Нигредо

      В струении одежд мерцающих её,

      В скольжении шагов — тугое колебанье

      Танцующей змеи, когда факир своё

      Священное над ней бормочет заклинанье.

      (XXVII)

             — Доброе утро, — сказал Чонгук, переступая порог кабинета напарника.       Это, конечно, было крайне спорное утверждение. Утро выдалось серым. Низкие тяжёлые облака, нависшие над городом, напоминали не то войлочную, не то свинцовую крышку. По набережным, цепляясь за фонари и ограды мостов, полз густой туман. Но город привык к этой серости, жизнь продолжалась. Лавочники открывали ставни, дворники разгребали снег…       А в руках у присевшего за стол Чонгука оказалась горячая кружка с крепким кофе. И первые несколько глотков слегка разогнали нахлынувшую на него по пути в отделение меланхолию.       — Я тут подумал, — произнёс он, взглянув на коллегу. — А что, если господин Ким нас обманул?       — Какой ему в том резон? К чему бы ему оговаривать самого себя, ведь его роль во всей этой истории весьма неприглядна? — хмуро возразил Юнги.       Огонь в печи потрескивал с раннего утра, но шинель не была, по обыкновению, спрятана в шкафу, а сохла распростёртой по спинке стула. Весь Юнги был каким-то нахохленным, как озябшая птица.       — Зато удобно, — отозвался Чонгук. — Придумать такое, конечно, целый подвиг, но он мог таким образом отвести от себя подозрения. Подсунуть нам список людей, которые неугодны ему по совершенно другим причинам. Личная месть, деловые конфликты, старые обиды — что угодно. А мы, потрясённые масштабом злодеяния, сразу поверили.       Он сделал ещё пару глотков из чашки и отставил её на стол, продолжая:       — Мы с вами видели разных людей — растерянных и хладнокровных. Допрашивали тех, кто искусно врал. Господин Ким… человек образованный, начитанный, владеющий собой. Может быть, это хорошо разыгранный спектакль, чтобы нас отвлечь? От себя или… от своего друга, господина Чон Хосока. Если за стенами того форта действительно творились столь чудовищные вещи, мы не сможем это доказать. Представляете, кто может стоять за всем этим? Да и столько лет прошло… все концы давно спущены в воду вместе с…       Он не стал завершать мысль.       — Кого-то господин Ким, несомненно, прикрывал, — согласился Юнги. — Он нервничал. Но у меня не возникло ощущения, что это Чон Хосок… Кто-то ещё из его друзей?       Господин Пак был с парфюмером в хороших отношениях (что бы это, чёрт подери, ни значило!), они виделись недавно…       Мысль была странной, совершенно лишней, какой-то неприятно-липкой. При чём тут вообще мог быть Чимин?       — Однако вчера господин Ким навещал господина Чона и остался на ночь, — закончил Юнги.       — Насколько я понимаю, у них это не впервые, — задумчиво сказал Чонгук. — В тот день, когда мне пришлось заночевать у господина Чона из-за метели, господин Ким тоже там остался. Но почему вы списываете Чона, ваше благородие? Он кажется вам слишком тихим и застенчивым? С другой стороны, такие люди бывают самыми опасными преступниками. Возможно, что-то связывает его и с остальными жертвами, о чём нам пока неизвестно. И он… ботаник.       — Да, я помню про розу… Но пока про связь с остальными жертвами нам неизвестно, а господину Чону уместно было бы мстить прежде всего графу Эссену.       Юнги потарабанил пальцами по столешнице, обитой зелёным сукном, и опять задумчиво посмотрел в окно. Туман, казалось, просачивался сквозь стекло.       В такой день хотелось повеситься.       — Ладно, за ними обоими установлено наблюдение, будем ждать, ваше благородие, — заключил он. — Пока у нас нет оснований для прямых обвинений.       Чонгук согласно кивнул, допил кофе и признался:       — В том списке… есть мой зять. Если, конечно, это не тёзка.       — Павел Петрович? — изумился Юнги, возвращая коллеге всё своё внимание. — В списке?       Зять Чонгука или генерал-адъютант, герой Отечественной войны? Последний был дружен с Эссеном. Неужели старая гвардия настолько… была пронизана ржой порока?       — Липранди, — вдруг сказал Юнги. — Иван Петрович должен знать. Половина наших картотек — это его собственноручная работа.       — Вот и представился шанс и мне с ним познакомиться, — отозвался Чонгук.       Вчера вечером ему действительно хотелось убить своего зятя. Явиться к нему домой, вытащить пистолет и выстрелить в упор. Но он не мог. Не имел права. Он был следователем; его долг — искать правду, а не вершить самосуд. Вспыхнувшая холодная ярость улеглась за ночь, осталась только решимость разобраться в этом деле.       Кто знает, может быть, господин Ким их действительно обманул? Или что-то перепутал…

