Нигредо

Чем ты спасался? Пил да ел?

Гаси же свет, покуда цел,

И прячься в ночь от воздаянья!

(LХХХIV. ПОЛНОЧНЫЕ ТЕРЗАНИЯ)

      Той ночью Чонгук почти не спал, устроившись в гостиной на диване. Он не закрывал дверей, ведущих в коридор, и с дивана просматривались все прочие двери, за одной из которых приходилось следить, не смыкая глаз и изредка переворачиваясь на бок. В кладовой было окно, но такое крохотное, что даже Чимин вряд ли сможет в него пролезть, конечно, если не распилит себя перед этим надвое.       Каких-то опасных предметов там тоже не осталось — Чонгук распорядился вынести из кладовой все ящики, так что теперь те громоздились у стены. Он не доверял неожиданному пленнику. Ожидал чего угодно: попыток выбраться, стука в дверь, грязных ругательств в отношении следователей и всего белого света разом… А получил лишь долгую бессонную ночь, принёсшую тяжёлые мысли и переживания за господина Мина. Тот ушёл один, с тёмным лицом, полным решимости. Сможет ли он вернуться?..       За дверью кладовой было пугающе тихо. Едва только забрезжил рассвет, Чонгук поднялся и заглянул внутрь. Чимин тоже не спал. Он испуганно вскинулся, они встретились взглядами, но Чонгук, ощутив странную смесь облегчения и жалости, не нашёл в себе никаких слов. Доброго утра желать было нелепо, спрашивать о самочувствии — тоже. Чонгуку вообще не приходилось никого удерживать в собственной квартире, он просто не знал, как себя вести. Но помнил просьбу Юнги и, как только проснулись слуги, распорядился подать в кладовку завтрак.       А сам прошёл в кабинет. Сел за стол, достал чернильницу и долго смотрел на чистый лист бумаги.       Розы всё ещё красовались в бокалах, но медленно увядали, роняя лепестки на столешницу. Чонгук взглянул на них. Ещё в начале января, торопясь в столицу, он и представить не мог, в какой ситуации окажется: среди чёрных роз, за чистым листом, с мысленным, пока ещё не оформленным на бумаге прошением об отставке.       Но иного выбора не было.       Чуть больше года барон Чон служил в Третьем отделении. Служил весьма неплохо, признавая свои заслуги без ложной скромности. Он умел видеть то, что другие не замечали, умел быть последовательным и бесстрастным. Едва они познакомились, Юнги сразу сказал, что из него выйдет толк. Юнги редко ошибался в людях.       Но что прикажете делать следователю, который… знает?       Знает и не может донести. Не имеет права молчать и не способен заговорить. В уставе Третьего отделения такого пункта не было. Чонгук проверил бы, если б не знал наверняка.       Он должен был арестовать обоих. Не вот так — завернув в одеяло и спрятав в кладовке, — а по всей форме: с бумагами, конвоем и протоколом.       И господина Пак Чимина, жестокого расчётливого убийцу, действовавшего под именем Ч.Р и подтвердившего свою виновность минувшей ночью практически буквально.       И князя Ким Намджуна. Его светлость, его тёмность. Кем тот приходился Чимину? Благодетель, укрыватель, сообщник — как ни назови, суть одна. Он тоже был виновен.       Чимин признался. Любой следователь, услышав подобное, обязан был действовать немедленно. Немедленно и без сантиментов. Одним росчерком пера, одним донесением главноуправляющему Чонгук должен был отправить их обоих туда, где им, по всем законам, и надлежало находиться.       Должен был, но не мог. Как не мог и продолжать считаться следователем — ни хорошим, ни плохим.       Чимин был убийцей. Это факт. Но его, как и персонажа книги Мэри Шелли, таковым сделали — тогда, когда он был ещё ребёнком, когда некому было встать рядом и защитить от ужасов форта. Закон этого не умел учитывать. Суд выслушает, кивнёт и повесит. Это было бы справедливо по букве. По сути — Чонгук больше не был уверен. А следователь, утративший уверенность в том, что такое справедливость, — это уже не следователь.       Поэтому он недрогнувшей рукой обмакнул перо в чернила и написал прошение ровным красивым почерком. Коротко и по делу: служба его превосходительству была честью; обстоятельства личного свойства; решение окончательное. Всё прочее осталось между строк.       Запечатав конверт, Чонгук позвал камердинера. Он обещал Юнги позаботиться об остальных.       — Отправь немедля, Жан. И пошли кого-нибудь на Миллионную, к его светлости Ким Тэхёну. Пусть он приедет ко мне. Это срочно.

