Нигредо

      Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?

      Тоска, унынье, стыд терзали вашу грудь?

      И ночью бледный страх… хоть раз когда-нибудь

      Сжимал ли сердце вам в тисках холодной стали?

      Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?

      (XLIV. ИСКУПЛЕНИЕ)

             Утром Юнги был в своём кабинете в обычном сюртуке; успел побывать дома и переодеться. Самое примечательное — он прибыл верхом. Кобылка прядала ушами и звонко стучала копытами по мостовым.       — Итак, — вместо приветствия начал он, едва Чонгук появился в дверях, — у нас есть список лиц, которые могут быть причастны к делу. С кого мы начнём?       Заключение эксперта уже было на столе, там, где обычно стояла чашка Чонгука. По нему выходило, что череп принадлежал ребёнку в возрасте от девяти до тринадцати лет, и смерть этого ребёнка наступила не менее десятилетия назад.       — С Воронцова, — заявил Чонгук, внимательно изучив бумаги. А в ответ на недоумённый взгляд старшего коллеги пояснил: — В биографиях графа Строганова и фон Дерфельдена мы обнаружили тёмные пятна. Нужно проверить и Воронцова, выяснить, какие грехи были за ним. Его супруга, стало быть, вернулась в Петербург, вот с ней и побеседуем, о визите я уже уведомил. «Они все должны быть мертвы», — процитировал он. — Мы, кажется, уже понимаем, за что. Только Павел Фёдорович — единственный из всех троих, у кого имелись жена и дети.       Тем утром Чонгук был гораздо собраннее, чем накануне. Хоть ночь прошла в беспокойстве, утром он всё же заставил себя собраться и клятвенно пообещал: никаких преждевременных выводов делать он не будет. И до прибытия в отделение он уже успел заехать в архив.       — Павел Фёдорович был женат дважды, — заметил барон, листая записи, пока экипаж вёз их на Английскую набережную. — О первой жене мало что известно. Брак был недолгим. Супруга умерла через полтора года после свадьбы, не пережила родов. Она была из небогатой дворянской семьи, приданого особо не принесла. После её смерти Воронцов несколько лет оставался вдовцом, пока не встретил нынешнюю супругу, Екатерину Сергеевну, урождённую Соколову. Она из купеческой семьи. Отец разбогател на винных откупах, купил себе дворянство. Свадьбу сыграли двенадцать лет назад. У них двое детей — мальчик и девочка.       — Образцовый семьянин. — Юнги скривил губы, безучастно наблюдая за пролетавшим мимо пейзажем. — И при этом у мадам Дюваль его не принимали.       — Но его экономка почему-то подумала, что у барина была любовница, — подхватил Чонгук. — Вот об этом тоже следует поинтересоваться у Екатерины Сергеевны. Судя по всему, разговор будет непростым.       Особняк выглядел угрюмо — ставни закрыты, на дверях чёрный креп. Вдова Воронцова ожидала следователей в гостиной. Ей было около сорока, чёрное платье подчёркивало бледность и худобу. Светлые волосы были собраны в строгий узел. Она выглядела измученной, но держалась с достоинством. Рядом с ней на диване сидели дети — мальчик лет восьми, такой же светловолосый, как и мама, и девочка, совсем ещё крошка. Они жались к матери, словно птенцы.       — Господа, — произнесла хозяйка, поднимаясь навстречу, — прошу, проходите, располагайтесь. Дети, идите к себе.       — Но, маменька… — начал было мальчик.       — Идите, — мягко, но непреклонно повторила та.       Дети послушно поднялись, когда к ним подошла ещё одна девушка. Чонгук принял её за гувернантку — молоденькую, лет семнадцати, в простом тёмном платье. Во время прошлого визита в особняк Воронцова её не было. Вероятно, она сопровождала барыню с детьми в поездке.       Девушка молча взяла младших за руки и увела, не произнеся ни слова.       — Примите наши соболезнования, — начал Чонгук. — Мы понимаем, какое это горе для вас и ваших детей. Не хотели бы тревожить вас в столь тяжёлое время, но расследование требует…       — Павел Фёдорович был хорошим отцом, — быстро сказала вдова, сжимая в руках платок. — Для Николеньки и Лизоньки. Он их очень любил. Как и они его… Не беспокойтесь, я понимаю, — добавила она, опускаясь на диван. — Вы ищете убийцу моего супруга. Я готова ответить на любые ваши вопросы и помочь найти… этого монстра.       — А мужем Павел Фёдорович был хорошим? — прямолинейно спросил Юнги. — Прошу вас, не отнеситесь к вопросу формально.       Уставший взгляд Екатерины Сергеевны потяжелел. Но ответила она аккуратно:       — Достойным. Обеспечивал семью, любил детей, никогда не поднимал на меня руку, не выпивал сверх меры. Что ещё нужно женщине?       — Верности, например, — заметил Чонгук. — Простите за прямоту, но вы… когда-нибудь подозревали его в измене?       Женщина вздрогнула, пальцы снова судорожно сжали платок.       — Подозревала, — тихо призналась она. — Какая жена не подозревает? Но доказательств у меня не было. Павел Фёдорович был… осмотрителен. Если задерживался или отсутствовал дома вечерами, отмахивался от моих вопросов. Говорил, что это деловые встречи, что так принято. А женщинам там места нет.       — Вы знаете, кто ещё бывал на этих встречах? С кем ваш муж поддерживал связь? Может, кто-то из его друзей или коллег часто бывал у вас дома?       — Да разве всех припомнишь? — Екатерина Сергеевна вздохнула, глядя в сторону камина. — Но раньше гостей у нас было больше. Последнее время Павел Фёдорович действительно много работал. Часто оставался в кабинете, запирался там. Избегал общества. Вот недавно на моё предложение провести праздники в Москве у моей родни ответил отказом. Говорил, что не может оставить дел, устал от гуляний, а детям это нужно. Уговаривал меня ехать без него. Тогда-то я снова…       Она не договорила, поджав губы, но Чонгук и без того понял, что подозрения в неверности вновь посетили её голову. Выждав пару минут, он спросил:       — Екатерина Сергеевна, а графа Строганова, Андрея Николаевича, среди его знакомых не помните? Или господина фон Дерфельдена?       — Строганова? — переспросила она. — Да. Да, они были знакомы. Но давно, ещё до нашей свадьбы. Павел Фёдорович его упоминал. Но в нашем доме его не было. А фон Дерфельден… Нет, о нём я слышу впервые.       — У ваших детей такая юная няня… — рассеянно заметил Юнги. — Её нанимали вы или ваш супруг?       — Няня? — Вдова непонимающе посмотрела на него. — А, вы не так поняли, господин Мин. Это моя старшая дочь, Вера.       Взгляд Чонгука тоже стал непонимающим.       — Но в документах о вашей семье значатся только двое детей — Николай и Елизавета.       — Вера — моя дочь от первого брака, — пояснила Екатерина Сергеевна. — Я была замужем очень недолго, мой первый муж, Камаев Роман Михайлович, погиб, он служил…       — Но Павел Фёдорович не принял Веру как родного ребёнка? — уточнил Чонгук.       — Нет, что вы… — выдохнула женщина. Голос её становился всё тише. — Он относился к ней как к родной. Вере было уже пять, когда мы поженились. Но он принял её и заботился не меньше, чем о наших совместных детях.       — Она была с вами в Москве? — спросил Чонгук, помолчав. — Можем мы поговорить с ней?       — Конечно, была, — подтвердила вдова. — Но она же совсем юная! Ещё ребёнок…       — Не беспокойтесь, Екатерина Сергеевна, мы будем предельно деликатны.       Вдова Воронцова поднялась и позвонила в колокольчик. Экономка, госпожа Шмидт, не заставила себя ждать.       — Попросите Веру спуститься сюда.       — Слушаюсь, сударыня.       