Эгрегор

Розали не думала о Белле Свон намеренно. Это происходило само — в те моменты, когда она стояла у окна и смотрела на дождь, или сидела в тишине пустой комнаты, или слышала чей-то смех на улице — слишком живой, слишком человеческий. Воспоминания приходили без предупреждения и уходили так же, оставляя после себя что-то неприятное. Не вину — Розали не любила это слово. Что-то другое. Что-то, для чего у неё не было точного определения. Она не искала его. Первый раз она увидела Беллу Свон в школьной столовой. Обычный день, обычный Форкс, обычная человеческая суета вокруг — запахи еды, голоса, чужие эмоции, которые она научилась игнорировать так давно, что это стало рефлексом. Розали сидела рядом с Эмметтом и думала о том, как долго им ещё оставаться в этом городе, когда Эдвард вдруг замер. Она проследила за его взглядом. Новая девочка. Небольшая, бледная, с тёмными волосами и выражением человека, который оказался не там, где ожидал. Она несла поднос и озиралась по сторонам с той особой неловкостью, которая бывает у людей, привыкших быть невидимыми. Розали смотрела на неё три секунды. Потом отвернулась. Обычная, — подумала она. — Совершенно обычная. Это было правдой. И именно поэтому — Розали поняла это значительно позже — она так быстро отвела взгляд. Потому что смотреть на обычных людей было больно. Не из презрения. Из зависти, которую она никогда не называла своим именем. Потом Белла стала появляться в их доме. Это было хуже. В столовой её можно было игнорировать. В их доме — нельзя. Она приходила с Эдвардом, садилась на диван, пила чай, который Эсме ставила перед ней с той материнской заботой, от которой у Розали каждый раз что-то сжималось внутри. Она говорила — негромко, осторожно, будто боялась занять лишнее пространство. Смеялась редко, но искренне. Смотрела на них всех с тем выражением, в котором страх и доверие существовали одновременно. Розали наблюдала за ней и злилась. Она не сразу поняла на что именно. Злость была привычным состоянием — тёплой, почти уютной в своей постоянстве. Она злилась на Эдварда, который смотрел на эту девочку так, будто нашёл что-то, о чём не знал, что искал. Злилась на Карлайла, который принимал её присутствие с той спокойной мудростью, которая иногда казалась Розали просто слепотой. Злилась на Эсме, которая уже, кажется, мысленно удочерила её. Злилась на Беллу. За то, что та была человеком. За то, что могла состариться, выйти замуж, родить детей — всё то, что у Розали было отнято в один вечер, который она помнила каждую секунду каждого дня. За то, что эта девочка не понимала цены того, от чего собиралась отказаться. Стояла рядом с вечностью и говорила да так легко, будто это не стоило ничего. Ты не знаешь, от чего отказываешься, — думала Розали, глядя на неё. — Ты не знаешь, что теряешь. Она никогда не говорила этого вслух. Почти никогда. Был один вечер — Розали помнила его отчётливее остальных. Белла пришла одна. Эдвард куда-то уехал, Карлайл был в больнице, Эммет возился с машиной в гараже. В доме остались только они двое — Розали и Белла, что само по себе было редкостью. Белла сидела на диване с книгой. Она не пыталась завязать разговор — хватало ума понять, что это бессмысленно. Просто читала, иногда переворачивала страницу, иногда поджимала ноги под себя. Розали стояла у окна. Она наблюдала за ней краем взгляда и думала о том, что эта девочка совершенно не понимает, где находится. В доме вампиров, в комнате с существом, которое могло убить её за секунду, — и она читает книгу. Подворачивает под себя ноги, как будто это обычная гостиная обычного дома. Идиотка, — подумала Розали. Но потом Белла подняла голову — не на неё, просто так, задумавшись о чём-то в тексте — и Розали увидела её лицо в профиль. Обычное, усталое, живое лицо. С маленькой морщинкой между бровями, которая появлялась, когда она думала. С чуть приоткрытыми губами. Живое. Розали отвернулась к окну. Она думала о том, каким было её собственное лицо в последний вечер человеческой жизни. Она помнила платье — белое, с кружевным