Нигредо

      Под каждым климатом, у каждой грани мира

      Над человеческой ничтожною толпой

      Всегда глумится Смерть, как благовонья мира,

      В безумие людей вливая хохот свой!

      (CVI. ПЛЯСКА СМЕРТИ)

             — Граф Эссен застрелился на своей даче в Стрельне. В «Ведомостях» это будет подано как несчастный случай при чистке именного оружия.       Сизые сумерки уже окутали столицу, под колёсами экипажа сухо похрустывал мелкий снежок, лошади шумно всхрапывали, и от их дыхания шёл пар. Говоривший мужчина поправил медвежью шкуру на коленях и насмешливо продолжил:       — Великий князь запретил произносить слово «самоубийство» или увязывать это с делом «чёрной розы». Конечно, ему не нужен скандал в конной гвардии. Всем видевшим графа настрого приказано молчать, это дюжина офицеров и двое сотрудников Третьего отделения. Торжественных похорон в столице не будет, тело графа отправлено в Дерптскую губернию, там его родовое имение.       — Как удобно для всех, — отозвался его спутник, глядя в окно. — Но мне, безусловно, жаль, что своей розы он так и не получил. Узнаешь, где его похоронят? Привезу на могилу.       — Узнаю, — пообещал мужчина. — Говорят, граф написал письмо супруге, но оно осело в Третьем отделении. Впрочем, это пустяки. Кто следующий?       — Я ещё не решил, — сказал второй. — Но это Третье отделение мне мешает. Пока полицейские не ведали, с какого конца взяться за это дело, было проще. А теперь и наши достопочтенные господа становятся куда осмотрительнее, и эти ищейки на хвосте… Тебе прекрасно известно, какова моя главная цель, но пока я до неё доберусь, не стоит совершать промахов. Нужно выяснить, что им известно на данный момент. От этого и буду отталкиваться. И как-то отвлечь…       — Раз мешает, примем меры. Хорошо, что их всего двое. Кого из них мне убрать?       — Если уж убирать, то сразу обоих, вместе со всеми данными. Но оставим это на самый крайний случай. Если бы у них что-то было на меня, мы с тобой уже не разговаривали бы. Но раз они были у графа… то могли что-то найти. Эта падаль могла что-то припрятать. Они обожали это. Знали, что им ничего не будет, любовались на досуге…       — Господин Чон въедливый, вцепится в любую улику и пока не проверит каждую, не успокоится… Вот уж точно — ищейка, — вслух размышлял первый мужчина. — Господин Мин… Он скорее уж паук. До сих пор не понимаю, как он поставил Вяземский двор себе на службу. Каждый нищий, карманник на рынке, мальчишка с газетами — каждый может быть его глазами и ушами. Мин Юнги оплёл столицу сетью информаторов, сидит в центре своей паутины, собирает, казалось бы, крохи, но очень хорошо умеет делать выводы. Однако он совершенно близорук к ближнему кругу.       — Ну раз паук… — второй усмехнулся своим мыслям, — тогда нам нужна муха. Пусть занимается ею. А въедливому господину Чону предоставим улики. Ложные, разумеется. Или… позволить ему узнать больше? Чем глубже он зароется в прошлое, тем меньше времени останется на настоящее…       — Не увлекайся… Иногда из прошлого самый лучший обзор, — с тонкой усмешкой предупредил собеседник. — Я тоже подумаю, чем их отвлечь. И дай мне знать, когда решишь, кто будет следующим.       — Безусловно, — кивнул второй. — Без тебя ничего не сложится.