❋❋❋

      Князь прибыл уже через час, принеся с собой мелкие капли дождя на одежде и тревогу в глазах.       — Что случилось? — спросил он, отдавая Жану тонкую шинель и встряхивая мокрыми волосами. — Я прибыл верхом, оставил лошадь дворнику. Будьте любезны, отправьте кого-нибудь проследить, чтобы её напоили.       — Жан, — коротко сказал Чонгук, и верный камердинер кивнул, принимая просьбы.       А Тэхён оказался в гостиной, в ласковых объятиях барона.       — Мой свет, — начал тот, вглядываясь ему в глаза, отмечая, что из них по сей день не исчезли тревога и боль. Чонгуку предстояло вновь всколыхнуть их. Но если бы он просто попросил остаться здесь на несколько дней, Тэхён потребовал бы объяснений. — Ночью случилось… неожиданное и неприятное событие. Я вам расскажу, но сперва должен уточнить, что ныне в моей кладовке сидит человек, пострадавший как от дел вашего отца, так и от собственных. И он знаком вам, мой свет.       У Тэхёна сделалось безжизненное страшное лицо: схлынули разом все краски, заострились черты.       — Насколько пострадавший? — ровно спросил он. — Продолжайте.       — Настолько, что иного выхода, кроме как запланировать его убийство, не осталось, — отозвался Чонгук, потянув Тэхёна к дивану. — Его привёз господин Мин. И попросил проследить за ним. За вами тоже. Если вы позволите, я позабочусь о вас.       — Ничего не понимаю, — признался Тэхён. Задумался ненадолго и проговорил: — У его светлости был… сообщник. Конечно, это же очевидно…       — Вы себе не представляете, насколько очевидно, — вздохнул Чонгук, мягко поглаживая его по спине. — Но я не могу отправить этого человека под арест. Поэтому с завтрашнего дня, если его превосходительство подпишет бумаги, я безработный.       — А просто отказаться от этого дела вы не можете? — уточнил Тэхён, заглядывая ему в глаза. А потом встрепенулся: — Что вы мне голову морочите, милый? Вы что, засунули человека в кладовку? Выпускайте его немедленно, так же нельзя!       — Чтобы он рванул за господином Мином? — Чонгук не разжимал объятий. — А мне потом что делать? Мне за вами велено следить. О вас беспокоиться тоже. Разорваться мне, что ли?       Тэхён посмотрел на него как на умалишённого.       — За мной следить? — переспросил он. — Ну тогда засуньте меня туда же, все будут под присмотром. С ума вы все посходили в своём Третьем отделении!       Он осторожно, но решительно выбрался из объятий и поднялся на ноги.       — Открывайте.       Тэхён уже знал, кого он там увидит. Трезвая логика подсказывала: человек, близкий к его светлости Ким Намджуну, привезённый Юнги и готовый, как выразился Чонгук, рвануть за ним следом, мог быть только Чимином. Это было жуткое осознание — и то, что рядом с ними был человек, проливший столько крови, и то, что Чимин был тем, кто воочию видел то, о чём Юнги рассказывал скупо, но всё равно страшно…       Когда ключ в замке провернулся несколько раз, Чимин снова испуганно вскинулся. А потом увидел за открывшейся дверью Тэхёна и с силой прикусил задрожавшую губу.       — Его светлость велел вас отпустить, господин Пак, — проговорил Чонгук, стоя за спиной Тэхёна. — Но я вас умоляю, оставайтесь в пределах квартиры.       — Уйдите, — хрипло выдохнул Чимин. — Уйдите, ваша милость. Оставьте нас.       Он поднялся с топчана всего на мгновение, за которое успел сделать два шага к двери, а потом рухнул на колени перед князем.       — Да что же вы делаете?! — перепугался Тэхён, падая рядом с ним. Его руки были сильными, но рядом с Чимином неизменно ласковыми, и сейчас эти руки обнимали и поднимали с колен. — Ну что вы, Чимин…       — Я… я так виноват перед вами! — срывающимся шёпотом говорил тот. — Не измерить моей вины… не простить подобного… не передать, как мне… как мне противно от самого себя, Тэхён! Как я мог так с вами? С таким светлым, таким тёплым человеком! Что же я за чудовище такое?       