воротником. Помнила запах духов. Помнила, как смеялась — громко, запрокинув голову, совершенно счастливо, потому что была молода и красива и думала, что впереди всё. Она не знала, что это был последний раз, когда она смеялась по-настоящему. Ты не знаешь, — снова подумала она. Но теперь в этой мысли не было злости. Только что-то тихое и очень старое. Ты не знаешь, как это — потерять всё за одну ночь. И именно поэтому ты сидишь здесь и читаешь книгу, и подворачиваешь ноги, и морщишь лоб над трудной страницей. Потому что ты ещё не знаешь. Белла перевернула страницу. Розали не пошевелилась. Они проспросидели так ещё час — в тишине, каждая в своём мире. Белла ни разу не попыталась заговорить. Розали тоже. Когда вернулся Эммет, Белла сложила книгу и встала. Уходя, она мельком взглянула на Розали — коротко, без требования ответного взгляда — и сказала: — До свидания. Просто. Без попытки понравиться. Без заискивания. Розали не ответила. Белла ушла. День рождения она помнила иначе, чем остальные. Остальные помнили кровь, помнили Джаспера, помнили хаос. Розали помнила другое. Она помнила лицо Беллы в ту секунду, когда всё началось — как оно изменилось. Не страх, не боль — что-то более мгновенное. Что-то похожее на понимание. Вот оно, — говорило это лицо. — Вот чем это всегда могло закончиться. И при этом она не побежала. Стояла — с порезанным пальцем, окружённая вампирами, один из которых только что бросился на неё — и не побежала. Смотрела на Джаспера, которого держал Эдвард, и в её взгляде не было ненависти. Была растерянность. И что-то похожее на сочувствие. К нему, — поняла тогда Розали. — Она сочувствует ему. Это было странно. Это было неправильно. Это было — Розали не хотела этого признавать — это было очень по-человечески. В лучшем смысле этого слова. После того вечера Каллены уехали. Розали паковала вещи и думала о том, что наконец-то. Что без Беллы Свон станет проще. Что эта история закончилась до того, как успела стать настоящей проблемой. Она так и не позволила себе подумать о том, что чувствовала Белла в ту ночь. Что значит — проснуться утром и обнаружить, что все ушли. Что значит — быть человеком, которого оставили. Она не позволила себе это думать. Потому что если бы позволила — пришлось бы признать, что злилась на неё не за то, что та была человеком. А за то, что та была именно таким человеком. Тихим. Упрямым. Способным любить что-то большее себя — и не требовать ничего взамен. Розали когда-то тоже была такой. До того вечера в белом платье. Сейчас она стояла у окна в доме Свонов и смотрела на дождь. За спиной — голоса. Эммет что-то говорил про яичницу. Девушка с именем Беллы ему коротко возражала. Не Белла. Розали знала это. Чувствовала это с первой секунды — что-то неправильное в интонациях, в осанке, в том, как эта девушка смотрит на мир. Слишком прямо. Слишком без страха. Настоящая Белла боялась. Тихо, аккуратно — но боялась. И именно это делало её смелость настоящей. Потому что смелость без страха — это просто отсутствие воображения. А у Беллы воображение было. Розали думала о том, что Белла умерла в лесу. Одна. После того как они все ушли. Она не позволила этой мысли развернуться полностью. Остановила её на полпути, как привыкла останавливать всё, что могло причинить настоящую боль. Но одну секунду — всего одну — она позволила себе почувствовать то, что чувствовала бы обычная женщина на её месте. Не вину. Сожаление. О том, что в тот вечер, когда Белла сидела на диване с книгой и подворачивала ноги под себя и морщила лоб над трудной страницей — Розали стояла у окна и молчала. А могла бы сказать что-нибудь. Что угодно. Хотя бы — до свидания. Из кухни донёсся смех Эммета — громкий, неожиданный — и девушка с именем Беллы что-то ответила ему. Розали не разобрала слов. Но интонация была живая. Она отвернулась от окна. И пошла на кухню. Не потому что хотела. Не потому что простила — себя или кого-то другого. Просто потому что молчать у окна она уже умела. Этому её учить не нужно. А вот всему остальному — ещё предстояло научиться.