      ❋❋❋

      К Ивану Петровичу Липранди поехали сразу после обеда. Время с двух до четырёх он всегда посвящал прогулке, и зяблая, стылая непогода не была основанием остаться дома. Они нашли его на Марсовом поле, и Юнги с видимым сожалением выбрался из экипажа, где можно было хоть немного защититься от ветра с Невы.       — Давненько вы не заглядывали, голубчик, — пробасил Иван Петрович неожиданно низким для своего возраста и сухощавой конституции голосом.       «Красавец, бретёр, умница», — характеризовал его некогда Юнги, и каждое слово было уместно и сейчас, когда Ивану Петровичу близилось семьдесят. Разве что в дуэлях господин Липранди участвовал уже не как стрелок, а в качестве секунданта.       — Иван Петрович! — Юнги покорно подставил обе щёки для приветственного поцелуя и представил: — Позвольте вас познакомить. Барон Чон Чонгук. Мой коллега. Человек прекрасной души и многих талантов.       — Честь для меня познакомиться с вами, Иван Петрович, — сказал тот, пожимая протянутую руку. — Простите, что нарушили вашу уединённую прогулку. Мы к вам по делу…       — Рад, рад… Вы по своим убийствам? — прищурился Липранди. — Рассказывайте, что удалось узнать?       — Что один из Кронштадтских фортов лет десять-пятнадцать тому использовался вовсе не по назначению, — негромко сказал Юнги, идя вровень с пожилым уже мужчиной.       Нога немедленно заныла. Трость осталась в кабинете, а шаг у Липранди был широк и упруг. Послеобеденный моцион был для него вровень с вечерней молитвой — им никогда не пренебрегали.       — Выяснил-таки, — с удовольствием и даже какой-то гордостью протянул Иван Петрович, не глядя на Юнги.       — Вам что-то известно об этом форте? — встрепенулся Чонгук.       Они свернули с основной дорожки. Снег под ногами похрустывал, ветер трепал полы шинелей. А Чонгук снова не чувствовал холода — сердце забилось чаще, кровь побежала по венам быстрее.       — Известно, — мрачно буркнул Липранди. — Многое известно. Два года я на него положил. Собирал по крупинкам, внедрял, искал ходы… А чем закончилось?       — Вас отстранили от работы в Министерстве и дали почётную, но бесполезную должность, — тихо произнёс Юнги. Кусочки цветных стёкол чужой биографии сошлись и засияли витражом. — Петрашевцы, старообрядцы… А потом форт. Старику Липранди неймётся, он всё ищет тайные общества, да? Так было дело, Иван Петрович?       — Так и было, — согласился тот. — Слишком важные люди стояли за всем этим. Я подал доклад, но его просто… заложили под сукно.       — Но у вас… сохранились какие-то документы? — с надеждой предположил Чонгук.       — Все отчёты, картотеки и прочее были переданы в архив Третьего отделения. — Липранди пожал плечами под шубой. — Если вы их не нашли, я предполагаю, они давно уничтожены.       — Ваши заметки? — после некоторого молчания вкрадчиво предположил Юнги. — Записки? Дневники? Иван Петрович, я никогда в жизни не поверю, что у вас ничего нет.       — Есть… — не глядя на него, ответил тот. — Письмо моего осведомителя.       — Позволите ли вы нам на него взглянуть? — спросил Чонгук, понизив голос. — В данный момент мы вообще ни в чём не уверены, но в этом деле… слишком много личного. И, вероятно, рискованного, но мы уже не можем отступить.       — Взглянуть позволю и даже прочесть, — пообещал Липранди. — Но не отдам. Оно слишком тяжело нам далось. И не сейчас, сегодня у меня дела.       Юнги бросил на него взгляд, полный недоумения.       — Дела, — с нажимом повторил Иван Петрович, обходя редких прохожих, которых не смущала погода. — Приезжайте во вторник. С утра. Так и скажите его превосходительству: поедем к Липранди на дачу во вторник читать старые письма, касаемые дела.       — Спасибо, — выдохнул Чонгук, не уточняя, почему именно на даче. Скорее всего такой человек не стал бы держать столь компрометирующие вещи в городской квартире. — Мы обязательно прибудем.       Спрашивать обо всём, что ему было известно, на улице, даже в такую погоду, когда всё сказанное быстро растворялось в тумане, тоже не следовало. И Чонгук придержал все вопросы до назначенной даты.       — Что будем делать, ваше благородие? — уточнил он, когда они распрощались с Иван Петровичем и вернулись в экипаж. — Раз всё подтверждается, можем поискать зацепки среди медицинского сообщества. Господин Ким упомянул доктора Мандта, а так же то, что работал он не один. В этом городе может быть гораздо больше людей, хранящих старые тайны… И я планировал навестить господина Чон Хосока, но… раз вы следите за ним, можно пока не напоминать о себе. Вдруг что-то выяснится.       — Дадим объявление в «Ведомостях». — Юнги поднял воротник и выглядел донельзя уставшим. — Предложим господам, получившим письмо от Ч.Р., обращаться к нам. Пообещаем защиту и охрану. Даже в неполном списке господина Кима их слишком много, мы не можем следить за каждым.       Чонгук нахмурился, глядя на него с сомнением.       — Вы уверены, что кто-то решит обратиться? Признаться в подобном… равно совершить самоубийство!       — Три совершённых убийства, — меланхолично напомнил Юнги. — Между Сибирью и чёрным цветком кто-то, возможно, выберет Сибирь. К тому же никто не знает, что именно нам удалось узнать. Может быть, нам ведомо только, что письма с угрозами были…       — Тут вы, конечно, правы, — согласился Чонгук, посматривая в окно. — Давайте попробуем. Надеюсь только, что это не создаст шумиху… И нам следует быть осторожнее. Убийца уже присылал письма нам.