Усилиями Тэхёна они оказались на топчане. Князь обнимал Чимина, прижимая к груди, и его губы дрожали.       — Ну полно, полно… — приговаривал он. — Всё уже позади. Ну какое вы чудовище, мой хороший?       — Подлое, — откликнулся Чимин, не поднимая головы. Руки его крепко обвились вокруг Тэхёна. — Вы ведь были мне нужны, как инструмент. А стали мне другом.       — Да откуда же вам было знать? — вздохнул Тэхён. — Как разгадать искренность за словами, в которых вы столько лет слышали лишь ложь? Как бы вы могли мне довериться, видя за мной тень отца? Моя семья столько зла вам причинила, Чимин!       В его глазах дрожали слёзы, голос срывался, и только объятия оставались сильными.       — Вы совсем на него не похожи, — проговорил Чимин, решившись взглянуть на князя. — Ни капли не похожи, Тэхён. В вас есть смелость и сила, нежность и лёгкость… Но в вас абсолютно отсутствует порок. И глядя на это, видя это в вас, я должен был просто остановиться и уйти. Исчезнуть навсегда из вашей жизни. Из жизни господина Мина…       — Разве отпустит он вас? — улыбался Тэхён сквозь слёзы. — Вы дороги ему, так дороги, Чимин! И мне как отпустить? Вы же друг мне! А я его сын. Князя, вашего врага на всю жизнь. Человека, отмеченного многими злодеяниями. Как мне самому быть? Похож я на него или нет, но я остаюсь его сыном. Люблю его… И не могу принять то, в чём он виновен.       — Я… — Чимин снова опустил голову. — Я ненавижу его, Тэхён. Ненавидел так долго, так истово, что это стало всем. Единственным чувством, которое я испытывал. Мне приходилось его скрывать, ждать момента, когда можно будет обрушить всю эту ненависть на его шею. Я убивал, Тэхён. Без жалости и сострадания. Всех, кто касался меня и девочек. Всех, кто считал себя безнаказанным и всемогущим. Всех, кто видел в нас лишь безымянные игрушки для своих утех. Они приказывали нам молчать, они ломали нас в угоду своей похоти. Они отняли у нас жизнь. А потом просто выбросили в залив, как мусор. И продолжали жить, как ни в чём не бывало. Ваш отец… всё, что он сделал хорошего в своей жизни — это только вы, Тэхён. Всё прочее не стоит даже упоминать. Но я мечтал издеваться над ним долго. Так же долго, как он издевался над нами. Недостаточно было просто перерезать ему горло или пустить пулю в лоб. Этого было бы ничтожно мало. Простите меня за всё, что я говорю. За всё, что я сделал. Если когда-нибудь вы сможете взглянуть на меня и увидеть что-то другое, я буду рад, если к тому моменту останусь жив. Я действительно ненавижу вашего отца. И после того, как всё кончится, я планировал покончить с собой. Но я… полюбил. Господина Мина и вас. Вас тоже, Тэхён. Как друга, настоящего и преданного, как человека, в котором нет ничего от отца. Вы ведь даже отказались жениться на юной графине, чем окончательно разоружили меня перед вами.       — Сколько вы натерпелись, бедный мой, маленький. — Тэхён прятал лицо на его плече. — Вы должны жить! Жить долго, танцевать, улыбаться… У вас такая светлая улыбка, Чимин. Если вы умрёте, это будет ещё одна смерть на совести моего отца и его приспешников. Не хочу ещё одной их победы! Не хочу! Живите, Чимин, всему назло, всему вопреки, самой полной жизнью живите. Простите меня за то, что я его сын. За всё зло от моей семьи…       — Вы же совсем не виноваты! — Чимин обнял его ещё крепче. — Ни передо мной, ни перед кем-то ещё. Нельзя выбрать отца. Нельзя решить, каким он окажется. Вы такой же пострадавший, как и мы. Но как жить дальше, я не представляю. Господин Мин так злится на меня… Он имеет право. И вы тоже. Вы можете злиться, Тэхён. Вам же тоже больно.       — Но на вас за что мне злиться? — изумился Тэхён и даже поднял голову. — Я злюсь, вы правы. Я ужасно злюсь. На то, что всю жизнь жил во лжи. На то, что между словами и делами моего отца — глубокая пропасть. Даже на то, что Ким Намджун столько лет хранил в тайне от меня причину их вражды. За то, что я узнал обо всём едва не случайно. Но на вас я не злюсь. У вас больше всего права на ненависть и гнев.       — Я… я подлил в чай вашего камердинера снотворное, — признался Чимин, — чтобы уйти из вашего дома на несколько часов посреди ночи.       Солёные губы невесомо коснулись его щеки.       — Я знаю, что вы бы не убили невиновного, — тихо проговорил Тэхён. — Просто знаю. Значит, мсьё Дидло тоже был виноват перед вами.       Он несколько раз глубоко вздохнул, зажмурился, прогоняя слёзы, и поднялся на ноги, потянув за собой Чимина.       — Если уж мы заговорили о чае… Его милость вас накормил? Нам очень нужно выпить по чашке горячего чая.       — Накормил, — кивнул Чимин. — Но кусок в горло не лезет. Господин Мин…       Он не договорил, сжимая пальцы Тэхёна, а скоро они уже сидели в столовой, ожидая, пока им подадут чай.       — Ваша лошадь в полном порядке, мой свет, — отчитался Чонгук. — Вы же всё ещё в отпуске?       — Да, и никуда не спешу, — уверил Тэхён, с удовольствием отпивая чай. После дней, проведённых в Петропавловской крепости, он бы никогда не сказал, что в кладовой холодно, но потребность в тепле у него только усилилась. Дома он засыпал, закутавшись в меховое одеяло, присланное Намджуном. — А теперь объясните мне, почему господин Пак заточён здесь? Почему господа следователи решили, что это подходящее место?       Чонгук открыл было рот, но Чимин его опередил:       — Потому что оно действительно подходящее, Тэхён. Меня следовало запереть и изолировать. В противном случае я бы сбежал ещё вчера.       — Надо же, какие мы стали честные, — не сдержался Чонгук.       Тэхён бросил на него быстрый строгий взгляд и задумчиво склонил голову.       — Вы бы сбежали. А господин Мин хочет найти вас там, где оставил. Понятно.       — Он меня арестовал, — выдохнул Чимин. — А потом обещал убить.       — Он к его тёмности собирался вчера, — поведал Чонгук, отпив из чашки. — Надеюсь, только для разговора по душам.       — Здесь два варианта, — безмятежно рассудил Тэхён. — Если они поговорят по душам, то и Чимину волноваться не о чем. А если решил убивать, то убьёт обоих. Юнги не делает разницы между танцором и князем.       Он окунул солёный кренделёк в жидкий мёд, хрустнул им и подлил себе чай.       — Да пусть убивает, но меня! — неожиданно взвился Чимин. — Душит меня, ругает, рычит, смотрит так, что под землю провалиться хочется! Только пусть рядом со мной будет! У меня перед глазами! Он же… он… он убьёт его! Вы не понимаете?!       — Намджун? — изумился Тэхён. — Или мой отец? Это вряд ли. Мне кажется, если бы он мог выбирать себе сына — меня или Юнги, он бы выбрал Юнги. Тот куда больше соответствует его представлениям об идеальном сыне и наследнике.       — Юнги. Вашего отца, — совсем тихо признался Чимин. — Он обещал ради меня.       — Да ну что вы такое говорите, — нахмурился Чонгук. — Максимум, что его благородие сделает — это предъявит ему обвинение.       — В чём? — Чимин уставился на него полыхающим тревогой взглядом. — В делах давно минувших дней? Да это бесполезное занятие!       — Видимо, мне нужно с ним поговорить… — Тэхён нахмурился. — Какой из Юнги убийца, вы что?       — Ну как вернётся, так и поговорите, — заметил Чонгук, но не мог не задуматься над словами Чимина, и от этого на сердце снова становилось тревожно. — Нам не обязательно сидеть здесь все несколько дней. Мы можем… поехать к князю Намджуну. Заодно выясним, жив ли он.       — Это хорошая мысль, — оживился Тэхён. — Все вместе поедем? Но… Чимин сбежит. Сбежите ведь?       — Нет, — вздохнул тот. — Куда мне сбегать сейчас? Быть может, господин Мин ещё в особняке его светлости?       — Могу верёвку поискать, привяжем его к вам, мой свет. Если сбежать надумает, без вас не получится. — Чонгук попытался улыбнуться, а потом крикнул в сторону: — Жан! Вели Еремею собираться.       