***

Элис видела будущее слоями. Большинство людей, узнав об этом, представляли что-то красивое — прозрачные видения, чёткие картины, ответы на вопросы до того, как вопросы были заданы. Они думали, что это похоже на карту. На компас. На фонарь в темноте. Они ошибались. Будущее было не картой. Оно было рекой — широкой, быстрой, с десятками рукавов, которые разветвлялись и снова сходились, и каждое решение каждого человека меняло течение. Элис стояла посреди этой реки — всегда, каждую секунду — и видела воду со всех сторон одновременно. Видела, куда она идёт. Видела, куда могла бы пойти. Видела все варианты сразу. И именно поэтому почти никогда не была уверена в правильном. Это было её проклятием. Не дар — проклятие. Она давно перестала путать эти слова. Белла Свон исчезла из её видений двадцать третьего сентября. Не постепенно — сразу. В один момент девушка была там — размытая, как всегда бывают люди, чьё будущее зависит от слишком многих переменных — и в следующий момент её не стало. Просто пустое место там, где раньше было что-то живое. Элис сидела тогда в своей комнате и смотрела в стену. Она знала, что это значит. Она всегда знала, что значит, когда человек исчезает из видений так — резко, окончательно, без угасания. Это значило не то, что будущее закрылось. Это значило, что будущего больше не было. Она не сказала Джасперу. Не сказала Эдварду. Не сказала никому. Она сидела и смотрела в стену, и думала о том, что видела дальше — за этим пустым местом. Потому что река не останавливалась. Река никогда не останавливалась. На месте Беллы появилось что-то другое — размытое, странное, с другой структурой, с другими контурами. Не Белла. Но в её теле. В её доме. В её жизни. Элис смотрела на это новое существо в видениях и не понимала его. Это было непривычно. Она привыкла понимать людей через их будущее — через выборы, которые они ещё не сделали, через дороги, которые ещё не выбрали. Но у этой новой девушки будущее было другим. Не тёмным, не закрытым — просто иначе устроенным. Как текст на незнакомом языке: буквы есть, смысл есть, но прочитать невозможно. Элис умела читать людей через их будущее. А это существо пришло из места, где будущее уже случилось. Она приняла решение молчать в ту же ночь. Не потому что боялась. Не потому что не знала что делать. А потому что видела — оба варианта сразу, как всегда. В первом варианте она говорила. Немедленно, всё, что знала — Джасперу, Карлайлу, Эдварду. Они возвращались в Форкс. Они окружали эту новую девушку, требовали ответов, пугали её своим присутствием. И в этом варианте девушка закрывалась — полностью, окончательно — и всё что она могла рассказать, всё что она знала о том, что случилось с настоящей Беллой, уходило вместе с ней. Навсегда. Во втором варианте она молчала. Давала время. Давала Джасперу — потому что Джаспер был единственным, кого она видела рядом с этой девушкой без угрозы — давала ему время выстроить что-то. Доверие. Контакт. Мост между тем, что было, и тем, что есть. Второй вариант был длиннее. Болезненнее. В нём было больше неизвестности. Но в нём была возможность. Элис выбрала второй вариант. И каждый день после этого жила с последствиями этого выбора. Джаспер не говорил ей напрямую — что чувствует, что думает, как именно она предала его своим молчанием. Он был слишком сдержан для прямых обвинений. Но она чувствовала — не даром, просто знала его достаточно хорошо. Знала, как меняется его голос, когда он сдерживает что-то тяжёлое. Знала, как он смотрит на неё в те моменты, когда думает, что она не видит. Он не