      ❋❋❋

      Еремей послушно притормозил экипаж у высокой ограды, но Чонгук не торопился выходить. Сверился с часами, взглянул в сторону здания, в котором ещё кипела работа, а потом отпустил кучера в трактир неподалёку, щедро выдав ему ассигнаций на обед. Сам он не успел проголодаться. Да и господина Чона пропустить было нельзя.       Прибыл Чонгук сильно заранее, поэтому, чтобы не замёрзнуть, плотно закрыл дверцу кареты и закутался в шкуры. Взгляда от окна он не отрывал.       Время тянулось медленно. Фонари ещё не зажгли, но небо уже темнело. Еремей — сытый и довольный — вернулся на козлы. Наконец ворота сада открылись. Вышло несколько человек. Чонгук вглядывался в каждого, пока не увидел знакомую фигуру.       — Господин Чон! — окликнул он, как только Хосок вышел к дороге.        Тот вскинул взгляд на голос, помедлил и всё же приблизился.       — Добрый день, ваша милость, — сдержанно произнёс Хосок с коротким поклоном. — Чем могу быть вам полезен? Вы снова привезли мне какой-то цветок?       — Нет. — Чонгук мотнул головой, пошире распахнув дверцу. — Сегодня я без цветов. Забирайтесь, подвезу вас до дома.       — Спасибо, в этом нет необходимости. Я прогуляюсь. Не буду отвлекать вас от дел.       Хосок не улыбался. Не было ни следа его замечательной улыбки, а голос был холоднее воздуха вокруг. Вежливая улыбка Чонгука тоже испарилась.       — Даже если я прибыл к вам с информацией о Чон Давон? — прямо спросил он.       Хосок вздрогнул и переменился в лице: оно на миг стало растерянным, но он тут же совладал с собой.       — Говорите. При чём тут Давон? — резко потребовал он.       — Не на улице, — почти строго сказал Чонгук и повторил: — Забирайтесь. Отвезу вас поужинать, там и побеседуем.       — Куда прикажете, ваша милость? — спросил Еремей, обернувшись, когда несговорчивый господин всё же послушался.       Чонгук задумался. В большинстве рестораций было слишком много народу, каждое слово могло быть услышано. В трактирах по вечерам было ещё многолюднее. Требовалось место уединённое, но приличное. Где можно поговорить, не опасаясь.       — К «Палкину», — решил он. — Новому.       Место пользовалось популярностью, там подавали отличные блюда, но сейчас Чонгука интересовало не меню, а отдельные кабинеты, где можно было поговорить без свидетелей.       Доехали они молча, лишь пару раз переглянулись, но из кареты Чонгук вышел первым и протянул руку Хосоку. Еремею он наказал ехать домой и не ждать его.       Внутри ресторана было тепло. Половой — пожилой мужчина в белом переднике — сразу узнал барона и почтительно поклонился.       — Ваша милость, добро пожаловать. Что желаете?       — Отдельный кабинет, — сказал тот. — И ужин на двоих. Закуски, жаркое, хлеб. И вина.       — Слушаюсь, ваша милость.       Их провели на второй этаж, в небольшую комнату. Окно, выходящее во двор, было завешено тяжёлыми шторами. Абсолютная приватность.       Половой зажёг свечи, поклонился и вышел, прикрыв за собой дверь. Чонгук медленно снял перчатки, потом шинель.       — Прошу, господин Чон, располагайтесь. Сейчас нам подадут ужин, и мы поговорим.       Хосок, не сводивший с него напряжённого взгляда, повесил на крючок пальто и сел за стол.       Закуски принесли почти сразу: северную рыбу, строганину, мочёную клюкву, соленья. Но Хосок лишь равнодушно посмотрел на них, не торопясь приступать, и нетерпеливо попросил:       — Говорите же. При чём тут моя сестра?       — Я вас чем-то обидел? — спросил Чонгук, в отличие от него взявший вилку. — Вы, небось, проголодались во время работы. Давайте же поедим? Ох, какая удачная строганина! Попробуйте!       — Нет, — отрезал Хосок и добавил: — Не обидели. Вернули в реальность, где люди, не являющиеся моими коллегами, готовы сказать мне лишнюю пару слов лишь когда им что-то от меня нужно.       