Нигредо

Так вот искусства ложь! Вот святотатство в храме!

Та, кто богинею казалась миг назад,

Двуглавым чудищем является пред нами.

Лишь маску видел ты, обманчивый фасад

(XX. МАСКА)

      Весна в Петербурге — понятие обманчивое. И громкое.              К концу марта в городе загрохотало. Невский лёд, всю зиму казавшийся незыблемой, почти каменной твердью, вдруг тронулся, пошёл крупными, неровными глыбами, устремляясь к заливу, и над рекой стоял непрерывный треск, скрежет, глухой утробный гул, будто сама природа нехотя, со скрипом, отпускала зиму на покой. Льдины громоздились друг на друга у быков мостов, бились о гранитные парапеты, и зеваки, несмотря на холодный ветер, толпились у воды, наблюдая это ежегодное, всегда немного жуткое зрелище.              Снег к тому времени почти весь сошёл, но город оттого не похорошел — напротив, обнажились все зимние шрамы: грязные кучи у обочин, мутные потоки в канавах, мостовые, выщербленные морозом. Город казался помятым и уставшим, как человек после долгой болезни. Воздух стал сырым, плотным, пахнущим болотом и оттаявшей землёй. По утрам туман укутывал набережные так густо, что силуэты прохожих проступали из него внезапно, точно призраки, а к обеду солнце иногда прорывалось — бледное, неуверенное, будто само не знало, заслужил ли уже город его тепла.              Деревья в Михайловском и Летнем саду стояли ещё чёрные, безлиственные, лишь на самых тонких ветвях вербы набухли мягкие, серебристые барашки. Горожане щеголяли уже не в шубах, а в плотных шерстяных пальто, и всё же по вечерам, когда с Невы тянуло особенно промозглым холодом, многие зябко поднимали воротники. Рано было праздновать победу над зимой. Дни заметно прибавились, но темнота отступала неохотно, и оттого вечера казались Чонгуку бесконечно длинным, тягостными, словно созданными именно для того, чтобы оставаться один на один с собственными мыслями.              А мысли эти, как назло, никуда не уходили.              Он чувствовал себя человеком, который застрял между двумя берегами: на одном была его прежняя жизнь — служба, долг, привычные заботы; на другом — то, что он узнал той ночью в особняке на Воскресенской.              Сказать Юнги? Но как? Эти мысли приходили и тотчас разбивались о десятки страхов, один холоднее другого. Что, если Юнги, узнав правду, перестанет доверять коллеге, раз тот молчал столько дней, изображая обычную службу, обычные разговоры? Что, если правда придёт не от Чонгука, не в тот момент, когда Юнги готов её принять? А ведь господин Мин, барон видел это совершенно ясно, и без того носит на себе тяжесть дела, как свинцовый груз. Стоит ли добавлять к нему ещё один?              Каждый вечер, покидая присутствие, Чонгук говорил себе: завтра. Завтра я найду слова. Но наступало завтра, а слова так и не находились. Вместо них открывалась дорога к сестре, где ждала маленькая горячая ладошка Сашеньки, цепляющаяся за его рукав… Находилась ещё сотня причин не задерживаться после службы и не смотреть в глаза коллеге.              Там, в доме Ланских, было спокойнее. Там были свои тревоги, куда более простые — о температуре, о кашле, о докторских снадобьях. Там не требовали от Чонгука предательства ни в одну, ни в другую сторону. Можно было просто сидеть у постели племянницы, гладить влажные от испарины волосы и хоть на час сбросить с плеч чужую, слишком тяжёлую тайну.              Но стоило выйти на улицу, в промозглую, ледоходную темноту, мысли возвращались с прежней силой. Чонгук шёл вдоль набережной, слушая, как трещит и ворочается лёд внизу, и невольно думал: вот так же трещит и ворочается что-то внутри него самого — медленно, неотвратимо, грозя в любой момент сломаться окончательно. Он избегал смотреть на воду слишком долго: в этом грохоте, в этом неостановимом, разрушительном движении было что-то пугающе созвучное собственному состоянию.              Однажды, проходя мимо знакомого дома на углу Гороховой и Фонтанки, он замедлил шаг, всерьёз размышляя, не подняться ли, не покончить ли немедленно с тем, что грызло его уже которую неделю. Рука даже легла на прохладные перила. Но из дверей в этот момент вышел кто-то из прислуги, поклонился, и Чонгук, опомнившись, поспешил дальше, сказав себе, что время ещё не пришло. Время, которое он сам себе назначал бессчётное количество раз и которое неизменно откладывал на следующий вечер.              Так проходили дни: служба, недосказанность, дорога к сестре, недолгий сон. Город медленно оттаивал, льдины на Неве становились всё мельче и реже, пока наконец не вынесло последние, и река вновь сделалась чистой, текучей, готовой принять первые лодки. А Чонгук всё ещё носил в себе свою тайну нерастаявшим, тяжёлым комом, и весна, при всей своей неизбежности, никак не находила пути в его собственную душу.       