❋❋❋

      — Его светлость в кабинете, — сообщил Павел Кузьмич, встретив гостей и приняв у них пальто — мокрое от дождя у Тэхёна, что ехал верхом, и сухие от пассажиров.       Намджун действительно оказался в кабинете за бумагами: время от времени он задумчиво покусывал кончик пера и морщился. Скула отливала тёмно-лиловым.       — Ваша тёмность, — позвал Чонгук от дверей и пропустил вперёд своих спутников.       — Господин Мин был здесь? — тут же спросил Чимин, подходя к столу. — Это он вас так?       — Был, — кивнул Намджун. — Надеюсь, больше не появится. Невероятно, насколько бестактный и бесцеремонный человек! А ведь получил приличное воспитание…       — Что он сказал? Как вы… Вы же его не убили? — ошеломлённо спросил Чимин.       — Ну что вы, за такое князь не убивает, — заметил Тэхён, бесцеремонно — ведь он получил точно такое же воспитание — устраиваясь на углу столешницы. — Он ещё здесь? Мне нужно с ним поговорить.       — Вам нужно обсохнуть, — ласково сказал Намджун, касаясь кончиками пальцев влажной пряди на его лбу. — Выпить вина, наш свет… С вашим другом всё в порядке. Мы поговорили, и он уехал. У него, насколько мне известно, служба.       — Правильно, не отпускайте его никуда, — попросил Чонгук, приблизившись к ним обоим. — Не сегодня. Мы ведь можем остаться, ваша тёмность?       — Вы должны остаться, — уверил Намджун. — Мне, правда, придётся вас ненадолго покинуть, но я быстро вернусь.       — Мы вас дожд… — начал было Чонгук, но уставился на направляющегося к дверям Чимина. — Куда это вы собрались, господин Пак?       — Кладовку искать! — заявил тот, не оборачиваясь. — Дайте мне возможность побыть одному, прошу вас.       — Ночи не хватило, видимо. — Чонгук вздохнул и посмотрел на Намджуна. — Как вы столько времени терпели эту язву?       Намджун бросил на него строгий взгляд и поспешно нагнал Чимина, закрыв за собой дверь кабинета. Обнял за плечи и заглянул в глаза.       — Что меж вами произошло? — тихо спросил он. — Вы в порядке?       — Нет, — ответил Чимин, вздрогнув. — Нет, я не в порядке, Намджун. Какой тут может быть порядок? Я же рассказал ему… рассказал ему всё! И уничтожил его… Вы же видели его? Вы слышали его? Что он сказал вам?       — Много всего и всё — нелицеприятно, — признался тот. — Но лучшее, что мы с вами можем сделать, это не мешать ему сейчас. У него есть некий план, на мой взгляд, опасный и рискованный, но я умоляю вас, никакой инициативы! Просто ждите, Чимин.       — Ждать я умею, — влажные ресницы сомкнулись, — но не могу. Не могу принять, что я просто должен сидеть и ждать, пока он вернётся. Не хочу просто сидеть и ждать! Мне… мне так… так больно, Намджун! Мне никогда не было так больно!       — Тогда мне действительно придётся подыскать вам кладовку, — ласково сказал Намджун, гладя его по волосам. — Подробностей его плана я не знаю. Он лишь попросил отвлечь Тэхёна так, чтобы тот не появлялся дома. Чтобы отец не мог с ним связаться. Любые действия сейчас могут создать опасность для господина Мина. И для вас.       — Вот за него я и боюсь. Я так за него боюсь!       — Я понимаю. Но вы должны довериться ему, Чимин. Вы же доверяете своему мужчине?       — Своему волку, — поправил тот. — Я ранил его. С его лап сочится кровь, но он бредёт сквозь снег и стужу, он… он обещал, что вернётся ко мне. Я должен просто верить.       Намджун сжал пальцы на его плечах и кивнул.       — Верить и ждать, — повторил он. — Обедать будем через час. Присоединитесь или подать в вашу комнату?       — В комнату, — попросил Чимин. — Мне всегда помогала эта комната. Я побуду там с вашего позволения. Никуда я не сбегу.       — Верю вашему слову, — отозвался князь, отпуская его.