Звучал он действительно преобиженно, и это после его сдержанной холодности могло бы показаться даже забавным, но взгляд был ещё красноречивее. Он был слишком красноречивым, в нём сплетались гнев и уязвимость, и Хосок опустил его вниз, на скатерть, словно вознамерился изучить узор розовых веночков на её кайме.       — Вы о той встрече у графа Строганова? — задумчиво спросил барон. — Приношу свои глубочайшие извинения, господин Чон! Я был там по долгу службы, настроение было премерзким, а тут… вы. Лучше вам не знать, что я в тот момент подумал. Но поверьте, дело не в том, что я провёл между нами какую-то границу. Я следователь, господин Чон, — напомнил он. — Мне положено быть собранным и серьёзным. Вы простите меня?       — Нет, потому что вам не нужно моё прощение. — Хосок посмотрел ему в глаза. — Вам нужна моя помощь, а не дружеское расположение. Я обещал вам и помогу. Давайте же перейдём к делу.       Чонгук вздохнул, откладывая вилку.       — Вы в корне не правы. Если бы было так, я бы не стал приглашать вас на ужин, а приехал к вам на работу или просто вызвал в отделение. Но раз вы так настроены… Несмотря на то что мне очень жаль, давайте перейдём.       Он поднялся, чтобы достать из кармана карточку с изображением сестры Хосока и положил её на стол.       — Мне нужно знать о ней всё, что вы можете рассказать. И особенно то, как она умерла.       — Откуда у вас этот снимок? — изумился Хосок. Он коснулся карточки пальцами, ласково обвёл овал девичьего лица и тихо, с тоской, проговорил: — Это моя Давон. Она умерла от сердца… Но почему вы спрашиваете это у меня?       — Обнаружен в ходе расследования, — обтекаемо ответил Чонгук, устроившись напротив. — Когда это произошло?       — В конце 1843 года. Перед Рождеством… Матушку это подкосило, она скончалась на Пасхальной неделе… — казалось, Хосок выталкивал из себя слова.       — Ваша сестра была больна? Сколько вам тогда было лет? Что вы помните? Я спрашиваю это у вас, потому что сейчас вы — один из самых важных свидетелей, господин Чон. Ваши слова могут быть очень полезны следствию.       — Мне не было десяти, и я мало что помню. — Хосок глубоко вздохнул. — Мне ничего не рассказывали. Давон в какой-то момент стала печальной, тихой, почти не улыбалась, а потом… Потом она умерла. Все говорили — от сердца. Но я ничем вам не помогу, господин Чон, вам стоило бы задать свои вопросы её отцу.       — Профессору Чону? — уточнил Чонгук. — Да, я тоже об этом подумал. Но сперва решил приехать к вам. Я обещал… навестить вас. Это дело занимает слишком много времени и сил, поэтому раньше не получилось. А тут подумал, что можно совместить…       Он помолчал, дожидаясь, пока прибывший лакей поставит на стол горячие блюда, а сам смотрел на снимок, не спеша убирать его обратно в карман.       — У меня тоже есть старшая сестра, — добавил барон, когда их снова оставили вдвоём. — Мы нечасто общаемся, у нас с её супругом много разногласий. Но иногда я гуляю с племянницей, ей семь, она чудесная девочка, очень много говорит, превосходно танцует… Мне жаль, господин Чон, что в вашей семье случилась такая трагедия. Вы можете мне не верить, но мне искренне жаль.       — У Давон была очень светлая улыбка… — Хосок заговорил медленно, подбирая слова или сдерживая что-то в голосе. — Я её очень любил, сестра много занималась со мной. Читала, рассказывала сказки, помогала мне посадить мой первый цветок… Последние свои недели она была тиха и много плакала. Родители тогда много ругались. А после её смерти всё рухнуло…       Чонгук осторожно придвинул к нему тарелку.       — Поешьте, пожалуйста, — попросил он, и на этот раз Хосок не стал возражать.       