      ❋❋❋

      Юнги, кажется, пребывал глубоко в своих мыслях, переходя дорогу на другую сторону Фонтанки, раз не заметил знакомый силуэт под фонарём. Может, там он хотел найти извозчика. А может, собирался идти пешком…       — Господин Мин! — окликнул его знакомый голос. — Господин Мин, ну куда же вы?       Бросив саквояж, Чимин побежал следом за Юнги и, наконец догнав, коснулся его локтя, привлекая внимание.       — Господин Мин…       Юнги несколько секунд просто смотрел на него распахнувшимся тёмным взглядом. А потом обхватил руками, пряча лицо в его волосах.       — Чимин!       — Юнги…       Выдохнув, Чимин обнял его в ответ, и какое-то время они просто стояли, не шелохнувшись, не переживая за оставленный саквояж, за прохожих, которым приходилось обходить их на тротуаре.       — Я так соскучился, мой волк, — прошептал Чимин, наконец поднимая голову с плеча Юнги. — Невероятно соскучился! Вы поужинаете со мной?       — Конечно, — откликнулся Юнги, готовый, кажется, согласиться с чем угодно. Но встряхнулся и спросил: — Вы откуда, душа моя?       — С вокзала, — ответил Чимин. — Сразу к вам. Надеялся, что дождусь вас. Поедем ко мне? Или… в отель? Там нас быстрее накормят.       — В отель, — решил Юнги. — Там нам никто не помешает.       Извозчик доставил к Демуту, девятый номер был свободен. Юнги прошёл к окну, глядя на Мойку, и тихо спросил:       — Любите «Онегина», Чимин? Он писался в соседнем номере…       — Правда? — отозвался тот и снова обнял, уже со спины. — Вам нравится поэзия?       — Нравится. Но вы нравитесь мне более всего… — признался Юнги, накрыв его ладони. — Я так скучал по вам, а сейчас растерян… Словно боюсь обнять.       — Боитесь? — спросил Чимин и прижался щекой к плечу. — Чего вы боитесь, мой смелый волк? Или мне не следовало приезжать раньше срока?       — Что одичал и изголодался по вашим рукам, хитрая моя лисица.       Юнги расправил плечи, расслабился и развернулся к нему лицом, обняв уже сам.       — Но сначала нам надобно поесть. Мне кажется, вы совсем как пёрышко стали. Господину балетмейстеру на радость, конечно, но мне хочется немедленно вас накормить.       — Не смею отказывать вашему желанию, — Чимин мягко улыбнулся, — но вы и сами, кажется, похудели. Так что кормить мы будем друг друга.       Он переоделся с дороги в чистые, более свободные вещи. Заказанный ужин подали быстро. Но странно, что Чимин почти ничего не рассказывал о поездке, а только спрашивал Юнги о Машеньке, Тэхёне и даже бароне… Хорошо, что ел с аппетитом.       — Со следующей недели начнутся репетиции в театре, — сказал он, наевшись и откинувшись в кресле. В руке он держал бокал вина. — Не знаю, чем балетмейстер решит завершать сезон, но обязательно хочу, чтобы вы пришли на премьеру. Вы ведь придёте? Может быть, возьмёте Марию с собой? Ей нравились мои рисунки с балеринами.       — Для одной балерины мы построили целый дом, — поделился Юнги. — И Машенька то и дело рисует их в альбоме. Балерины и крокусы — её излюбленные сюжеты. Я приду, милый, конечно же, приду.       Какие-то мысли тяготили его, не отпускали, но он улыбался и тянул Чимина на свои колени, а потом коснулся носом его шеи, неглубоко вдыхая тёплый запах.       — Разве я не писал вам, что в столице опасно? — с затаённой нежностью напомнил Юнги. — Что же вы со мной делаете, лисица девятихвостая: нет вас — я в тоске, вы здесь — я в тревоге…       — Что же мне тогда делать? — растерянно спросил Чимин, отставив бокал и обнимая его. — Где же мне тогда быть? Раз, и так и эдак вам плохо?       — Привязать вас придётся, — без улыбки сказал Юнги. — К себе, чтобы не бояться за вас. Будете под присмотром.       — Но как же я танцевать буду? — отозвался Чимин, скользя пальцами по его волосам. — Или мне придётся оставить сцену?       Юнги вздохнул и, не отвечая, потянулся к пуговицам его рубашки. Наверное, это было лучше, чем говорить, потому что тяжёлые, вязкие мысли постоянно пробирались в слова. В поцелуях была только истосковавшаяся нежность.       — Вы измучились, мой волк, — шептал Чимин, сжимая и отпуская густые пряди. — Как же вы измучились!       Он сам целовал Юнги, перехватывая инициативу. Сам жался к нему с неизбывной тоской, что не исчезла в тот же миг, как только они снова увидели друг друга. И сам не понял, как по лицу покатились слёзы.       Юнги собирал их губами, бережно, ласково, баюкал в руках, утешающе гладил по волосам и спине. А потом взмолился:       — Разденьтесь, милый. Мне нужно видеть вас!       — Не это вам на самом деле нужно, — жмурясь, отозвался Чимин, но пальцы, подрагивая, высвобождали пуговицы из петель. — Не нужно… вам… меня видеть. Никогда…       — Поздно уже сожалеть об этом, — с непривычным смирением вздохнул Юнги. — Я увидел… И пропал. В вашем танце, ваших глазах, обольстительных улыбках. Пропал в вас, девятихвостый. О чём уж сожалеть?       Их одежда осталась в кресле. Чимина Юнги отнёс на кровать на руках, а там лёг рядом и прижал к себе.       — Ну полно, сокровище, полно, — прошептал он. — Не плачьте.       — Не могу, — всхлипнул Чимин, отчаянно цепляясь за его спину. — Я не могу… больше не могу…       — Я должен кое-что вам рассказать, — задумчиво начал Юнги, поглаживая его по лопаткам. — Это о вашем брате, мой хороший. Он прислал письмо. Я его читал.       Чимин на мгновение перестал всхлипывать, а потом запрокинул голову и тихо, но истерически рассмеялся, сотрясаясь всем телом. Радости в этих звуках не было. Только боль. Дрожащие руки сжали Юнги ещё сильнее. Цеплялись за него как за последнее, что может спасти.       — О брате? — Смех стал высоким, жалобным, зубы сжались друг о друга, клацнув несколько раз. — Боже, Юнги! Мой брат лет пятнадцать как мёртв!       Звук, сопроводивший признание, был похож на сдавленный, но полный отчаяния вой. Так, верно, кричат лисицы, угодившие в капкан. И так же дёргаются, не в силах выбраться.       — Так я и думал, — хладнокровно сказал Юнги, похоже, ничуть не удивлённый. — Не стоило вам вводить в заблуждение господина Кима, милый. Он изрядно перепугался и расстроился, получив ваше письмо. Но раз мне рассказать вам, получается, нечего, говорить придётся вам.       — Господин Ким показал вам письмо? — спросил Чимин далеко не сразу. Некоторое время он всё ещё всхлипывал и дрожал под тёплыми, не размыкающими объятия руками. — Он… зачем он?.. Он всегда был добр ко мне. И не узнал меня.       — Он и сейчас был добр, — уверил Юнги, поглаживая его шею сзади кончиками пальцев. — Он просил меня спасти вас. Тэмина… Обоих.       — Разве это возможно? — спросил Чимин, попытавшись посмотреть на него, но из-за слёз почти ничего не видел. — Спасти меня?       — Вы ещё живы, а значит, способны к покаянию, — голос Юнги звучал неторопливо и тихо. — Но господин Ким говорил о более простых материях. О том, что виселица будет быстрее и легче того, что с вами сделает тот, к кому вы стремитесь.       — Сокджин тоже его боится? — Чимин нахмурился. — Какого чёрта все его боятся? Нет, я понимаю, я… я понимаю, потому что видел всё, на что он способен. Но может быть, это лишило меня страха? И о каком покаянии может быть речь? Пока он жив, ни о каком!       — Людям вообще свойственно бояться потерять своих близких, — подсказал Юнги. — Вам должно быть об этом известно, вы хорошо использовали это в письмах, мой милый. А господин Ким успел оценить перспективы потери близкого ему человека. Он очень привязан к Чон Хосоку и, боюсь, ещё долго не сможет спать спокойно. А что до покаяния… — он вздохнул, — не мне спасать вашу душу.       — Я не верю в её спасение, — честно сказал Чимин. — Но почему… почему вы… по-прежнему обнимаете меня, осознавая, кто я?       Кажется, он только сейчас это понял.       — Чтобы вы не махнули своими хвостами и не скрылись от меня, — ровно ответил Юнги. — Вы ещё не начинали говорить, а я бы с удовольствием вас послушал.       — И откуда же мне начинать? — спросил Чимин, вглядываясь в него.       — Опустим форт… Я узнал о нём достаточно и не хочу, чтобы вы снова плакали… — Юнги нежно провёл пальцем по его щеке. — Давайте с вашего побега из Валкесаари. Куда вы подались? Как вы выжили?       — Не знаю, — вздохнул Чимин, прижимаясь к его руке. — Сначала долго шёл вдоль дороги, потом заночевал там же, на обочине, потом снова шёл, пока меня не подобрал какой-то купец. Я сказал, что мне нужно в город, хотя страшно было до одури. Не думал, что живым доеду. И есть очень хотелось… Наверное, мне просто повезло. Человек попался добрый. Лепёшку дал, воды глотнуть. И довёз, куда надо. Только там меня уже никто не ждал. Бабушка не дождалась. А брата в живых и до моего исчезновения уже не было. Первое время я не понимал, что делать, выходил из дома под покровом ночи и искал хоть что-нибудь из еды. Далеко не всегда получалось. Казалось, что в городе и нет никого, кроме меня одного… Потом стал себя в порядок приводить. Заставлял выйти днём. Попрошайничать просто так не хотелось, так я стал танцевать неподалёку от рынка. И что-то на еду себе набирал… Сил правда мало совсем было. А потом познакомился с Анастасией Борисовной. Она мной залюбовалась, несмотря ни на что. Пожалела.       — Юсуповой? — едва слышно спросил Юнги. Голос его на вопросе дрогнул едва заметно, но беззвучные слёзы катились по щекам. — Бедный мой мальчик… Как же вы исстрадались!       — По сравнению с фортом это было не так уж и плохо, — заметил Чимин и осторожно коснулся его лица, стирая слёзы. — И не так долго. Мне, верно, опять повезло? Они с князем Кимом меня к себе забрали, а потом восстановили в училище. Первое время приглашали преподавателей на дом, чтобы меня точно приняли обратно. Ну а там… там-то я понял, что как только на ноги встану, никого не пощажу. Не смогу просто жить, делая вид, что ничего со мной не случилось. Со мной, с девочками, со всеми, кого… Раз уж мне повезло, раз уж я живой, значит, мне и разбираться. Мне заставлять платить. Почему вы плачете, мой волк? Пожалуйста, простите меня?       — Не обращайте внимания. — Юнги провёл тыльной стороной руки по глазам. — Моё сердце разрывается от боли по тому ребёнку, которым вы были. Продолжайте, прошу. Кто стал вашим сообщником?       