Прошло какое-то время. Наконец дверь тихо отворилась, и вошла Вера — та девушка, которую следователи приняли за гувернантку. Чонгук снова взглянул на неё и тотчас отметил семейное сходство — те же светлые волосы, та же утончённость фигуры. Но в глазах её было куда больше настороженности, чем у матери.       — Вера, милая, — начала та, рукой подзывая девушку к себе, — это господа из Третьего отделения. Они расследуют… то, что случилось с Павлом Фёдоровичем. Просили переговорить с тобой.       Девушка ничего не ответила, точно немая. Сев рядом с матерью, она потупила взгляд в пол.       — Позвольте, Екатерина Сергеевна, вы сказали — Камаев? — вдруг уточнил Юнги. — Подполковник Камаев? Тот, что служил на Кавказе? Вера Романовна, вы дочь великого, героического человека. Я имел счастье быть знакомым с вашим батюшкой и позволю себе заметить, что у вас похожие глаза.       Вера медленно подняла голову.       — Я его не помню, сударь, — робко произнесла она. — Мне было всего пару лет, когда он погиб.       — А я был совсем юным корнетом в те годы, но помню, как Роман Михайлович ждал каждого письма из дома и мечтал, когда вы подрастёте, показать вам прекрасные горы Кавказа… — подхватил Юнги, глядя на девушку самым мягким своим взглядом, и проговорил участливо: — Трагично, что его мечтам не суждено было исполниться. Ваша жизнь сильно изменилась после его гибели?       — Нет, — кажется, не задумываясь ответила та. — Вернее… она изменилась в лучшую сторону, сударь. Когда мы переехали сюда. Павел Фёдорович заменил мне отца. Он хорошо ко мне относился.       Но в её глазах не было ни капли скорби, лишь холод вкупе с подрагивающей тревогой, что никак не вязалось со словами.       — Екатерина Сергеевна, господин Чон хотел осмотреть бумаги покойного господина Воронцова, — заявил Юнги, не глядя на коллегу. — Мы лишь поверхностно осмотрели кабинет, когда были здесь после случившегося. Боюсь, ему придётся обращаться к вам за помощью. А мы с Верой Романовной, с вашего позволения, подождём вас за чаем и воспоминаниями.       Вдова растерянно посмотрела на дочь, но, поколебавшись, кивнула.       — Разумеется, господин Мин. Сейчас я распоряжусь подать вам чаю и провожу господина Чона в кабинет.       Чонгук понял намерение старшего коллеги и поднялся, подхватив блокнот.       Когда им принесли чай, Вера неверными руками взяла чашку, поднесла её к губам, стараясь не смотреть на следователя, и вдруг произнесла:       — Вы действительно… найдёте убийцу?       — Надеюсь, что найдём, — произнёс Юнги. — А вы что-то о нём знаете?       Девушка вздрогнула, чуть не расплескав горячий чай на тёмное платье.       — Нет. Откуда мне знать?       — Сдаётся мне, Павел Фёдорович был вовсе не таким хорошим, достойным человеком, как о нём говорят, — негромко, глядя куда-то в сторону, чтобы не смущать девушку взглядом, сказал Юнги.       — Он заслужил, — едва слышно сказала Вера. — А что будет с убийцей, когда вы его найдёте?       — Это буду решать не я, сударыня, — тихо проговорил Юнги. — Но о каждом из погибших можно сказать, что он заслужил… Вера, дружочек, — он обратился к ней так, как действительно бы говорил с дочерью покойного друга, — господин Воронцов позволял себе с вами говорить так, как недопустимо с дочерью? Смотреть на вас так, как недопустимо?       Бросив на него короткий перепуганный взгляд, словно мужчина предложил ей снять платье, она отставила чашку на стол и сжала руки в кулаки.       — Он… был добр ко мне. Обеспечивал всем необходимым. Образованием, одеждой… Обещал, что выдаст меня замуж за хорошего человека… Но я… рада, что его больше нет, сударь! Я… благодарна…       Крепко зажмурившись, Вера вновь опустила голову.       — Пожалуйста, не говорите этого моей матушке… она не поймёт! Никто… не поймёт!       — Вы его ненавидели и боялись, — почти прошептал Юнги. — Он… запугивал вас? Принуждал к чему-то? Не бойтесь, дружочек, я ни слова не скажу вашей матушке.       — Он давно… меня не трогал, — выдохнула девушка, расстёгивая высокий воротник платья. — Давно.       На тонкой шее виднелись следы — желтоватые синяки, отпечатки мужской хватки.       — Но перед отъездом вдруг накинулся на меня. Спрашивал, кому я рассказала. Как я посмела рассказать. Грозился… задушить меня, если я открою рот.       — Не бойтесь, — повторил Юнги, деликатно отведя взгляд от девичьей шеи. Самое главное он увидел. — Этот человек больше не причинит вам вреда. Никогда. Он бесповоротно мёртв.       На этот раз держать лицо было легче — Юнги предполагал, к чему стоит готовиться. Но внутри всё равно было муторно от человеческой низости.       — А вы молодец, Вера Романовна, — ласково и уважительно проговорил он. — Вы смелая и отважная девушка. Настоящая дочь боевого офицера. Вы очень мне помогли.       — Прошу вас… Умоляю! Не рассказывайте… Мама не должна об этом узнать. Она… не поймёт. Не поверит…       Девушка застегнула пуговицы, но по-прежнему не поднимала глаз.       — А… граф тоже мёртв? — неожиданно спросила она.       Как можно не поверить синякам на лилейной шее своего ребёнка? Как старательно нужно закрывать глаза на дочь, чтобы не видеть, как та становится замкнутее, робче, вслушивается в чужие шаги?..       — Я ни слова не скажу вашей матушке, — ещё раз повторил господин Мин, а от неожиданного вопроса едва не вздрогнул. — Граф Строганов? Вы были знакомы?       — Нет, — Вера подняла на него взгляд, — граф Эссен. Антон Антонович.       — Верочка… — севшим голосом уточнил Юнги, — граф Эссен… Он тоже… должен быть мёртв? — Он выделил «должен быть» голосом и пристально посмотрел на девушку. — Вы… были бы… рады?       Девушка помолчала, глядя куда-то в стену.       — Павел Фёдорович… возил меня к нему, — насилу выговорила она. — Давно возил. Не помню, куда, но там… было много воды. Воду я помню. Я видела её из окна. Синяя, бескрайняя… Я хотела, чтобы она вспенилась, взбушевалась, затопила всё. Я хотела, чтобы она… забрала меня оттуда.       Юнги хотелось переспросить, не путает ли она что-то… Уверена ли она? Прошло много лет, может быть, девочка просто неверно запомнила имя…       Но он понимал: один проблеск сомнения в её словах — и Вера уже не скажет ему ни слова. Замкнётся совсем, будет хранить свою страшную, гнетущую тайну внутри.       — Вы, должно быть, морем плыли… — задумчиво проговорил он. — Сколько вам было в ту пору?       — Семь, — отозвалась Вера. — Я точно помню этого человека. Он навещал нас. Последний раз… где-то осенью. Усмехался в усы, говорил, что красавицей выросла, замуж пора. А я смотрела на него и… видела только воду. То, как она поглощает его. Как тянет вниз. Как он захлёбывается и просит пощады… Я… я плохой человек, сударь? — В её девичьих, но совершенно лишённых наивности глазах, тоже можно было увидеть море.       — Нет, дружочек, — ласково сказал Юнги. — Вы хороший человек. Настрадавшийся. Но всё наладится. Они больше никогда не посмеют посмотреть на вас. Простите… Простите, Вера Романовна… Когда страдают дети и юные девушки, всегда виноваты мужчины, которые не смогли их защитить…       

❋❋❋