❋❋❋

      Тэхён за время его отсутствия перебрался на диван, устроив голову на коленях Чонгука. Он казался расслабленным, но его взгляд впился в вернувшегося Намджуна.       — Что вы замышляете? — требовательно спросил он.       — Ничего, — ровно ответил Намджун. — Ничего, кроме обеда.       Он сел рядом, с другой стороны дивана, и закинул себе на колени ноги Тэхёна.       — Позвольте мне снять с вас сапоги, мой князь?       Тэхён согласно кивнул, и Намджун избавил его от обуви, тут же обласкивая щиколотки.       — Кстати, не успел вам сообщить, ваша тёмность, — начал Чонгук, поглаживая Тэхёна по волосам, — сегодня утром я отправил прошение об отставке. Не знаю, чем я буду заниматься, сейчас думать об этом не хочу. Но быть может, вы дадите мне несколько уроков игры на рояле?       — С удовольствием, — согласился Намджун. — Или в Италию можем съездить. Там сейчас уже весна. Хотите в Рим, Тэхён?       — В монастырь хочу, — серьёзно откликнулся тот. — Отцовские грехи отмаливать.       — Вы нас бросите? — Чонгук удивлённо и даже несколько обиженно посмотрел вниз. — Ну какой монастырь, мой свет? Как же мы без вас?       — Так в монастыре кофе с утра не подадут… — начал Намджун, но Тэхён его перебил:       — Я равнодушен к кофе.       — Кашу сливками не сдобрят, — продолжал увещевать Намджун. — Сыров французских нет. Шампанского, опять же. Никто вам, наш свет, ступни не разомнёт…       Его ладонь словно в подтверждение обхватила округлую пятку, ласково и сильно сжимая. Тэхён издал тихий стон и поинтересовался:       — Почему вы обращаетесь со мной как с разбалованным ребёнком?       — Как с любимым мужчиной, которого мы готовы баловать, — поправил князь. — И не хотим потерять.       — Совершенно согласен с его тёмностью, — поддержал Чонгук. — А я вам ещё хлеб должен. И на рояле научусь играть. Какая ваша любимая композиция, мой свет? К чему мне следует стремиться?       — Стремитесь к тому, к чему лежит душа, — отозвался Тэхён. — Я люблю музыку в целом. Намджун, вы поиграете нам вечером? Когда вернётесь.       — Поиграю, — пообещал тот. — Для вас двоих — всё что угодно. Кроме монастыря.       

