Нигредо

      Клубок змеёнышей родить

      Вползёт змея, волк будет выть

      Над головою нечестивой;

      

      Твой гроб сберёт ночных воров

      И рой колдуний похотливый

      С толпой развратных стариков.

      (LХIХ. ПОХОРОНЫ ОТВЕРЖЕННОГО ПОЭТА)

      

      — Ну что, друг мой, теперь вы довольны? — поинтересовался Намджун, когда Чимин наконец спустился к ужину.       — Чуть более чем недоволен, — отозвался тот, занимая своё место за столом. — Ну а как иначе-то? Мне опять приходится просто сидеть и ждать. А вдруг он передумает? И больше не придёт?       — Вы сами окрестили его каким-то зверем, — князь негромко хохотнул. — А любой зверь предпочитает зализывать раны в одиночестве. Придёт, никуда не денется.       — Он сказал, что закроет дело, — вздохнул Чимин. — Я не хотел, чтобы всё закончилось вот так. Чтобы кому-то приходилось зачищать за мной следы. И тем более ему.       — Я тоже представлял себе развязку иначе, — признался Намджун. — Эти господа следователи спутали нам все карты.       Он потянулся за полупрозрачными ломтиками оленины, воздав им должное, а потом сообщил:       — Завтра похороны Ким Джихуна. Но вы на них не пойдёте.       — Почему? — нахмурился Чимин. — Я не поверю, пока не увижу своими глазами!       — Только пообещайте не плевать в его могилу, — попросил Намджун и вдруг поинтересовался: — Как вы думаете жить дальше?       — Букет хоть можно принести? — фыркнул Чимин совсем по-лисьи и ответил пару минут спустя: — Не знаю. Не знаю, мой дорогой князь. Мне всё ещё кажется, что под ногами нет ничего твёрдого, а воздух пропитан чем-то ядовитым. Мне хочется плакать, кричать, биться о стены, и в то же время я не могу пошевелиться. Мне нужно вернуться на сцену: всё же я жил ей, и это не было фальшью. Но я не знаю… Пока я чувствую себя потерянным. Как будто грязная дорога передо мной резко закончилась, а дальше — вовсе не обрыв. Поле… Такое огромное и бескрайнее! Там и цветы, и пшеничные колосья, и ягоды, и раскидистые кроны, под которыми можно укрыться в тени, но я смотрю на всё это и не знаю… Точно ли я смогу? Точно ли это всё передо мной открылось? Или как только я сделаю шаг, оно исчезнет?       — Вы не доверяете ему до конца, — заключил Намджун. — Своему зверю. Сомневаетесь, перепроверяете, осторожничаете…       — Или себе? — вопросительно отозвался Чимин. — Прежде я себе верил. Своей цели, своей миссии. А теперь… Справлюсь ли с тем простором, что открывается передо мной? И не придумал ли я его? Быть может, я сплю, мой дорогой князь, и вижу сон, в котором я свободен?       — Справитесь, — уверенно сказал Намджун. — Вы очень сильны, друг мой. Лишь два человека на моей памяти так боролись за жизнь. Всё у вас получится, тем более сцена перед вами.       — Вы всегда в меня верили, — Чимин осторожно улыбнулся. — И этому я от вас научился. Вся моя сила была бы бесполезна без вашей помощи.       — Опять льёт как из ведра, — пожаловался Чонгук, заходя в столовую. — Не апрель, а ноябрь какой-то!       — Ничего, ещё метели вернутся. — Намджун впился в него взглядом и поманил на обычное место за столом. — Не промокли? Не замёрзли?       — Устал, — выдохнул барон. — Его превосходительство из меня всю кровь выпили. Вот недостаточно моего желания уволиться! «Ваше благородие, вы же такой хороший следователь!» — чопорно передразнил он Долгорукова. — Да в каком месте-то?       — Оно, позвольте вмешаться, сидит подле вас, — уже отчётливее улыбнулся Чимин. — Простите за прямоту, ваша милость, но только ситуация с платком заставила меня рассмеяться в серых однообразных буднях, которые мне приходилось проводить вдали от столицы.       — Вам бы всё смеяться, — беззлобно фыркнул Чонгук. — А мне небылицы выдумывать перед его превосходительством. Только я, в отличие от вас, в этом совершенно не так хорош.       — Могу научить, — легко предложил Чимин. — Ну или князя попросите. Он вас чему угодно с удовольствием научит!       — Вы с коллегой виделись? — поинтересовался Намджун, отделяя от индюшки увесистую ножку и перекладывая её на тарелку перед бароном. — Что он там снова задумал?       — Виделись, но не успели толком переговорить. — Чонгук с аппетитом вгрызся в кусок мяса. — У нас в отделении до сих пор не слишком безопасно на такие темы разговаривать. Я никому нынче не верю.       Отпив вина и промокнув губы салфеткой, он добавил:       — Завтра навещу его рано утром. Там и поговорим. Может, хоть немного развлеку его пересказом тех пассажей о полном бардаке в отделении, которые я умудрился выдумать для отстаивания своих намерений. Мол, мне, как человеку крайне организованному, больно находиться в архивах, где никакого порядка. И всё в таком вот духе. А он мне жалованье предлагал повысить. Трижды! Вот кому пора в монастырь, так это мне.       — Так, может, останетесь на службе? — заулыбался Намджун. — Рим у нас точно откладывается. Или твёрдо решились?       — Да вот не знаю, ваша тёмность. С одной-то стороны, я страшно любил свою работу. С другой… как вот с такими, как вы? Ну невозможно же!       — Ну я надеюсь, такие, как мы, вам больше на профессиональном пути не встретятся, — заметил Намджун. — Смею надеяться, мы с господином Паком останемся уникальными.       — Признайтесь честно, князь, — Чонгук уставился на него со всей внимательностью, — вам просто нужен свой человек в Третьем отделении. На всякий случай. Я прав?       — Ну, справедливости ради, для этого мне нужно не потерять расположения господина Пака, — засмеялся Намджун. — А уж он от господина Мина вызнает что угодно. Но сейчас на меня начнут сверкать глазами и уверять, что никогда ничего такого не будет.       — Не будет, — заявил Чимин. — Пока я все свои грехи перед господином Мином не отмолю, ничего я вызнавать не стану. Даже для вас, мой дорогой князь.       — Ладно, — решил Чонгук. — Я ещё подумаю до завтра. В котором часу мы едем на похороны?       — Отпевание в одиннадцать в Исаакиевском. Несмотря на разногласия с покойным князем, в трудный скорбный час семья должна быть вместе. — Намджун посмотрел в окно. — А после похоронная процессия проследует в Александро-Невскую лавру.       — Встану тогда пораньше, чтобы всё успеть, — сказал Чонгук. — И завтра ни на шаг от его светлости не отойду, даже если он противиться станет.       

