно, дорогой барон. Язык мой — враг мой. Дурацкая привычка болтать без остановки.       — Прошу вас, давайте забудем об этом, — сказал Чонгук. — Всё со мной в порядке. Просто дело попалось не из лёгких, думаю слишком много. Видно, надо больше отдыхать.       — Отдыхать — оно всегда полезно, — поддержал Сокджин. — Сейчас мы, наконец, поедим, чайку выпьем, а потом положим вас спать. Хосок, ну где там твои расстегаи? Я сейчас сам в обморок упаду от голода!       Хосок усаживал их за стол, наполнял чашки ароматным чаем, угощал выпечкой, но то и дело посматривал на Чонгука с тенью беспокойства и наконец сказал:       — Думается, лучше я вас уложу в прохладной комнате, господин Чон. Там не так жарко натоплено. Вы же любите свежий воздух?       — Люблю, конечно, — ответил Чонгук. — Но не беспокойтесь вы так, умоляю! Посплю там, где положите. Я человек стойкий. И жару спокойно переношу, и холод. Пожалуйста, не переживайте…       — Простите. — Хосок опустил взгляд в чашку. — У меня не так часто бывают гости, чтобы я не беспокоился. Вообще не бывают, кроме господина Кима, а тот, как вы понимаете, не будет скромничать, если ему что-то потребуется для удобства.       Он быстро улыбнулся Сокджину и сообщил:       — Господин Чон начал читать «Графа Монте-Кристо». А ты, дорогой друг, говоришь, что чтение — неподходящий досуг для молодых людей.       — Душа моя, — Сокджин посмотрел на него почти уязвлённо, — мы с тобой сколько лет знакомы? И ты до сих пор не научился понимать, когда я шучу, а когда говорю серьёзно? Чтение — прекрасный досуг! Но должно быть какое-то разнообразие. Если всю жизнь за книгами провести, так она пройдёт, и собственных воспоминаний не останется. Только прочитанные…       — Откуда же их взять, собственные? — пробормотал Хосок, но тут же решил: — Впрочем, этот вечер надолго останется прекрасным воспоминанием.       Он подлил всем горячего чаю с той осторожной предупредительностью, что свойственная людям, слишком редко принимающим гостей, а потому старающимся окружить их заботой; людям, чьи вечера куда чаще проходят в одиночестве. Далеко не каждого оно тяготит, кто-то находит в нём удовольствие, но Хосок производил впечатление человека, который слишком часто оставался один.       — Как откуда? — изумился Сокджин. — С улицы! Разумеется, не в такую погоду. Однако, когда жизнь ограничивается только домом и работой, откуда же взяться иным воспоминаниям? Ты же такой молодой, красивый, эрудированный… И скромный до безобразия. Сколько лет я пытаюсь из тебя это выбить? Всё никак не выходит. Но я не сдаюсь!       — Мне, признаться, тоже не по сердцу светские приёмы и шумные компании, — поделился Чонгук. — Работа занимает почти всё моё время. Но… новые приятные знакомства всё же случаются. Я рад, что судьба свела нас сегодня здесь.       — Я тоже, — бесхитростно признался Хосок. — Не смею настаивать, но, если вы окажетесь поблизости, прошу, заходите запросто. По вечерам я всегда дома. С пирогами. Даже если у вас не будет с собой роз.       Чонгук осторожно улыбнулся, кивая в знак согласия.       — Кстати… Я всё хотел у вас спросить, — начал он, откусив и прожевав ещё один кусок вкуснейшего пирога. — Это к нашему делу не относится, но… В такую пору в городе действительно невозможно найти астры?       — Сейчас в наших оранжереях есть только белые и аметист, — отозвался Хосок. — Но в целом их может и не быть в обычных цветочных лавках, астры цветут летом. Хотите приобрести букет?       — Хочу, — прямо ответил Чонгук. — Если удобно, то завтра с утра.       — Ох, сердце нашего дорогого барона несвободно? — тут же предположил Сокджин, улыбаясь.       — Сложно пока так сказать, — замялся тот, — но порадовать хочется.       — Уверен, Хосок соберёт вам такой прекрасный букет, что избранница растает быстрее, чем сугробы за окнами! — заявил Сокджин. — А если цветов всё же будет недостаточно, заглядывайте ко мне. — Он протянул Чонгуку визитку. — По вашему описанию подберу для барышни изумительно подходящий ей аромат. Поверьте, я знаю в этом толк!       — У господина Кима удивительное чутьё, и я сейчас не только об ароматах. Он как-то удивительным образом чувствует, что подходит человеку, даже если и человека-то никогда не видывал! — уверил Хосок. — И букет, конечно, я вам соберу. Белые астры зимой наверняка понравятся любой барышне.       Он отставил чашку, откинулся в кресле и перевёл взгляд на Сокджина.       — Меж тем, ты даже не упомянул, как тебе показался Париж! Только про погоду. Наверное, в Рождество там чудно красиво! Где ты бывал, что видел?       — О, Париж, — мечтательно протянул Сокджин, и Чонгук, убравший в карман визитку, обратился в слух. — Он прекрасен, даже несмотря на погоду. Рождественские ярмарки, украшения повсюду… Глаз не отвести! Я остановился в небольшой гостинице, недалеко от Сорбонны. Там такие узкие улочки, что в иных местах карета еле проезжает. Зато какая атмосфера! Каждое утро я просыпался от ароматов свежей выпечки.       Рассказчик прикрыл глаза, и Чонгуку почудилось, что он услышал этот запах.       — Боже мой, я готов был остаться там только ради круассанов!       — Но всё же вернулись, — с улыбкой заметил Чонгук.       — Да как не вернуться? При всей моей любви к выпечке, без приличного борща я своей жизни не представляю, а там такого днём с огнём не сыщешь. А ещё французы не слишком приветливы к тем, кто говорит с акцентом. Я бы даже сказал, высокомерны. Впрочем, я посетил несколько лабораторий и мастерских парфюмеров — вот где по-настоящему удивительные люди. Один достопочтенный мсье показывал мне свою коллекцию эссенций. У него там имелись флаконы, которым под сотню лет! Представляете? Ароматы, созданные ещё при Людовике XVI!       — И ты, конечно, не удержался, — предположил Хосок.       — Разумеется, — важно кивнул Сокджин. — Потратил кучу денег! Придёшь ко мне, обязательно продемонстрирую. Там такая сложность композиции, что я до сих пор пытаюсь разобрать все ноты.       Он сделал глоток чая и продолжил, уже притушив восторги:       — А в Гранд-Опера я, к сожалению, не попал. Хотел посмотреть новую постановку, но билеты были распроданы на месяц вперёд. Парижане помешаны на своём балете, это что-то невероятное.       — Балет? — переспросил Чонгук, и в памяти снова всплыло тело Ольги Эмильевны. — Вы интересуетесь балетом, господин Ким?       — Отнюдь не так сильно, как следовало бы человеку с моим воспитанием, — рассмеялся Сокджин. — Но красота движения меня завораживает. А вас?       — Недавно посещал Мариинский театр, — поделился Чонгук. — Превосходная постановка «Жизели». Столько эмоций!       Сокджин переменился в лице.       — Ох, да, об этом… Слышали ли вы о внезапной смерти госпожи Нижинской? Какая трагедия! В таком юном возрасте! На пике славы! Неужели, она вдруг заболела? Говорят, что-то с сердцем…       Похоже, он располагал обширными связями, раз новости, ещё не появившиеся в заголовках «Ведомостей», стали ему известны. Впрочем, чему тут удивляться? Господин Ким был человеком общительным и знал, наверное, добрую половину города.       — Вы были знакомы? — осторожно спросил Чонгук.       — О нет, ваша милость, лично не были, — отозвался Сокджин. — Но один влиятельный человек захаживал ко мне за парфюмерией для очаровательных танцовщиц. Как вы понимаете, имён он не называл.       «Или просил держать их в тайне», — пронеслось в голове Чонгука.       — Нижинская была примой… Мне ужасно её жаль, — продолжил Сокджин. — Смерть молодой женщины — это всегда трагедия.       Они недолго помолчали в знак солидарности, а затем Чонгук решился задать вопрос, который не давал ему покоя весь день:       — Господин Ким, вы знаете множество людей, судя по всему, много где бываете… Не встречали ли вы когда-нибудь упоминаний об ОЭН?       Сокджин медленно перевёл на него взгляд. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? настороженность? — но тут же испарилось, будто почудилось.       — ОЭН? — переспросил он. — Простите, а что это? Какая-то организация? Или чьи-то инициалы?       — Вот именно это я и пытаюсь выяснить, — признался Чонгук.       Сокджин молчал. Лишь задумчиво постукивал пальцем по краю бокала, поглядывая в сторону камина. Пауза затянулась.       — О-Э-Н, — наконец медленно повторил он, словно пробовал каждую букву на вкус. — Нет, не могу сказать, что слышал о чём-то подобном. Хотя…       — Что? — Чонгук заинтересованно подался вперёд.       — Знаете, есть во французском один старинный термин. — Сокджин уже не отрывался от огня. — Œuvre Éternelle Noire. «Вечное Чёрное Деяние». Или «Труд», если дословно. Вам известен алхимический процесс превращения материи через стадию полного разложения и почернения? На латыни: Nigredo. Когда вещество, умирая, чернеет до основания, чтобы потом возродиться в совершенно новой форме.       — Алхимия? — изумился Чонгук, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — При чём тут алхимия?       — Ни при чём, вероятно, — пожал плечами Сокджин, наконец встречаясь с ним взглядом. — Вы спросили, ваша милость, я вспомнил единственное, что знаю с похожими буквами. Но вряд ли это вам поможет. Алхимия — дело давно минувших дней. Никто в здравом уме в нынешнее время не занимается превращением свинца в золото.       Чонгук вгляделся в него так внимательно, как только мог, и Сокджин как-то непривычно тонко улыбнулся.       — Хотя, — добавил он, медленно поднимаясь, — если вы ищете связь между чёрными розами и этими буквами, то, возможно, найдёте. Быть может, кто-то решил поиграть в древние забавы. До сих пор существуют чудаки, которые всерьёз верят в возможность великой трансмутации. Превращения одного в другое. Тьмы в свет. Или наоборот.       Хосок почему-то молчал, не вмешиваясь, и Сокджин, приблизившись, мягко коснулся его плеча.       — Вы меня не слушайте, я слишком много болтаю. Всё это мистика и чепуха. Душа моя, проводишь меня в постель? А то я засну прямо в кресле и буду храпеть так, что разбужу всех соседей. И наутро буду злиться на тебя за ноющую спину. Всё-таки я уже не молод… Доброй ночи, барон. Безумно рад нашему знакомству.       Чонгук машинально ответил теми же словами и проводил Сокджина долгим взглядом в спину. На языке почудился какой-то горький привкус, хотя расстегаи и чай были изумительны.