Он ел с отрешённым лицом, всё глубже и глубже погружаясь в свои воспоминания, в далёкие годы, когда у него была семья.       — Я дочитал книгу, — сказал Чонгук, нарушая молчание, повисшее между ними. Он тоже ел, не отвлекаясь на разговор, но тарелка перед ним опустела куда быстрее. — Мне очень понравилось, увлекательно написано. И, признаться, я остался полностью на стороне графа, которому никак не помог бы закон.       — А, «Графа Монте-Кристо»? — вспомнил Хосок. — Да, хорошо, что хотя бы литература даёт нам примеры справедливости. Месть графа была беспощадной, но я в детстве мечтал о такой.       — Кому вы мечтали отомстить? — осторожно спросил Чонгук.       — Всем, кто был виноват, — Хосок горько усмехнулся. — Всем, кто допустил её смерть. Отцу прежде всего.       — Почему? — голос барона становился всё тише, а взгляд — всё внимательнее. — Почему вы винили отца?       — Потому что он…       Хосок осёкся и заглянул прямо в глаза Чонгука, а после договорил почти шёпотом, едва шевеля подрагивающими губами:       — Он её предал. Он должен был защищать её, но предал.       В этих отдельных комнатах мужчины не раз касались друг друга, отужинав, но сейчас прикосновение руки к руке было продиктовано лишь сочувствием и поощрением. Чонгук и сам не понял, что накрыл пальцы Хосока своими.       — Что он сделал?       Хосок вздрогнул. Опустил взгляд на руку Чонгука и задышал чуть-чуть легче и быстрее.       — Спросите об этом его самого. Я был ребёнком, — прошептал он. — Я мало что знаю и говорю больше о своих ощущениях…       Чонгук не убрал руку. Продолжал держать, чувствуя, как мелко подрагивают пальцы Хосока.       — Я спрошу, — пообещал он. — И мне не стоит этого говорить… Но ваша сестра может быть связана с ужасными вещами. Не уверен, что мои подозрения оправдаются, однако, если всё обстояло так, как я думаю… она… отомщена.       — Ни одна смерть не покажется мне достаточным мщением за гибель моей семьи, — убеждённо выдохнул Хосок.       Его мысли путались… Тёплый кабинет после похрустывающего морозного воздуха, запах плавившегося воска, горячая еда, вино, которое он не помнил, как пил, но бокал перед ним был пуст. И твёрдая рука Чонгука на его пальцах…       Внутри плескалась тоска, глубокая, как море, но тёплая тяжесть вытаскивала назад, обратно, в тепло, к солнцу. Хосок приподнялся, желая что-то сказать, но не отнимал руки — и вдруг обнаружил себя качнувшимся вперёд, через столешницу…       Плечо барона Чона тоже было твёрдым. Хосок сжал его второй рукой, закрыл глаза и прижался к чужим губам.       Такого поворота событий Чонгук не ожидал. Он не просто видел, он ощущал, как тяжело Хосоку давался этот разговор, и старался не спугнуть момент его откровенности, искренне сочувствуя. Но не думал, что всё это закончится поцелуем, даже предположить не мог!       Его губы осторожно шевельнулись, словно он пытался что-то сказать, а пальцы крепче сжали чужие. Осознание происходящего вспыхнуло не сразу — первым был шок, весьма оправданный.       — Господин Чон… — выдохнул Чонгук, когда всё же отстранился. — Вы…       Но все вопросы и слова тотчас разбежались от него. Он просто смотрел на Хосока, пытаясь найти хоть одно логическое объяснение этому поцелую.       Хосок отшатнулся назад, выдёргивая руку, резко плюхнулся обратно и прижал пальцы к губам.       — Господи боже! — выдохнул он. — Ваша милость…       Его глаза мелькнули страхом, а потом скрылись за ладонями вместе со всем лицом.       — Простите, простите… — сдавленно повторял Хосок.       Чонгук снова коснулся его, пусть и не сразу. Поднялся, приблизился и опустил ладонь уже на плечо, встав рядом.       — Тише, тише, — ласково сказал он, будто племяннице, которая упала и расплакалась. — Всё в порядке. Ничего страшного не произошло.       — Я не должен был, — проговорил Хосок. На миг его снова качнуло — щекой к сукну камзола, но он удержал себя. Опустил ладони, поджал плечи и смотрел только на металлическую пуговицу. — Я… порочное создание, ваша милость. Но я никогда бы не оскорбил вас так, будучи в ясном рассудке. Умоляю, позвольте мне уйти.       Чонгук мог бы поспорить о порочности, но ведь и сам себя таковым считал. Мог бы сказать, что это его не оскорбило, а скорее удивило, потрясло до глубины души. Мог задержать Хосока хотя бы до момента, когда тот успокоится — и хотел задержать. Но не стал.       — Заберите, пожалуйста, карточку, — сказал он, отходя в сторону. — Если её нужно будет приобщить к делу, я попрошу вернуть. Но пока пусть будет у вас.       — Спасибо.       Хосок выскочил из кабинета, едва набросив пальто. И застегнул его, только уже выбежав на Невский, шумный и оживлённый в любой час и погоду. Летели мимо экипажи, сновали люди в элегантных пальто и роскошных шубах, призывно светились лавки и кафе, белая сухая крошка, не переставая, сыпалась с неба, как плохое конфетти.       Хосок возненавидел Рождество в год, когда умерла Давон. Сначала сестра, потом мама… Он остался один, и название праздника стало напоминанием об одиночестве и неизбывной тоске. Столько лет прошло, а он так и не встретил никого, с кем этот день стал бы светлее. Кто провёл бы праздник с ним и развеял мрак. Самое чёрное время в году, время, когда Нева, ещё не схваченная морозом, шепчет тебе и зовёт…       В тот год декабрь был тёплым… Насколько далеко Давон вошла в воду, прежде чем её вытащили и привели домой: молчаливую, насквозь мокрую, дрожащую?       Хосок очнулся уже на Екатерининском канале близ Казанского собора. Отвернулся от строгих, величественных колонн, пряча лицо и обхватывая себя за плечи руками — перчатки он, кажется, потерял по дороге или оставил в ресторации. Он не планировал никуда ехать после работы, не взял с собой даже мелких денег, а путь до Каменного острова был неблизким…       Как он позволил себе такую вольность? Барон Чон был аристократом из знатного рода и следователем Третьего отделения — о чём Хосок вообще думал?!       Ноги сами свернули на Большую Морскую. Если духи предков ещё не окончательно отвернулись от заблудшего, испорченного сына рода Чонов, Ким Сокджин ещё мог обнаружиться в своём салоне.       Витрина уже не была освещена, и Хосок с силой прикусил губу. Надежды в нём не было, но отчаяние заставило его всё же толкнуть запертую дверь, а потом постучать резным дверным молоточком.       Дверь открыли далеко не сразу — Хосок уже едва не развернулся, чтобы уйти. И за ней обнаружилось незнакомое лицо, посмотревшее на него с любопытством.       — Чёрт, я проиграл! — неожиданно заявил молодой человек. — Простите. Вы к господину Ким Сокджину?       Это было бы какой-то уж совсем нелепостью — явиться ночью к Сокджину и испортить тому свидание, и Хосок вымученно улыбнулся.       — Я зайду в другой раз, — простучал зубами он.       Незнакомец нахмурился.       — Господин Ким велел всех впускать и никого не выпускать! — заявил он. — Заходите немедленно. Холодно же!       У молодого человека был какой-то особенно повелительный голос, или Хосок так жаждал оказаться в тепле, что был готов отринуть смущение от собственного вторжения, но он шагнул вперёд, и дверь за его спиной захлопнулась.       — Господи боже! — воскликнул Сокджин, едва его увидел, показавшись из-за портьеры. — Хосок, ты откуда в таком виде? Что стряслось? Чимин, срочно ставь чайник! И достань из шкафа плётку. Сначала я его отогрею, а потом выпорю!       Даже возмутиться сил не было. Хосок трясся, стучал зубами, неразгибающимися пальцами стягивал пальто, пока не оказался в кресле перед печью с пледом на плечах.       — Простите, пожалуйста, — пробормотал он. — Я надеюсь, я не слишком помешал? На улице оказалось так необыкновенно холодно!       — Да вообще кошмар, что творится! — поддержал Сокджин, впихивая ему в руки горячую чашку, пока Чимин ставил рядом на столик вазочку с тёплым печеньем. — И это в конце января-то! Куда катится этот мир?       Они расположились не в лаборатории, а в небольшой уютной комнате, напоминающей не то кабинет, не то гостиную. Здесь было теплее и куда комфортнее беседовать у огня.       Чимин тихонько рассмеялся, возвращаясь на диван, ещё хранивший его тепло, и компактно устроился, поджав ноги.       — Так что случилось-то, горе ты моё луковое? — спросил Сокджин, не спеша отходить от Хосока.       — Ты всё говоришь, что надо выходить на улицу, — Хосок попытался через силу улыбнуться, хоть слова Сокджина вновь заставили его почувствовать всю неуместность своего присутствия. — Я вышел с работы, меня похитили и привезли на Невский! Я наговорил глупостей и наделал глупостей! Вот как тебя слушать, скажи мне на милость?       — Головой, — невозмутимо отозвался друг, — а не местом, которым ты сидишь. И не надо на меня спихивать свои глупости, они ко мне всё равно не прилипнут!       Он поправил плед на плечах Хосока и отошёл к своему креслу, стоящему рядом.       — А какой негодяй посмел тебя похищать?       — Тот, которого ты назвал молодым и симпатичным, — буркнул Хосок, грея руки о чашку. Внутри за рёбрами снова томительно потянуло. Как же его угораздило?       — Поконкретнее, золото моё, — попросил Сокджин. — Я называл так добрую половину Петербурга! И тебя в том числе.       — Ты вообще не церемонишься с названиями, — сообщил Хосок. — В прошлый раз ты называл меня «душа моя», а сегодня я вдруг стал горем и подобен металлу? Может быть, ты представишь меня своему другу? Или одолжи мне денег на пролётку, я поеду домой и не буду мешать.       — Вот заладил! — Сокджин закатил глаза. — Мешать, мешать… С чего ты взял, что мешаешь? Мы с господином Паком всего лишь общались и пекли печенье. Попробуй, кстати. Вкусное? Чимин, — обернулся уже к нему, — это мой друг, господин Чон Хосок. Голова, как ты понял, у него невозможно дурная, но я его всё равно ценю. Хосок, это господин Пак Чимин, звезда Мариинского театра, между прочим!       — Очень рад знакомству, — тепло улыбнулся танцор, наблюдая за ними. — Но умоляю, давайте не будем о моих достижениях. Так приятно, когда человек ещё не знает, кто я…       — Взаимно рад, господин Пак. — Хосок не стал кланяться, не в силах подняться из кресла, но прижал руку к сердцу. — А что вы проиграли господину Киму?       — Надеюсь, что ничего существенного, — улыбка Чимина стала шире, — просто я предположил, что к Сокджину пришла какая-нибудь дама, влюблённая в него, а там… вы.       — Моё предположение тоже не сбылось. Я ставил на следователей.       — Что у тебя делать следователям? — Хосок нахмурился, отвлекшись от своих переживаний. — Ким Сокджин, что ты натворил?       — Всё, что я натворил, представлено на полках в моей лавке, — отозвался тот с гордостью. — И в прошлый раз они приходили именно за этим. Тот самый барон Чон, с которым я познакомился у тебя, и его коллега. Я не сразу это понял, но ты же знаешь, какой я любопытный, поэтому… навёл кое-какие справки. Господа заказали у меня пару флаконов. А на днях его светлость поведал, что парфюмерную коллекцию покойного брата забрали в отделение, всю, целиком. Вот я и подумал, что скоро меня снова навестят. Ты же знаешь графа Строганова, Хосок?       — Лучше, чем хотелось бы. Я тебе на него жаловался ещё в прошлом году. Больше скажу, я как раз был в зимнем саду Алексея Николаевича, когда к нему пришли эти следователи, господин Чон и его куда более учтивый коллега.       — Господин Мин? — уточнил Сокджин. — О, он весьма учтив, но куда больше меня впечатлили его познания в парфюмерии. Редко встретишь человека, который тоже в этом понимает.       — Барон Чон, господин Мин… — мягко вмешался Чимин. — Я тоже знаком с ними. Недавно мы ужинали вместе у его светлости, князя Ким Тэхёна…       — Правда? — Сокджин обернулся к нему с удивлением. — Петербург — удивительный город! Такой большой, но такой тесный! Люди совершенно разных профессий и взглядов могут познакомиться на светском приёме или ужине…       — А вы чем занимаетесь, господин Чон? — спросил Чимин, аппетитно хрустнув печеньем.       — Треплет мне нервы! — опередил Сокджин.       — Треплю нервы господину Киму, — покорно согласился Хосок и напряжённо поинтересовался у Чимина: — Простите моё любопытство, князь Ким Тэхён давал званый ужин или это было… неофициальное мероприятие?       — Неофициальное. Его светлость любезно пригласили нас поужинать, хоть мы совсем недавно познакомились, после спектакля. Он остался под впечатлением от моей игры, а я — от лёгкости общения с ним. Вы тоже знакомы?       — О нет, что вы! — Хосок покачал головой. — В свободное от нервов присутствующего господина Кима я простой садовник.       Они не были знакомы, но князя Ким Тэхёна Хосок видел. В Ботаническом саду, где для того по специальному заказу выращивали редкой красоты фиалки. Он присылал за ними дважды в год, несколько раз приезжал сам. Говорили, на могилу матери его светлости.       — Простой садовник, как же, — усмехнулся Сокджин. — Один из самых талантливых в городе, Чимин! Только просиживает свои таланты в Ботаническом саду, а мог бы расправить крылья…       — И работать на тебя? — подхватил Чимин со смешком. — О, Сокджин, ты совсем не изменился! Сдаётся мне, если бы я умел разбираться в ботанике или парфюмерии, меня бы ты тоже уговаривал оставить сцену.       — Ну нет, — поспорил тот, — ты должен блистать именно на сцене, твоё место там. Твоё призвание — покорять сердца публики. А мне остаётся лишь гордиться со стороны, наблюдая за тобой.       Господин Пак покорял сердца публики, и барон Чон ужинал с ним и светлейшим князем, красивым даже издалека. А Чон Хосок мог покорить только прихотливые сорта роз. Тоска в груди опять заворчала, выпустила когти, и Хосок поспешно откусил ещё кусочек печенья.       — Вкусное, — оценил он вслух. — Прекрасный рецепт, и оно вам определённо удалось.       — Спасибо, — улыбнулся Чимин. — Если я всё же решусь оставить сцену, то открою кондитерскую и буду рад видеть вас обоих в числе постоянных клиентов.       Он взглянул на часы и тотчас встрепенулся.       — Прошу прощения, с вами очень приятно, но мне уже пора спешить домой. Сокджин, сиди, не провожай, не волнуйся. Я доберусь. Господин Чон, был рад знакомству. Если вдруг вам нравится балет, приходите ко мне на спектакль, для друзей моих друзей в зале всегда найдётся место.       — Он из дома выходит только до своего сада, — напомнил Сокджин. — Но я сам его вытащу, обещаю. Твоё мастерство нужно увидеть хотя бы раз в жизни!       Он всё же поднялся, чтобы проводить Чимина до дверей, не слушая никаких возражений, а затем вернулся к Хосоку и мягко обнял его за плечи, остановившись за спиной.       — Ты как хочешь, но сегодня я тебя никуда не отпущу. Оставайся до утра, уложу тебя на диване.       — А ты сам поедешь домой? — устало спросил Хосок. — Умоляю, просто дай мне денег на извозчика. Мне утром на службу, я хочу оказаться там вовремя, умытым и позавтракав.       — Нет, я тоже останусь. Не глупи, душа моя. Утром проснёмся, я тебя накормлю и отвезу. Ты только-только немного отогрелся. Оставайся… Или мне всё же плётку доставать?       — Ты меня отвезёшь хорошо если к обеду, — заворчал Хосок. — И что это за аргумент — плётка? Доставай, если думаешь, что она поможет.       — Ради тебя я готов проснуться ещё до рассвета, — успокоил Сокджин. — И даже уступить тебе свою кровать. Ну так что, согласен?       — Так и знал, что всё пустые угрозы. — Плечи Хосока ощутимо расслаблялись под теплом руки, но главное — голоса. И признание далось неожиданно легко. — Я ужасно испорченный человек, Сокджин. Я поцеловал барона Чона.       Сокджин обошёл кресло и заглянул ему в лицо, устраиваясь на подлокотнике.       — Серьёзно? Ох, вижу, что серьёзно… — Он снова обнял Хосока. — И поэтому ты в таком состоянии? Что он сказал тебе? Оскорбился?       — Сказал, что ничего страшного не произошло. — Хосок закрыл глаза и привалился к боку друга. Это было тепло. — Даже успокаивал меня. Но это так неловко! Даже если на моё счастье он и впрямь не оскорбился, это ужасающе неловко, Сокджин! Как мне ему в глаза смотреть?       Ладонь ласково гладила его по спине, пока Сокджин подбирал слова. Обычно он говорил легко, шутливо и быстро. Но сейчас требовалась вся его деликатность.       — В нашей жизни достаточно неловких моментов, милый мой. А ты себя недооцениваешь. Ты молодой и симпатичный человек. Может быть, поцелуй от тебя даже польстил барону? Тебе неловко и стыдно, я понимаю, но не вижу никакой испорченности в том, что ты кого-то поцеловал. Я даже горжусь тем, что ты это сделал. Что-то смелое и почти безрассудное, но… ведь ты этого хотел? А если он захочет увидеть тебя снова — ставлю на то, что захочет, — просто не стыдись этого. Не жалей. Поцелуй — это не оскорбление.       — Я собирал ему букет астр, — прошептал Хосок. — У него явно есть кто-то, кто ему нравится… Пусть он не ругал меня, но ведь… и не ответил. А я бы хотел, чтобы ответил. Но нельзя просто получить всё, что хочешь, правда?       Рассказывать про предшествовавшую поцелую беседу Хосок не стал. Это точно не стоило обсуждать даже с Сокджином. Ни с кем не стоило об этом говорить, потому что история эта была полна теней.       — Я привык считать тебя юным, но, кажется, пора давать тебе уроки по соблазнению, — улыбнулся Сокджин. — Если тебе кто-то нравится, не спеши припадать к нему с поцелуями, душа моя. Даже если очень-очень хочется. К этому нужно долго и аккуратно подводить, если ты хочешь, чтобы тебе ответили. Но с первого раза, конечно, далеко не у всех получается. А если тебе всё же отказывают, разве жизнь на этом заканчивается? В нашем городе полно привлекательных людей. И баронов, и князей, и простых скромных ботаников…       — Ты решил высечь меня словами? — осведомился Хосок. — Я знаю, что всё сделал не так. Но ты прав в том, что мне этого хотелось. Пусть это моя ошибка, но… Она дала мне опыт, ведь так? Плохой опыт лучше никакого.       — Именно, — подтвердил Сокджин и потянул его за собой. — Пойдём, уложу тебя, чтобы ты отдохнул и оставил все переживания в сегодняшнем дне. А утро начнётся с вкуснейшего завтрака, и день выдастся хорошим… Утро вечера мудренее, помнишь ведь?       Он часто оставался здесь на ночь, засиживался над своими бутыльками, творил до самого рассвета, подбирая композицию. Потому, как только смог себе это позволить, выкупил соседнее помещение и обустроил его под жильё — небольшая кухня, спальня, кабинет. В сравнение с его квартирой на Моховой эти комнатушки, конечно, не шли, но для того, чтобы переночевать, не тратя времени на дорогу, вполне хватало.       Совсем скоро Хосок был умыт, переодет и уложен под тёплое одеяло.       — Отдыхай, душа моя, — велел Сокджин и коснулся губами его виска, после чего выпрямился, забрал со стола свечу и тихонько вышел из спальни.