❋❋❋

      После обеда гости устроились отдыхать, разложив шахматную доску. Намджун пообещал не задерживаться. Собирался он с особой тщательностью, как в театр или на званый ужин. Сосредоточенность на его лице указывала на серьёзную встречу, но на вопросы Намджун лишь отшучивался.       Юнги уже ждал его на месте, у дома Демидова, нервно терзая в руках перчатки.       — Надеюсь, меня не исключат из членов клуба по вашей милости, — сказал князь, выбравшись из экипажа. Быстрым движением поправил на Юнги узел шейного платка и отступил. — Барон Чон привёз ко мне Тэхёна. И господина Пака. Что он такое говорил про «душить»?       — Наши брачные игры вас совершенно не касаются, — ощетинился Юнги. — Ваше дело, ваша светлость, держать их всех при себе.       Столичный Английский клуб никогда не имел такого влияния, как московский, однако был местом встреч аристократической публики. Попасть туда было почётно, и правом входа обладали немногие. Это было без сомнения, самое мужское сообщество — женщин в клубе не было даже в качестве прислуги. Каждый член клуба мог привести с собой одного посетителя, и сейчас Намджун, впервые за многие годы, собирался воспользоваться этим правом.       — Ваша светлость, князь Ким, — распорядитель аккуратно вписал имя прибывшего в журнал. — Ваш гость?..       — Господин Мин Юнги, — отрекомендовал Намджун.       — Прошу, господа, — пригласил распорядитель, вписав и второе имя. — В бильярдной уже играют, в инфернальной Николай Борисович вистует.       — Поприветствую шурина, — улыбнулся Намджун. — Походите, господин Мин, осмотритесь.       Юнги остался один. Шрам чётко выделялся на побледневшем от волнения лице. В буфетной он попросил коньяка, недолго посидел на диване, просматривая заголовки газеты бессмысленным, ни на чём не останавливающимся взглядом. Встал, одёрнул выглаженный мундир и начал свои поиски с Красной гостиной, обходя комнаты одну за другой и всматриваясь в каждую группу.       Ким Джихун тоже был там. Он обнаружился в читальном зале, сидящим в кресле у окна. Откинувшись на спинку и вытянув длинные ноги, он листал что-то, кажется, французский иллюстрированный журнал, и ни взглядом, ни позой не выказывал ни малейшего напряжения. Рядом на столике стояла чашка и блюдце с орехами, к которым он едва притрагивался.       Собеседник у него тоже имелся. Некий Ладыгин, действительный статский советник с бегающим взглядом и привычкой то и дело поправлять воротничок. Он что-то быстро и негромко говорил, но князь его почти не слушал.       — … так что его превосходительство склоняется к тому, что дело следует закрыть. Затянулось, говорит, и огласка нежелательна. Само дело — пустяки, но на фоне прочего…       Джихун наконец посмотрел на него. Взял орех, задумчиво покрутил в пальцах и раздавил, не пользуясь щипцами — просто ладонью, коротким сильным движением. Скорлупу он убрал аккуратно и столь же аккуратно сказал:       — Благодарю вас, Илья Фёдорович.       А затем вернулся к журналу.       Ладыгин, кажется, сам не понял, сообщил ли что-то важное или оказал медвежью услугу. Он ещё раз поправил воротничок, поднялся из кресла, глубоко поклонился и ушёл с видом человека, которому не терпится оказаться подальше.       Почувствовав на себе чужой взгляд, Джихун повернул голову.       — Господин Мин, — произнёс он первым. — Какая неожиданная встреча.       — Я надеялся найти вас, ваша светлость, — проговорил Юнги, шагнув к нему. Князь жестом указал на кресло, которое только что занимал Илья Фёдорович.       Юнги сел, кусая губы. Ему потребовалось несколько раз глубоко вздохнуть, прежде чем он смог начать, однако голос его звучал твёрдо.       — Вам известно, каким делом я сейчас занимаюсь. Как и известно, с подробностями каких преступлений прошлого нам довелось столкнуться в его разрешении, — произнёс он. — Вам удалось успокоить меня словами, которым я всегда верил. Но ваши действия, ваша светлость, оказались бесконечно далеки от ваших слов. От того, чему вы меня учили.       