❋❋❋

      Ещё не отбили часы в кабинете шесть ударов, а Чонгук уже был на ногах. Господина Мина следовало успеть застать дома. Ему ещё с вечера кухарка его светлости приготовила восхитительный пирог с капустой; тот за ночь остыл, конечно, но всё равно так пах, что уже позавтракавшему Чонгуку хотелось откусить кусочек по пути на Гороховую.       — Доброе утро, Яков, — поприветствовал он. — Господин Мин, надеюсь, уже проснулся?       — Запаздывает сегодня, — поделился денщик. — Кофий пьёт.       Юнги был в кабинете. С дивана уже было убрано постельное, тускло горела свеча на столе. Рядом благоухали розы.       — Доброе утро, ваше благородие, — слабо улыбнулся он. — Чай, кофе? Или подать завтрак?       — Я вам завтрак принёс, но от кофе не откажусь, — отозвался Чонгук, распаковывая пирог. — Как вы?       — Жив, — отмахнулся Юнги, достав вторую чашку и налив ему кофе. — Как его светлость?       — Плохо, — вздохнул Чонгук, усаживаясь за стол. — Но это, конечно, неудивительно. На сегодня похороны назначены. Отпевание в одиннадцать в Исаакиевском.       — Обнимайте его почаще, — тоскливо попросил Юнги. — Было бы хорошо, если бы вам удалось его уговорить хоть немного на Воскресенской пожить…       — Мы с его тёмностью постараемся. Уж сегодня точно от себя не отпустим, даже если брыкаться будет.       Чонгук протянул ему кусок пирога.       — Ешьте, ваше благородие. И скажите, примите ли вы меня обратно в напарники?       — Если вы пойдёте на подлог и обман, — отозвался Юнги, откусив кусочек. — Вкусные пироги готовят у князя.       Он внимательно посмотрел на Чонгука и переплёл пальцы, отставив и пирог, и кофе.       — Не могу я его под суд отдать, — отчаянно, словно защищаясь, сказал он. — Не могу. Его мальчишкой измучили, всю жизнь перевернули, тёмность ваша воспитал из ребёнка убийцу. Куда его под суд? Он, конечно, бешеная лисица, но… Не дам.       — Да я и настаивать не смею. Прежде бы, наверное, настаивал. Но не в этом случае. Не с этим делом. Не так уж и много я, конечно, видел эту вашу лисицу за последние дни, но всякий раз как видел, просто обнять его хотелось. Вот ума не приложу, как в нём всё это сочетается. Танцует же как… Терпсихора и убивает с той же лёгкостью. А под всем этим… нет, не ребёнок, конечно. Но нечто бесконечно хрупкое. Мне даже в какой-то момент показалось, что он чужероден этому миру, ваше благородие.       — Злу и жестокости он чужероден, — отрезал Юнги. — Его беречь надобно, лелеять… Он раскрывается как цветок. А когда плачет — сердце разрывается. А я его… за шею. Верно он сказал, животное как есть.       Он тяжело, протяжно вздохнул.       — План вот какой. У нас много улик ведут к Пак Тэмину. Имя его в отчётах уже не раз мелькало. Его в финале и запишем как убийцу. Застрелим при задержании. Господин Ким Сокджин его опознает. Я с ним ещё не говорил, но думаю, не откажет.       — А тело где возьмём? — спросил Чонгук, отхлебнув из чашки.       — В Вяземской лавре. Ищут для меня. Я объяснил, что мне требуется по возрасту и внешности.       — Ну в таком случае вам точно напарник понадобится, ваше благородие. Два следователя при таком «задержании» — куда лучше, чем один.       Юнги молча протянул ему ледяную руку, скрепляя договор.       — Я вам ещё роз подкину и прочие улики. Квартиру какую-нибудь на окраине обставим так, что комар носа не подточит! — загорелся Чонгук.       — Если уж Чон Хосока смогли обвинить так, что мы его невиновность доказать не могли, то здесь точно справимся, — подтвердил Юнги. — Закроем дело и в архив.       — Кстати, по поводу архивов…       Дальнейшие минут двадцать Чонгук в лицах пересказывал свою долгую увлекательную беседу с Долгоруковым, прерываясь на доедание пирога.       — И вот ведь что самое забавное, ваше благородие… Со всеми моими претензиями его превосходительство согласился! Да, говорит, ваша милость, бардак у нас давно пора пресечь. Особенно в архиве. Но лично я этим, конечно, заниматься не буду, у меня дела поважнее есть.       — Конечно, ваш выдающийся ум заслуживает совсем других задач, — серьёзно кивнул Юнги. — Но новые люди, аккуратные и педантичные, нам нужны.       К пирогу и кофе он больше не притронулся.       