❋❋❋

      В кабинете на третьем этаже было тепло. Или казалось так после промозглого воздуха. Юнги тяжело опустился в кресло и долго грел ладони о чашку с пустым чаем, прежде чем придвинуть к себе бумагу и обмакнуть перо в чернила. Он писал, зачёркивал слова и целые строчки и начинал заново — и думал.       Липранди знал об этом деле. Он уже вёл это расследование, и оно стоило ему репутации и места. Чем оно обернётся для них с бароном?       Кто тот человек, что смог на самом высоком уровне остановить ход бумаг? Сколько у него власти? Сколько у него дерзости?       Кронштадтский форт и впрямь был дерзостью. Под стенами столицы, с десятками жертв, с десятками причастных сообщников. Это дело поражало своей массовостью и той тенью, что падала на весь высший петербургский свет — степенный, щепетильный, благопристойный.       И это осознание сковывало пальцы Юнги, сжимавшие перо.       Эти люди собрались в Кронштадте — и навлекли на себя опасность. Подставили себя под удар. Если бы они творили свои деяния в губернских имениях, не было бы никаких писем, роз, убийств.       Никто не считает крепостных детей. Их отцы и матери не пойдут жаловаться, не потребуют наказания для обидчика.       Так зачем? Или тот, кто стоял во главе этого, обещал им безопасность? Приватность? Удовольствие без последствия?       Не было никакой разницы между семилетней крепостной девчуркой и Верой Камаевой. Это во взрослой женщине выбирают стать, характер, воспитание… Единственное, что могло различать двух детей — это платье, душистое мыло и нежность ладоней, не знавших физического труда.       Почему же они так рисковали? Щекотали нервы чувством опасности — или наоборот, ощутили вседозволенность?        Ах, как много вопросов терзало Юнги!       Пока господин Мин занимался составлением объявления, Чонгук вновь отправился в архивы. Опасения подтвердились — никаких данных от господина Липранди там не обнаружилось, даже намёка не было. Пришлось провести целый день в поисках хоть крупицы информации, но всё без толку.       А к концу рабочего дня Юнги снова передали послание с уже знакомым ему почерком.       «Если вы свободны, приезжайте в театр после семи, — писал Пак Чимин. — Я истосковался по вам».       Юнги бережно сложил записку, спрятал её во внутреннем кармане и почти бегом спустился по лестнице, едва не забыв трость.       