      — Ну что же, — начал Чонгук, когда они с Юнги вновь оказались в экипаже, — в кабинете ничего примечательного. Обычная служебная переписка, счета, письма от родственников. В библиотеке тоже ничего особенного…       Он не стал уточнять, что полистал книги, словно рассчитывал найти в одной из них какую-нибудь необычную закладку с загадочными буквами. Но не нашёл — и уточнять не следовало.       — А вам удалось что-то выяснить? Что сказала вам эта девушка, ваше благородие?       — Господин Воронцов по праву получил эту розу, — проговорил Юнги. — Девушка… подтвердила. И назвала ещё одно имя…       Он не смотрел на Чонгука, терзая пальцами занавеси на окнах экипажа. Ему казалось, он вообще больше никогда не сможет смотреть кому-то в глаза.       — Чьё? — настороженно спросил Чонгук.       — Антона Антоновича Эссена. Я не могу в это поверить, но не верить Вере Романовне я тоже не могу.       — Граф Эссен? — изумление было нешуточным. — Вы уверены? Но… Ваше благородие! Это же то, что нам нужно! Он может стать следующей жертвой…       — Уверен ли я в том, что мне назвали это имя? Уверен, — проговорил Юнги. — Я не понимаю, как… Как Антон Антонович может быть замешан в этой мерзости?       — Как… мужчина его статуса и доблести может… так низко пасть? — уточнил Чонгук и тотчас вздохнул.       Он ведь и сам таким был. Титулованным, доблестным (хоть и не служил в царской гвардии), узнаваемым. Но общество порицало таких, как он. Отторгало, преследовало, называло связь между мужчинами мерзостью и грехом, достойным вечных мук. Чонгук знал это и боялся своей сущности. Однако поддался соблазну в виде светлейшего князя… Получается, он тоже мог получить чёрную розу? Или всё же была грань между Чонгуком и такими людьми, как Воронцов и фон Дерфельден?       Как можно было ставить это в один ряд? Любовь — пусть и запретную, пусть и осуждаемую — с тем, что творили мужчины с маленькими беззащитными детьми?       Общество различий не видело. Для большинства людей всё, что выходило за рамки привычного, было одинаково мерзко. Содомия — она и есть содомия, неважно, между взрослыми или…       — Ваше благородие, — тихо произнёс Чонгук, — я, по-вашему, тоже заслуживаю смерти?       — Да что за вздор вы несёте, Чонгук?! — резко воскликнул Юнги, но, видимо, что-то в голосе барона заставило посмотреть на коллегу. И продолжить уже мягко и тихо: — Вы? Смерти? Как вам это пришло в голову, голубчик? Вы… Вы разве кого-то принуждали?       — Нет, — Чонгук встретился с ним взглядом, — не принуждал. Никогда. Но какая между нами разница? В глазах людей, в глазах церкви? И они, и я… Мы совершаем то, что не должны совершать. И если обо мне узнают, меня ждёт смерть. Или каторга, что ни разу не легче.       Юнги потянулся к его руке и ловко пересел на лавку подле барона.       — Ну что вы нафантазировали? Лишение всех прав и ссылка в Сибирь на несколько лет. И это ещё нужно постараться доказать. Вы же осторожный человек, никто вас не застанет в публичном месте со спущенными штанами. А разница? — Он задумался на миг, чтобы найти верные слова. — Вы выбираете себе взрослого, отвечающего за свои действия человека. Они же — совершают насилие в отношении малолетних детей. Вы же прекрасно видите разницу своей совестью.       — Вижу, — признал Чонгук, — но всё равно… боюсь. Боюсь, что разница между нами не так уж велика. Боюсь, что совершаю непростительное. Боюсь… навредить другому человеку. И вы сейчас должны понимать, о ком речь. Я… держался, пока не встретил его светлость. Мне удавалось бороться с самим собой. Но ведь он такой… ласковый, притягательный и тёплый! И мне было с ним так легко и хорошо. Так правильно, ваше благородие! Так, словно я не ошибка природы, не больной человек, а… просто живой. С ним я почувствовал в тот вечер, что могу быть живым. Что я… заслуживаю этого.       — Никогда не посмею вас осудить. — Юнги успокаивающе поглаживал его ладонь. — Как не сдаться его очарованию? Как отказаться от солнца, что лишь появляется и уже освещает всю жизнь и помыслы? Разве это болезнь, разве порок? Разве Ким Тэхён — исчадие ада, а не светлое божье дитя?       — Самое светлое, что я видел, — признал Чонгук. — Поэтому мне… так страшно. Ведь вы говорили о любви, которой достаточно просто быть. А я… разве я не порочу этого светлого чувства? Даже помыслами…       — Так я не вы, барон, а вы — не я. — Юнги слабо улыбнулся. — Вы же говорили, для вас вселенная одна. Если вам удастся сочетать чувства и желания в одной вселенной, а он вам ответит, может ли что-то быть счастливее? И не слушайте меня, голубчик. Каждый защищает своё сердце и разум, как может. Вы считали себя ошибкой, а я разделил душу надвое, чтобы не изводить обоих.       — Кого? — спросил Чонгук, взглянув на него. — Вы кого-то любили? И как вы это сделали? Разделили надвое…       — Как было не полюбить?.. — вздохнул Юнги, и улыбка на его губах стала нежной и мечтательной. — Мы были юны, сердце так стремилось к любви… Но я запретил себе любую вожделеющую мысль, когда понял, какие мы разные… в выражении этой любви. Можно хранить в себе чувство даже при несовпадении темпераментов, голубчик.       — А… господин Пак? — осторожно спросил Чонгук. — Что между вами происходит?       — Да если бы я понимал, — вздох вышел едва ли не жалобным. И ответил Юнги куда откровеннее, чем собирался. — Он будит во мне что-то дикое, но при этом я, словно пёс, готов вилять хвостом у его ног, довольствуясь его улыбкой, мимолётным прикосновением или одобрением в голосе. Страшный человек этот Пак Чимин, страшный и притягательный.       — Я не предполагал, что вам может нравиться мужчина, — не менее откровенно признался Чонгук. — Я вообще долго уверял себя, что один такой в целом городе. Но потом увидел, как вы смотрели на него в театре… И это меня потрясло до глубины души. Не в том смысле, что я собирался вас осуждать… Ну вы понимаете? И ведь… сложно не заметить, как он смотрит на вас.       — Господин Пак? Смотрит? — встрепенулся Юнги, глядя на коллегу с надеждой. И даже тёмные, вязкие мысли о графе Эссене отступили прочь.       Он глубоко вздохнул, принуждая себя успокоиться.       — Мне иногда… чудилось что-то в ваших словах, — добавил Юнги. — Но я гнал от себя эту мысль. Вы очень хорошо всё держите в себе, ваша милость.       — Мне удавалось, — невесело усмехнулся тот. — До его светлости. А теперь мне хочется ежедневно отправлять ему цветы и подарки, писать любовные письма, приходить на ужины… И думать, что всё это нормально. Что никто и никогда не посмеет нас осудить.       «И ни в чём его не подозревать», — мелькнуло в голове, но об этом Чонгук точно не хотел сейчас снова переживать.       — Пишите ему… Приходите на ужины, целуйте, присылайте ему цветы — и не думайте никогда, что это ошибка. Будьте счастливы и делайте счастливым его, если он позволяет вам это. И ничего не бойтесь, князь Ким сможет защитить вас обоих.       Голос Юнги звучал, как шорох песка, глухо, тихо, но необыкновенно ласково. И взгляд был внимательным и тёплым, словно стремился заглянуть в самую душу Чонгука и развеять все сомнения.       — Спасибо, — отозвался тот, почти улыбнувшись.       Несмотря на всё, что возникало у него в голове, доверие к старшему коллеге было куда значительнее, чем подозрения. И его поддержку Чонгук ценил. Чувствовал искренность и заботу.       — Так что мы с вами будем делать с графом? Навестим его? — спросил он, когда экипаж прибыл к зданию Третьего отделения. — Или для начала наведём справки?       — Да как их наведёшь? — Юнги тяжело вздохнул. — Надо ехать к нему. Как бы мне ни были отвратительны его деяния, мы не можем позволить убийце продолжать.       — Тогда поедем, — кивнул Чонгук. — Но сначала пообедаем. Я страшно проголодался, мы ведь даже чаю утром не выпили… И калача не было. Ваше благородие, ну куда это годится? — Открыв перед коллегой дверь, он добавил: — Ещё я планировал навестить господина Чона и задать ему несколько вопросов, но это может подождать.