Лицо князя оставалось абсолютно спокойным, лишь бровь чуть приподнялась и изогнулась.       — Вы пьяны, господин Мин? — спросил он.       — К несчастью, нет, — отозвался Юнги. — Нет такого алкоголя, который бы заставил меня позабыть о том, что человек, которому я всю жизнь доверял, почитал его, внимал каждому слову, — убийца и растлитель! Я не могу спросить с вас за невинно загубленные души. Но за честь дворянина — могу.       Он резко поднялся с места, швырнув белоснежные перчатки в лицо князя.       — Вы негодяй и лжец, ваша светлость.       В зале наступила полная тишина. Перестали шуршать страницы, взгляды всех присутствующих обратились к ним.       — Моим секундантом будет полковник Пак Соджун, — ровно отчеканил Юнги. — Извольте прислать к нему своего представителя.       Бросив короткий взгляд на перчатки, упавшие ему на колени, Ким Джихун медленно поднялся. Он возвышался над Юнги почти на полголовы.       И внимательно смотрел на него сверху вниз. Молча.       — Мальчик, — произнёс он наконец, — вы понимаете, что сейчас сделали?       — К несчастью, да, — отозвался Юнги, не отводя взгляда. — Перечеркнул долгие годы любви, дружбы и верности. Но иначе я не могу. Вы слишком хорошо научили меня, что такое честь.       — Что ж, — ровно сказал князь, — раз вам так не терпится встретиться со смертью… Мой секундант свяжется с полковником Паком до вечера. Место и час — на ваше усмотрение. Оружие выберу я.       Он взял со столика чашку и опустошил её одним глотком. Окинул взглядом застывших наблюдателей и снова обратился к Юнги:       — Вы взрослели на моих глазах. Я думал, из вас выйдет толк. Не ожидал, что именно такой.       В его словах не звучало ни сожаления, ни похвалы.       Затем князь поклонился и вышел из зала неспешным уверенным шагом, не оглядываясь.       — Что теперь? — спросил Намджун, поправляя манжеты, когда они вдвоём покинули шумевшее, как улей, здание Английского клуба.       — Теперь не дайте Тэхёну узнать об этом раньше времени, — попросил Юнги. — Благодарю, ваша светлость.       Он стоял, ссутулившись, словно весенний ветер оказался слишком холодным.       — Подвезти вас до дома? — любезно предложил Намджун, но Юнги покачал головой.       — Не нужно. Пройдусь, проветрюсь… Ещё много дел сегодня предстоит сделать. Ваша светлость, — он вдруг вскинул голову, — если удача будет не на моей стороне… сберегите Чимина. И девочка, что я взял в дом…       — Мария, я помню, — кивнул князь. — Какие будут распоряжения?       — Её нахождение у меня толком не оформлено. Отправьте её в моё имение. Я напишу матушке письмо.       — Я обо всём позабочусь, — пообещал Намджун. — Барон Чон мне поможет, если будет необходимость. Но буду молиться, чтобы вы вышли победителем.

❋❋❋

             Чимин к ужину не вышел. Но когда Намджун сел за рояль и начал играть, он появился на пороге музыкальной гостиной, не переступая его и прислонившись плечом к косяку. Чонгук, обнимающий Тэхёна, обернулся.       Несколько месяцев подряд этот человек не давал спокойно спать столичной знати. Его имя — вернее, буквы, под которыми он скрывался, — произносили вполголоса, с тем суеверным ужасом, с каким говорят о вещах необъяснимых. Он входил в запертые дома и выходил из них, оставляя за собой мёртвых и чёрные розы, и никто не мог понять, кто он и откуда берётся.       Сейчас у дверного косяка стоял невысокий мужчина с опустошённым взглядом и мокрыми ресницами. Серый, как небо за окном, но далеко не такой тяжёлый. Потерянный, разбитый, почти прозрачный, он казался ещё меньше самого себя, будто всё, чем держался, всё, что натягивал поверх себя настоящего все эти годы, разом сошло с него здесь, в этой гостиной, под музыку, исполняемую Намджуном.       На другом конце города в тот же час к полковнику Пак Соджуну прибыл генерал-лейтенант Леонтий Васильевич Дубельт — бывший управляющий Третьего отделения.