❋❋❋

      Исаакиевский собор принимал мёртвых без различия между праведниками и грешниками. Таково было его предназначение — стоять, не рассуждая, над человеческими судьбами, и среди массивных колонн, под его высоким куполом все люди делались равны. Равны в своей малости. Равны в своей конечности.       Утро было белёсым и сырым. Дождь, моросивший всю ночь, к рассвету перестал, но не ушёл — затаился, оставив после себя влажный воздух и небо цвета мокрого холста, для которого так и не нашлось краски. Весна в этом году выдалась ленивой, маскирующейся под ноябрь, но нельзя было сказать, что это необычно. Скорее уж наоборот: необычной в Петербурге называлась солнечная и тёплая.       Экипажи подъезжали к собору с раннего часа. Гроб с телом князя Ким Джихуна внесли четверо офицеров его бывшего полка — торжественно, с ничего не выражающими лицами и отработанной годами выправкой. Гроб был дорогой, орехового дерева с бронзовыми ручками, и крышка его, пока ещё снятая, стояла у стены придела, опираясь на неё, подобно усталому путнику.       Народ прибывал. Военные в парадных мундирах, дамы в чёрном, штатские — с той сдержанностью, с какой приходят прощаться не столько с человеком, сколько с его влиянием, чтобы самим оказаться замеченными. Кто-то встречался взглядом с соседом чуть дольше, чем позволяла простая учтивость, — и этого было достаточно. Несказанное так и оставалось несказанным.       Тэхён стоял у гроба прямо и неподвижно, как человек, принявший на себя всю тяжесть ситуации разом и теперь несущий её уже по инерции. Лицо его осунулось. Под глазами залегли тени. Но держался он с тем достоинством, которое не нужно было в нём воспитывать — оно было его собственным, выношенным изнутри, ничем не обязанным отцу.       Чонгук был рядом. На полшага, на одно плечо. Молчаливый и неотступный, словно тень.       По другую сторону от молодого князя стоял Ким Намджун. Его вражда с Ким Джихуном была известна всем, пусть никто доподлинно не ведал о её причинах. Сейчас кузены были рядом.       Чимин смотрел на свечи.       Десятки, сотни свечей… В высоких подсвечниках у амвона, в паникадилах под куполом, в руках у пришедших. Они горели тихо и неровно, тянулись вверх, вздрагивали от сквозняков, что гуляли под сводами, и снова выпрямлялись. Тонкие, маленькие, жёлтые, почти прозрачные у основания пламени.       Они плакали воском. Медленно, неостановимо, капля за каплей.       Наконец они плакали. Дети.       Тонкие, маленькие, безмолвные. Их выводили в большую комнату, ставили перед гостями и приказывали — танцуйте. И они танцевали. Их ставили на свет — покажите себя, повернитесь, подойдите ближе — и они поворачивались, подходя. Потому что нельзя было иначе. Потому что иначе их заставят погаснуть.       Свечи горели и гасли. Одни — скоро. Другие горели долго, мучительно долго, истаивая в темноте по капле. Но ни те, ни другие не оставляли ничего, кроме лужицы застывшего воска.       Служба шла своим чередом. Бас дьякона перекатывался под куполом, как гром — торжественный, медный, ни к кому конкретно не обращённый. Хор отвечал. Ладан тянулся вверх серыми нитями, смешиваясь с запахом свечного воска и живых цветов, которых было много — белых и тёмно-красных, в полумраке собора кажущихся почти чёрными.       Чимин не пел вместе со всеми. Он знал слова, помнил их с детства, с тех пор, когда ещё ходил с бабушкой в церковь по воскресеньям и не думал, что Бог когда-нибудь отвернётся так надолго.       Когда пришло время прощания, он не пошёл к гробу. Стоял возле колонны и смотрел издали на бледное лицо Ким Джихуна.       Увидев это лицо в первый раз, Чимин подумал, что оно красиво. И поверил ему. Князь умел не только подавать себя, но и красиво говорить. Ребёнок наивно полагал, что красивые люди не делают некрасивых вещей.       А потом Ким Джихун отнял у него детство вместе с наивностью. У него и у всех остальных детей, которых чаще всего отбирал сам.       Дети никогда не плакали. Они молчали. Прятали лица, не смотрели на гостей, крепко зажмурившись, словно если не видишь, то и тебя не видят. Это была понятная, рабочая стратегия.       А мальчик под номером тринадцать, глядя на гостей куда смелее, начал спрашивать их имена.       Некоторые удивлялись. Некоторые смеялись, с той снисходительностью, с которой смеются над любой неожиданно смелой выходкой ребёнка. Некоторые не отвечали. Но некоторые называли. Потому что им не приходило в голову бояться. Кто из этих детей осмелится? Кто выживет? Кто запомнит?       Чимин запоминал.       