Чимин мотнул головой.       — Нет, этого я не расскажу даже вам. Человека, помогавшего мне, я не выдам. Он этого не заслуживает. Только мне одному за всё отвечать. Я ведь действительно думал, что всё закончится со смертью главы ОЭН, Юнги. Для меня закончится. Поэтому старался жить и танцевать в полную силу. Ну чтобы хоть что-то, помимо чёрных дел, от меня на земле осталось. Чтобы кто-то помнил не убийцу с цветами, а лебедя. Я планировал всё это много лет и выверял каждый шаг, а потом… а потом встретил вас.       Он помолчал недолго, разглядывая плечо Юнги.       — Всё, что я когда либо говорил вам или писал о чувствах, не было ложью. Всё, что я от вас скрывал или искажал о своём прошлом, было. Но только оказалось, что любовь лжи не терпит. И даже сегодня, возвращаясь к вам вовсе не из Варшавы, я… я ещё надеялся, что смогу продолжать. Но я не смог. Я сломался о вас, Юнги. Я рядом с вами я не хочу, чтобы моя жизнь заканчивалась с чьей-то смертью… с чьей бы-то ни было… Я этого не хочу!       — Я вам не верю, — холодно сказал Юнги. — Ни единому слову. «Я буду обнимать вас всю ночь», — вот что вы мне сказали перед тем, как убить древнего старика. Вы меня уничтожили, Чимин. Вы заставляли меня волноваться вновь и вновь, то о деле, то о вас и вашей безопасности! Вы лишили меня сна и покоя и наблюдали за этим. Вы заставили меня себя ненавидеть. Вашу беспринципность, вашу звериную жестокость. И это я ещё не знал главного! Но винить, кроме себя самого, мне некого — я сам увлёкся. Сам решил, что могу быть интересен.       Горечь в собственных словах заставила его замолчать, сглотнуть и продолжить уже тише:       — Не буду винить вас в этом. Но не смейте больше мне лгать.       — Не смею, — отозвался Чимин, вздрогнув. — Вы, верно, и тут мне не поверите, но… никакого удовольствия мне это не доставляло. Всё, что мне было нужно, это опережать вас и отвлекать. Вы вольны возненавидеть меня.       — Никакого удовольствия? — тихо, опасно переспросил Юнги. — Довольно. Я не стану себя винить, что оказался ещё одним человеком, мечтавшим насладиться вашим телом. Вы достаточно меня отвлекли, у вас прекрасно получилось. Рукоплещу, Пак Чимин!       Он опрокинул Чимина на кровать и навис сверху, глядя в глаза. Сохранять хладнокровие не вышло: Юнги был уязвлён и разгневан.       — Но позвольте мне продолжить за вас. Вас подобрал Ким Намджун. Обогрел, приютил, обласкал — и вырастил из вас то, чем вы являетесь сейчас. Беспринципного, жестокого убийцу.       — Нет, — твёрдо сказал Чимин, не отводя взгляда. — Таким меня сделал не князь, а форт. Там я клялся себе, что они все ответят. Его светлость лишь помог мне встать на ноги и перестать бояться самого себя. И что вы услышали, когда я сказал об удовольствии? Вы подумали, что я не получал его от близости с вами? Вы снова ошиблись, Юнги. Именно с вами я наконец его испытал. Только с вами.       — Я запрещаю вам говорить со мной о чувствах и удовольствии! — зло выдохнул Юнги. — Запрещаю, слышите? Кто выращивал розы?       — Анастасия Борисовна, — ответил Чимин. — И вы сколь угодно можете мне запрещать. Только от вашего запрета чувства не исчезнут!       — Мне нет дела до ваших чувств, — процедил Юнги кривящимися губами. — Мы с вами сразу выяснили, что моё сердце полно мёртвой любовью.       Он рывком откатился в сторону и начал одеваться.       — Должен признать, вы весьма талантливы, — сказал он, натягивая брюки. — Если бы не последнее письмо и то, что господин Ким, придя ко мне в смятении, упомянул некое хирургическое вмешательство, которое он производил в форте… Вам бы, верно, ещё долго удалось водить меня за нос. Но это расставило всё по местам. Одевайтесь, господин Пак. Я вас арестовываю.       — Вы не позволите мне довести всё до конца? — спросил Чимин, глядя ему в спину. — Вы держали меня подле себя и притворялись? Заберите себе всю похвалу таланту. И убирайтесь, пока я вас не придушил!       — Притворялся? — изумился Юнги. — О чём вы говорите, чёртова лисица?       — Обо всех ваших прикосновениях и словах, которые вы называете «мёртвой любовью», — процедил Чимин. — О том, что вы попросили меня рассказать, чтобы арестовать. Браво, господин Мин! Вам бы на сцену!       — Это было ваше определение, а не моё, — возразил Юнги. — Одевайтесь. Или я засуну вас в камеру голышом!       — Вперёд! — язвительно бросил Чимин. — Попробуйте только прикоснуться ко мне — и я откушу вам руки!       — Вы уже сожрали мне сердце, мозг и печень, руки мне ещё пригодятся, — отозвался господин Мин. Он застегнул жилет, набросил было на шею платок, но тут же сдёрнул его и поглубже запихнул в карман. — Последний вопрос. Кто был вашей финальной целью?       — Я более не намерен отвечать на ваши вопросы, — заявил Чимин, оставаясь на постели и притягивая к себе одеяло.       Юнги зарычал подобно тому самому волку. Метнулся вперёд, к кровати, опираясь на неё коленом, и притянул Чимина ближе за шею. Всё время с их первой встречи мечтал приложиться к ней ладонями, но не думал, что это произойдёт так.       — Имя, господин Пак! — потребовал он, чувствуя под пальцами чужое горло.       — Вы ничем от него не отличаетесь, — прошипел Чимин, но даже не пытался дёрнуться или схватить его за руку. — Такое же животное, как и Ким Джихун!       Лицо Юнги на миг отразило искреннее страдание, а с губ сорвался едва слышный печальный стон.       — Я ведь и ему верил, — тихо, глядя куда-то в пустоту, сказал Чимин. — «Не переживай, малыш, тебе будет хорошо там, куда мы поедем. Ты будешь танцевать, тебя будут любить… Только будь послушным мальчиком, ладно? Не нужно бояться. Тебе понравится. Ты будешь не один. Ты такой красивый. Самый красивый мальчик, которого я видел. Ты видишь, как нравишься мне? Хочешь почувствовать, как ты мне нравишься? Не бойся, малыш. Только будь послушным…»       — Пожалуйста, замолчи, — выдохнул Юнги. — Ты будешь одеваться или нет?       — Ты тоже скажешь, что я должен быть послушным? Что мне будет хорошо? Ты тоже будешь мне лгать?       — Как я тебя… ненавижу! — прошипел Юнги, резкими, но точными движениями сматывая одеяло вокруг него. — Не хочешь по-хорошему, будет так.       Он поднялся, закинув получившийся кокон на плечо, и не смог отказать себе в том, чтобы прихлопнуть его там, где должны были быть ягодицы.       — Не делай наше положение ещё нелепее, — пригрозил он. — Спасти тебя никто не спасёт, но выглядеть мы будем ещё большими дураками.       И, слегка хмурясь от разнывшейся из-за резких движений ноги, двинулся к выходу.       — Соберите оставшиеся вещи в саквояж и найдите закрытый экипаж, — самым спокойным голосом попросил он коридорного, спустившись.       Чимин молчал и даже не шевелился. Он это умел.