простил её. Не потому что был жесток. А потому что понимал: она видела. Она знала. И выбрала молчание — пусть из правильных соображений, пусть ради лучшего варианта, но выбрала. Элис жила с этим. Это тоже было частью проклятия — видеть правильный путь и знать, что правильный путь не всегда хороший. Что иногда правильное причиняет боль людям, которых любишь. И нести эту боль, потому что альтернатива хуже. Никто не говорил ей спасибо за это. Никто никогда не говорил спасибо за то, что она удерживала. За все катастрофы, которых не случилось. За все слова, которые она не произнесла вовремя — именно потому что вовремя было бы неправильно. Она привыкла. Ведьму она нашла через три недели после того, как Эммет отправил координаты. Вермонт встретил её дождём — мелким, почти невидимым, таким, который не промочит, но создаёт ощущение постоянной сырости. Элис шла по узкой улице небольшого города, где дома стояли слишком близко друг к другу и смотрели на прохожих слепыми окнами, и думала о том, что некоторые места умеют хранить тайны лучше людей. Это было одним из таких мест. Она не пользовалась видениями для поиска — точнее, пыталась не пользоваться. Ведьмы — если это действительно была ведьма — умели закрываться. Элис знала это теоретически, но теперь убеждалась на практике: там, где должны были быть очертания будущего, было что-то похожее на туман. Не пустота — туман. Что-то есть, но форма не читается. Это было неприятно. Почти физически. Дом она нашла не через видения — через запах. Старые травы, что-то горькое и смолистое, и под этим — что-то ещё, для чего у неё не было названия. Что-то, что не принадлежало ни человеческому, ни вампирскому миру. Она остановилась у калитки. Дом был небольшим — деревянным, с тёмными ставнями, с крыльцом, на котором стояли горшки с засохшими растениями. Обычный дом. Почти. Калитка открылась раньше, чем Элис успела к ней прикоснуться. Женщина открыла дверь до того, как Элис поднялась на крыльцо. Немолодая — лет шестидесяти на вид, хотя Элис давно перестала доверять внешнему возрасту. Невысокая, с тёмными волосами в которых было много седины, с руками, которые выглядели так, будто много работали — не по дому, по чему-то другому. В её глазах была та особая внимательность, которая бывает у людей, привыкших смотреть глубже поверхности. Она смотрела на Элис без удивления. — Ты раньше, чем я думала, — сказала она. Голос был ровным, чуть хрипловатым. — Но не намного. — Ты знала, что я приду, — сказала Элис. — Я знала, что кто-то придёт. — Женщина отступила от двери, приглашая войти. — Ты оказалась вампиром. Это неожиданно. Хотя, — она чуть помолчала, — с учётом обстоятельств — нет. Элис вошла. Внутри пахло так же — травами, смолой и тем неопределённым третьим запахом. На стенах — полки с книгами и склянками, на столе — что-то, накрытое тканью. Обычный дом человека, который занимается необычными вещами. — Садись, — сказала женщина. Элис села. — Ты знаешь, зачем я здесь, — сказала она. Не вопрос. — Догадываюсь. — Женщина опустилась напротив и сложила руки на столе. — Орден. — Орден, — подтвердила Элис. — И человек, который был в нём. Аарон. Что-то в лице женщины изменилось. Едва заметно — чуть напряглись мышцы вокруг глаз, чуть сжались губы. Не страх. Что-то более сложное. — Ты знаешь это имя, — сказала Элис. — Все, кто был связан с Орденом, знают это имя, — ответила женщина после паузы. — Вопрос в том, с какой стороны. — С какой стороны ты? Женщина посмотрела на неё долго. Потом встала и прошла к полке. Сняла небольшую склянку — тёмное стекло, внутри