❋❋❋

      — Вы пришли, — расцвёл улыбкой Чимин, обернувшись от зеркала в пустом репетиционном зале.       Юнги туда проводили, стоило ему переступить порог театра. Дверь за его спиной закрылась, и танцор в элегантном чёрном трико, усыпанном стразами, подлетел ближе.       Казалось, что он и впрямь не касался пола, пока не прильнул всем телом. Обвил руками шею Юнги и выдохнул непередаваемо сладко:       — Как хорошо, что вы пришли…       Юнги обнял его прежде, чем успел задуматься. Уткнулся носом в висок, вдыхая запах, и счастливо изумился:       — Вы же позвали меня… Как я мог не прийти?       — Ну… вдруг у вас дела? Планы? — проговорил Чимин, прижимаясь ещё плотнее, грудной клеткой — к грудной клетке, животом — к животу. — Я волновался, что поздно отправил приглашение. Но я вас ждал!       Он ловко и ненавязчиво перехватил руку Юнги, переплёл их пальцы и, удерживаясь за неё, качнулся назад, тут же покружившись вокруг своей оси, словно в танце.       — Как вам мой костюм?       — Очень вам идёт, — выдохнул Юнги. — Вы в нём совершенно… неземной. И словно совсем невесомый!       Он любовался, не скрываясь, смотрел жадным взглядом, впитывая всё: блеск страз, шелковистость волос, яркость улыбки.       — Правда? — Чимин снова покружился, на этот раз — вокруг Юнги, игриво касаясь его то бедром, то плечом, то пальцами. — А мне этот вариант не очень нравится. Красивая ткань, но слегка сковывает движения, слишком… тесно сидит. Может, пора перестать ужинать с привлекательными господами?       Легко хохотнув, он вновь взял Юнги за руку и подвёл его к стулу. Мягко надавил на плечи, побуждая присесть. Отошёл на пару шагов. Вскинул руки и ногу в изящном арабеске… Ткань действительно сидела очень плотно. Мышцы отчётливо проступали под ней.       Юнги сглотнул, скользя взглядом и отчаянно желая прикоснуться.       — Вам же нужно иногда есть, — поспорил он чуть севшим голосом. — Нельзя же совсем не ужинать. И у вас очень… привлекательные… формы.       — Формы? — протянул Чимин, медленно опуская ногу. — Какие именно формы вас привлекают, господин Мин?       Он развернулся спиной, взглянув через плечо с лукавой улыбкой, и плавно опустился в глубокое плие, напрягая мышцы ног.       — Вот эти? — почти невинно поинтересовался, поднимаясь. — Или, может быть…       Вытянул руки над головой, смыкая их и прогибаясь в спине, отчего вырез на груди стал казаться ещё откровеннее.       — …эти?       Свет играл на стразах костюма, отражался в них и рассыпался искрами по паркету. Чимин словно светился изнутри — от присутствия мужчины, от его внимания.       — Все, — решительно заявил Юнги. — Мне нравятся все ваши прельстительные формы, господин Пак. И раз вы меня позвали, я настаиваю на том, чтобы мы поужинали.       — Обязательно поужинаем, — пообещал Чимин, приближаясь к нему. — Это же… свидание, господин Мин. Но сперва я переоденусь. Хочу продемонстрировать вам ещё один костюм. А потом вы скажете, какой вам нравится больше. Обещаете… — он склонился к Юнги, проводя ладонью по его груди, — не подсматривать?       — В недавнем прошлом я офицер, а значит — человек чести, — строго сказал Юнги и почувствовал, как сквозь радость в груди вновь проступает что-то горькое, желчное, тоскливое. За прошедший месяц имя офицера и дворянина было попрано столько раз! Он удержал вздох в груди и тихо сказал: — Я обещаю.       — Закройте глаза, — попросил Чимин, и как только Юнги послушно сомкнул веки, коснулся поцелуем щеки.       Тепло его тела исчезло, послышался тихий шорох ткани. Заготовленный костюм висел на вешалке в углу. Чимин переодевался медленно, точно издевался.       — Не подглядываете? — игриво спросил он откуда-то из глубины зала.       — И в мыслях не было, — со смешком отозвался Юнги. Короткая ласка прогнала изводящую смурь. Он знал — это чувство ещё не раз вернётся, но сейчас он был рядом с Чимином, их ждали свидание и вечер вместе. — Желание есть, но не мысли, господин Пак.       — И о чём же ваши мысли, господин Мин? — поинтересовался тот, вновь приближаясь. — Подождите, ещё рано! — строго добавил он, повернувшись к зеркалу.       Тончайшая белая рубашка была ему явно велика, спадая с одного плеча. Жилет, расшитый шёлковыми нитями, Чимин оставил на вешалке. А на бёдрах вместо плотной чёрной ткани теперь струились свободные шаровары лазурного цвета — всё же в «Корсаре» было много восточной тематики.       — Открывайте, — велел Чимин, опускаясь на колено Юнги.       Тот вновь повиновался, и первой в поле его зрения оказалась тонкая ключица.       — Я могу только смотреть? — светски осведомился Юнги, облизнув враз пересохшие губы. — Или… дозволено прикоснуться?       — Вы можете не спрашивать, когда мы наедине, — отозвался Чимин, удерживаясь за его плечо.       Широкая ладонь Юнги легла на его спину, поддерживая под лопатками, вторая — подхватила бедро для устойчивости. Тёплые губы коснулись тонкой косточки невесомо и бережно.       — Этот лучше, — сообщил Юнги. — Но всё зависит от того, какого эффекта вы желаете добиться, мой дорогой господин Пак.       — А какого эффекта добиваются люди на свиданиях? — проурчал Чимин, совершенно невесомый в его руках, словно ничего не весил, но тепло, запах, вид гладкой кожи в вырезе рубашки — всё это окружало Юнги плотным коконом. Казалось, что Чимин был везде, обволакивая его со всех сторон. — Я желаю произвести на вас впечатление. Доставить вам удовольствие. И получить своё…       — Я определённо впечатлён, — бархатно уверил Юнги, вновь и вновь касаясь ключицы и плеча короткими поцелуями. Кто ещё слышал от него эти игривые, воркующие интонации? — И готов доставить вам удовольствие любым желаемым вами способом. Только прикажите, Чимин…       — Вы уже… — выдохнул тот, откидывая голову, — доставляете, Юнги. То, что вы здесь. То, как вы смотрите. То, как вы держите меня. Это… невероятное удовольствие!       — И вам… — Чимину достался искушающий горячий выдох в шею, — этого достаточно?       — Нет, — тут же прозвучало в ответ.       Пальцы сжали плечо, разжались и уже куда нежнее провели по шее Юнги, над воротником, подразнивая кожу.       — Но я… — Чимин зажмурился, прерывисто вздыхая. — Я никогда… не… знал… большего.       Руки Юнги сжали его сильнее, но лишь потому, что голова на мгновение закружилась, а перед глазами поплыло.       — Никогда? — тихо и растерянно спросил Юнги. — Ни с кем? Ни с мужчиной, ни с женщиной?       — Никогда, — эхом повторил Чимин, пряча смущённое выражение лица в его плече. И почему-то добавил: — Простите…       Юнги запрокинул голову. Руки его остались бережными и ласковыми, а испытываемое сосредоточение выдавала лишь напряжённая челюсть, да плотно зажмуренные глаза.       Следовало извиниться, встать и уйти. Не кружить голову ни Чимину, ни себе. Юнги осознавал: он был самой неподходящей кандидатурой для введения кого-либо в мир мужской любви. Неискушённого, невинного Чимина он просто… уничтожит.       И это было… больно. Обидно почти до слёз, до развёрстой бездны отчаяния в груди. Тот, кто смог взволновать его, заставить сердце биться чаще, был человеком, которому Юнги не мог принести ничего, кроме страдания.       Нужно было дышать, несмотря ни на что нужно было дышать, и раздавшийся выдох прозвучал почти всхлипом.       — Юнги? — тихо, робко позвал Чимин, чувствуя его смятение. А потом ещё и увидел, заглянув в лицо. — Ну что вы? Это… отталкивает вас? Пугает? Я… я могу… научиться…       — Вы можете научиться, милый, — сухим шёпотом откликнулся Юнги, не открывая глаз и стараясь удержать влагу за веками. — Я… не могу научить. Я плохой учитель…       — С чего вы взяли? — спросил Чимин, ласково зарываясь в его волосы, пока другая рука вновь касалась щеки. — Почему не можете? Я не привлекаю вас?       — Я, по-вашему, слепой? — От таких вопросов Юнги распахнул влажные глаза. — Вы самый привлекательный мужчина! Но я… Я говорил вам. Я… не нежный. Не ласковый. Не бережный.       — А я не хрупкая барышня, — поспорил Чимин, не отрывая от него глаз. — И вы готовы останавливаться, когда я прошу. Разве это нам не поможет?       — Пока готов, — горько сказал Юнги. — Кто знает, что будет, если мы с вами будем… обнажены? И при чём здесь «хрупкая барышня»?       — Вы говорите о нежности и ласке, которой не можете мне дать, точно я не устою перед вашим напором, — отозвался Чимин, приближаясь губами к его лицу. — Может быть, я сам не познал, что это такое на сбитых простынях и безо всякой одежды, но… Я же представляю, как это может происходить. Я читал любовные романы, Юнги. Разные. Близость — это не только нежность и ласка. Это… желание. И я испытываю его к вам.       Юнги сам не ожидал, что засмеётся. Негромко, но искренне.       — Романы? — переспросил он. — Ни один роман не приблизит вас к пониманию, что это такое.       Он встал со стула, поднимая Чимина вместе с собой, и требовательно спросил:       — У вас завтра есть репетиции? Их можно… отменить?       — Есть, — ответил тот, не отстраняясь, — но я отменю. Вы хотите меня похитить до завтрашнего вечера?       — Обещаю вернуть вас домой не позже утра, — сказал Юнги хрипло. Взгляд его стал тяжёлым и пронизывающим. — Вы поедете со мной в гостиницу, Чимин?       — Поужинаем там? — уточнил тот и прикусил губу в улыбке. — Поеду. Только переоденусь, а то совсем неподобающий вид для зимы…       — И переночуем, — хрипло добавил Юнги. — Вы согласны?       На этот раз Чимин колебался с ответом, думал, взвешивал, не решался. Но всё же выдохнул:       — Согласен.       И ловко, грациозно вывернулся из рук Юнги, пообещав, что скоро вернётся.