Он не думал тогда, что это называется местью. Месть — это слово для взрослых, тяжёлое, библейское слово. Чимин просто считал и запоминал. Выжигал. Каждое имя, каждое лицо — медленно, методично, как выжигают клеймо, с болью, но навечно. Возвращаясь в комнату, где было безопасно, он повторял их перед сном, точно считалочку. Имя. Раз. Лицо. Два. Имя. Три…       Доктор Ким Сокджин знал больше имён, и Чимин спрашивал у него. Тот поначалу не понимал, зачем, потом стал называть. И Чимин прибавлял к своей считалочке ещё одно имя, ещё одно лицо.       Не всех он помнил. Конечно, не всех. Тех, кто приходил один раз и был неприметен, тех, кто называл выдуманные имена или не называл вовсе — они растворились. Остались только самые ненасытные, те, кто возвращался. Те, кто называл себя без тени страха. Ведь кто им что сделает? Дети? Эти беспомощные молчаливые дети?       Никто из господ не подумал, что детей стоит бояться.       Ким Джихун. Раз.       Его имя знали все в форте. Произносили по-разному: слуги — с почтением, надзиратели — с осторожностью, дети — никак. Дети старались не произносить его вслух. Все, кроме Чимина.       Считалочка кончилась. Ким Джихун был мёртв. Дрожали свечи, всхлипывали пришедшие, Ким Джихун был мёртв. Лежал в парадном мундире с аккуратно сложенными на груди руками.       Чимин почти добрался до него. Он был так близко!       Ким Джихун. Всё.       Не Чимин с его десятилетним планом, чёрными розами и ненавистью в каждом движении убил его. Не видел, как жизнь постепенно покидает его тело. Не насладился тем самым мгновением, когда жертва понимает, за что…       Ким Джихун просто лежал в гробу, совершенно очевидно мёртвый, уже не способный никому ничего сделать, а Чимин повторял его имя про себя и пытался смириться с тем, что произошло.       На самом деле Чимину часто везло. В форте, в купеческой телеге по дороге из Валкесаари, на рыночной площади у фонтана… Ему везло на хороших, добрых людей, стремящихся помочь. Ему повезло даже с Ким Джихуном. Или с подосланными им недоумками, неспособными докопаться до истины в тот вечер, после премьеры «Корсара», когда Чимин вышел в расстроенных чувствах из ресторации. Те двое могли оставить Чимина не только без шубы, но и без штанов. Чимину опять повезло: напавшим достаточно было его отчаянных рыданий и заверений, что он понятия не имеет, где сейчас находится его брат Тэмин. Чимин умел морочить людям головы, тут Юнги был совершенно прав.       Если бы только Джихун допустил мысль о том, как изящно и ловко его обманывают! Но он не допустил, не успел додуматься до той метки, что осталась на каждом ребёнке из форта. С другой стороны, прошло десять лет, а память любого человека изнашивается с годами. И кто мог предположить, что ребёнок, прошедший форт, способен блистать на сцене Мариинского театра и смотреть на князя безо всякого страха и ненависти? Смотреть так, как смотрят лишь на влиятельного незнакомца — учтиво, с уважением, но в целом абсолютно спокойно.       Чимин и теперь смотрел на него безо всякого выражения. Ни злости, ни скорби на его лице не было. Ни слёз, застывших в глазах.       Ему снова повезло. Повезло встретить человека по имени Мин Юнги.       Мин Юнги сделал то, к чему Пак Чимин шёл все эти годы. Для него и ради него.       Мин Юнги просил не говорить о любви, не знал, что ответить на слова Чимина о чувствах. Но даже Чимину, столь долго жившему лишь одним глубоким чувством — ненавистью, — было понятно, что это и есть любовь.       Не мёртвая, а живая. Самая что ни на есть живая! Злая и нежная, рычащая и бережная, та, что берёт за шею, и та же, что целует в висок. Волчья.       Отпевание длилось долго, как и положено прощанию с человеком именитым. Священник читал, не торопясь, взвешивая каждое слово. Дьякон кадил. Хор пел. Свечи горели и плакали. Чимин стоял у своей колонны до самого конца.       Он не молился. Он не знал, о чём молиться и кому, перестал это знать с тех пор, как из него выбили веру в то, что молитвы кто-то слышит. Но он стоял тихо, и в этой тишине что-то внутри него — что-то очень давнее — постепенно, медленно, со скрипом отступало.       В тот серый и сырой апрельский день отпевали не только князя Ким Джихуна. Отпевали всех детей, чьих имён никто не помнил. Отпевали и мальчика под номером тринадцать, чей жизненный путь завершился в тот момент, когда закрывали крышку гроба. Того, чьё имя никто в форте не спрашивал. Того, кто научился спрашивать сам.       Тринадцатый лёг рядом с мёртвым Ким Джихуном и там, в темноте, опустившейся на них, вонзил зубы ему в шею, вонзил в его плоть всю свою ненависть. И остался с ним навсегда.       Пак Чимин же подошёл к Тэхёну и молча обнял его со спины.