что-то густое — и вернулась к столу. Поставила между ними. — Аарон был последователем, — сказала она наконец. — Одним из последних настоящих. Не фанатик — это важно понимать. Фанатики не умеют то, что умел он. — Что он умел? — Видеть границу, — просто ответила женщина. — Не метафорически. Буквально. Он чувствовал, где кончается этот мир и начинается следующий. Это редкий дар. Орден искал таких людей. Элис слушала и одновременно смотрела — не глазами, дальше. Пыталась поймать хоть какой-то контур будущего этого разговора. Туман. Плотный, почти непроницаемый. Женщина это заметила. — Не трать силы, — сказала она спокойно. — Здесь ты не увидишь. — Почему? — Потому что некоторые разговоры не должны иметь предсказуемого конца. — Она чуть наклонила голову. — Ты ведь знаешь это лучше других. Ты сама иногда закрываешь будущее. Намеренно. Элис замолчала. Это было правдой. Она умела — в редких случаях, с большим усилием — не смотреть. Выбирать слепоту. Именно это она и делала последние месяцы, когда речь заходила о Белле. — Аарон знал о своей сестре, — сказала Элис. — Да. — Он знал, что она попадёт в этот мир. Женщина не ответила сразу. Она смотрела на склянку между ними, и в её взгляде была та усталость, которая накапливается не за годы, а за знание. — Аарон знал многое, — сказала она наконец. — Он знал о петлях. О том, как время возвращает то, что было отправлено вперёд. Он готовился к этому долго. — Пауза. — Слишком долго, как оказалось. — Что с ним случилось? Женщина подняла взгляд. — Ты действительно не знаешь? — Я знаю версию, — сказала Элис. — Орден был уничтожен. Гончие. — Гончие, — повторила женщина. И в том, как она произнесла это слово, было что-то похожее на усталое уважение. — Да. Частично. — Частично? — Гончие не уничтожают без причины. Они — инструмент. Вопрос всегда в том, чей. — Она снова посмотрела на склянку. — Орден знал слишком много о границе. Некоторым это не нравилось. — Кому? — Тем, кто стоит по другую сторону границы, — просто ответила женщина. — И тем, кто по эту сторону делает вид, что границы не существует. Элис думала о Вольтури. О папке с документами, которую Карлайл нашёл случайно — или не случайно. О том, как Аро сказал мир имеет швы и замолчал именно тогда, когда нужно было говорить дальше. — Аарон мёртв, — сказала она. Не вопрос. — Аарон, — медленно произнесла женщина, — находится там, где находится. Смерть для людей его уровня — это не то же самое, что для остальных. Элис замерла. — Он в Аду, — сказала она тихо. — Он намеренно там. Женщина не подтвердила. Не опровергла. Только посмотрела на неё с тем выражением, с которым смотрят на человека, который наконец задал правильный вопрос. — Девушка, — сказала Элис медленно, выстраивая это в голове. — Настоящая Белла. Она там не случайно. — Ничто не случайно, — согласилась женщина. — Вопрос в том, что именно было запланировано. И кем. Туман в видениях стал чуть плотнее. Элис почти физически ощущала его — как давление за глазами, как тихий звон на частоте, которую не слышат люди. — Он готовил её, — сказала Элис. — С самого начала. До того, как она умерла. — С самого начала, — подтвердила женщина. — Гончий появился не случайно. Граница истончилась не случайно. Девочка попала в лес в нужный момент — не случайно. — Его сестра, — Элис говорила теперь медленно, почти осторожно. — Она тоже часть этого. — Все части одного целого, — сказала женщина. — Орден работает не с людьми. Орден работает с позициями. Ему нужен был хранитель границы по эту сторону. И проводник — по ту. Элис молчала. В голове складывалась картина — медленно, как пазл, в котором не хватает нескольких ключевых фрагментов. Аарон. Его сестра в теле Беллы. Настоящая Белла в аду, которую он тренирует. Гончие, которые пришли не как враги, а как вестники. Петля. — Это было спланировано давно, — сказала она наконец. — До того, как любой из нас оказался в Форксе. — Орден планирует медленно, — согласилась женщина. — У них нет причин торопиться. Граница существует столько же, сколько существует смерть. А это — очень долго. Элис посмотрела на склянку. — Что это? — Способ увидеть то, что закрыто от тебя, — ответила женщина. — Не будущее. Прошлое Аарона. То, что он знал. Частично. — Частично? — Остальное он забрал с собой. — Женщина чуть пожала плечами. — Он был осторожным человеком. Элис смотрела на склянку. Она думала о Джаспере. О том, как он стоял в дверях дома Свонов и смотрел на неё с тем выражением, которое она предпочла бы не видеть. О том, как сказал ты видела это раньше — и она не ответила, потому что ответить было нечего. Она думала о Белле — настоящей Белле, которая была где-то в аду и которую тренировал человек с холодными глазами и очень длинным планом. Она думала о том, что её дар показывал ей бесконечные варианты — и в большинстве из них кто-то платил цену за чьё-то решение. Всегда. Неизбежно. — Если я это возьму, — сказала Элис медленно, — что изменится? — Ты увидишь, — ответила женщина. — Не всё. Но достаточно, чтобы понять, что именно ты защищаешь. И от чего. — А если не возьму? Женщина посмотрела на неё спокойно. — Тогда ты продолжишь делать то, что делаешь. Принимать правильные решения вслепую и жить с последствиями. — Пауза. — Ты умеешь это делать. Ты делала это долго. Элис не ответила. За окном шёл дождь — тот же мелкий, почти невидимый. В комнате было тихо, и эта тишина была другой, чем в Форксе — более старой, более плотной. Как будто стены этого дома слышали слишком много и научились держать это внутри. Элис протянула руку. Взяла склянку. Она была тёплой — неожиданно, почти неприятно. Как будто живой. — Последний вопрос, — сказала Элис, не убирая руку. — Ты знала Аарона лично. Это не было вопросом. Женщина смотрела на неё долго. — Все, кто занимается тем, чем занимаюсь я, — сказала она наконец, — рано или поздно встречают людей из Ордена. — Пауза. — Некоторые встречи запоминаются лучше других. — Он был здесь. — Он был везде, где истончалась граница. — Женщина встала — разговор, судя по всему, был окончен. — Это была его работа. И его проклятие. Как твоё видение — твоё. Элис поднялась. Сжала склянку в руке и подумала о том, что проклятие — это всегда что-то, от чего нельзя отказаться. Что-то, что выбрало тебя раньше, чем ты успел выбрать его. — Спасибо, — сказала она. — Не благодари, — ответила женщина. — Подожди, пока увидишь, что именно я тебе отдала. Потом решишь. Женщина помолчала прежде чем закончить разгавор: — Элис, — окликнула она. — Белла в Аду вместе с Аароном не просто так. Аарон ищет наследника, которым должна была стать его сестра. Но он нашел Беллу. Он увидел в ней что-то такое чего не видели все вы. Элис кивнула, и не задавая лишних вопросов вышла на крыльцо. Дождь не прекратился. Она стояла под мелкими каплями и держала в руке тёплую склянку — и первый раз за долгое время не пыталась смотреть вперёд. Просто стояла. Просто дышала. Просто была в этой секунде — без вариантов, без рукавов реки, без бесконечного шума чужих выборов. Одна секунда тишины. Потом она сошла с крыльца и пошла обратно через город. Склянка в кармане была тёплой всю дорогу. Как будто помнила чьи-то руки.

***

Форкс не менялся. Джаспер думал об этом иногда — о том, как этот город умудряется оставаться одинаковым независимо от того, что происходит внутри его домов. Дождь, серое небо, мокрый асфальт, лес, который подступал к окраинам слишком близко. Всё то же самое. Как будто внешний мир не знал и знать не хотел о том, что творится здесь. Он сидел на подоконнике в её комнате — своём привычном месте — и смотрел на улицу. Белла лежала на кровати поверх одеяла, уставившись в потолок. Она не спала — он слышал её дыхание, слишком ровное для сна, слишком намеренное. Она дышала так, как дышат люди, которые пытаются успокоиться и не хотят, чтобы это было заметно. Он не спрашивал. Они научились молчать вместе — не тяжёлым молчанием, требующим заполнения, а другим. Тем, которое не давит. Джаспер ценил это больше, чем мог объяснить словами. За свою долгую жизнь он провёл слишком много времени в комнатах, где молчание было либо оружием, либо капитуляцией. Здесь оно было просто — молчанием. Но сегодня оно было другим. Он чувствовал это — профессионально, почти механически, как чувствовал всегда. Её эмоциональный фон был обычно ровным, почти стерильным, и именно к этой стерильности он привык за последние недели. Но сейчас под поверхностью что-то двигалось. Медленно, как течение под льдом — не видно, но если знать куда смотреть, чувствуется. Усталость. Не физическая. Та другая усталость, которую он умел распознавать лучше всего. Потому что знал её изнутри. — Джаспер, — сказала она наконец. — Да. — Тебе не скучно? Он чуть повернул голову. Белла всё так же смотрела в потолок, но что-то в её позе изменилось — руки, лежавшие вдоль тела, теперь были сложены на животе. Жест закрытый, почти защитный. — Со мной? — уточнил он. — Здесь. — Она чуть повела рукой, обозначая пространство. — В этом доме. В этом городе. Ты провёл здесь столько времени, и ничего не происходит. Все остальные хотя бы двигаются — Карлайл и Розали в Риме, Эммет с Эсме разбираются с вампирами. А ты сидишь на подоконнике и смотришь на дождь. — Дождь здесь интересный, — сказал Джаспер серьёзно. Белла покосилась на него. — Ты шутишь. — Редко. Но иногда. Она снова посмотрела в потолок. В её эмоциональном фоне что-то сдвинулось — совсем немного, почти незаметно. Что-то похожее на тепло. Слабое, как первый сигнал на дальней частоте. — Мне сложно, — сказала она тихо. Джаспер не пошевелился. Не заспешил с ответом, не попытался сгладить — просто дал словам лечь туда, куда они легли. — Расскажи, — сказал он. Белла молчала секунду. Потом ещё одну. — Я не знаю, как объяснить, — начала она медленно. — Это не боль. Не страх. Это что-то... тупое. Как когда долго держишь что-то тяжёлое, и руки уже не болят — просто перестают чувствовать. — Пауза. — Я просыпаюсь утром и первое, о чём думаю — что снова нужно быть ею. Снова отвечать на вопросы Чарли так, как ответила бы она. Снова идти в школу и слушать Джессику и делать вид, что меня это касается. Снова помнить, что нужно немного спотыкаться, потому что она спотыкалась. Что нужно держать плечи чуть ниже, потому что она так держала. Джаспер слушал. Не перебивал. — И я делаю это, — продолжала Белла. — Каждый день. И у меня получается, потому что у меня есть её память и я знаю, как она двигалась и что говорила. Но это... — она остановилась, подбирая слово. — Это как носить чужую одежду, которая почти подходит по размеру. Почти. Но шов всегда не там, и ткань всегда чуть не той текстуры, и ты постоянно об этом помнишь. — Ты устала притворяться, — сказал Джаспер. — Я устала не знать, когда можно перестать, — поправила она. — Притворяться я умею. Это не проблема. Проблема в том, что я не понимаю — будет ли момент, когда это закончится. Когда я смогу просто... быть. Не ею. Не собой из прошлой жизни, которую я почти не помню. Просто — кем-то. Здесь. Сейчас. Она замолчала. В комнате было тихо — только дождь за окном, ровный и бесконечный. Джаспер смотрел на неё. На то, как она лежит — руки сложены на животе, взгляд в потолок, плечи чуть напряжены под усилием спокойствия. На то, как много она держит внутри и как аккуратно это скрывает — не от него, нет, она давно перестала скрывать от него. От себя. Как будто признать вслух, что тяжело — это уже слишком. — Иза, — сказал он. Она повернула голову. Это имя она слышала редко. Он использовал его намеренно, только тогда, когда хотел, чтобы она слышала именно его, а не привычный звук чужого имени. — Ты не обязана знать прямо сейчас, — сказал он. — Кем ты станешь. Когда это закончится. Что будет после. — Пауза. — Иногда достаточно просто дойти до следующего дня. — Это звучит как совет человека, который сам так жил, — сказала она тихо. — Потому что так и есть. Она смотрела на него — долго, внимательно, с тем выражением, которое он видел у неё редко. Не анализ, не осторожность — просто взгляд. Открытый. — Тебе тоже было сложно, — сказала она. Не вопрос. — Да. — Когда? Джаспер помолчал. Он редко говорил об этом — не потому что скрывал, а потому что слова всегда казались меньше самого опыта. Но она спросила прямо, без украшений, и именно поэтому он ответил так же. — Долго, — сказал он. — После армии. После Марии. Были годы, когда я просыпался и первая мысль была о том, сколько людей я убил. И нужно было вставать. Двигаться. Функционировать. Делать вид, что это нормальная жизнь. — Пауза. — Я не знал, кем стану после. Я просто доходил до следующего дня. Потом ещё до одного. — И стало легче? — Стало по-другому, — ответил он честно. — Не легче. Но по-другому. Этого оказалось достаточно. Белла кивнула медленно. Она обдумывала это — он видел по тому, как чуть изменилось выражение её лица. Что-то принимала. Что-то откладывала. — Хорошо, — сказала она наконец. Тихо, почти себе под нос. — По-другому. Хорошо. Джаспер достал телефон через несколько минут. Одно сообщение от Элис — короткое, без предисловий, как всегда. «Отдай ей. Она поймёт зачем. Я пока не возвращаюсь». Он смотрел на экран дольше, чем нужно. Я пока не возвращаюсь. Он думал о том, что Элис могла бы быть здесь. Могла бы приехать вместе с остальными — она умела появляться именно тогда, когда это было нужно. Но она выбрала тень. Снова. Как выбирала её всё это время — с того самого дня, когда Белла исчезла из её видений. Он не понимал этого до конца. Принять — принял, потому что знал Элис достаточно хорошо, чтобы знать: её решения редко бывают случайными. Но понять — нет. Ещё нет. Он убрал телефон и достал из внутреннего кармана небольшой флакон. Тёмное стекло. Внутри — что-то густое, почти непрозрачное. Тёплое на ощупь — это он заметил сразу, когда Элис передала его через курьера три дня назад. Неправильно тёплое для стекла. Как будто живое. — Что это? — спросила Белла. Она приподнялась на локте и смотрела на флакон с тем выражением, с которым смотрят на что-то незнакомое — без страха, с осторожным любопытством. — Элис передала, — сказал Джаспер. — Она нашла ведьму в Вермонте. Это — часть того, что та отдала. Белла медленно села на кровати. — Часть? — Остальное Элис оставила себе. — Он протянул флакон. — Это для тебя. Белла взяла его. Подержала в руках — и он видел, как она тоже почувствовала тепло. Чуть нахмурилась. — Зачем? — Элис написала, что ты поймёшь. — Элис могла бы приехать и объяснить сама, — сказала Белла ровно. Без злости — просто констатация. — Могла бы, — согласился Джаспер. — Но не приедет. — Нет. Белла смотрела на флакон. Крутила его в пальцах — медленно, задумчиво. — Она видела что-то, — сказала Белла. — Что-то, что заставляет её держаться в стороне. Она не трусит — она выбирает дистанцию намеренно. — Да, — сказал Джаспер. — Это её способ помогать. — Да. Белла помолчала. — Я не понимаю таких людей, — сказала она наконец. Тихо, без осуждения. — Которые помогают издалека. Я всегда думала, что помощь — это когда ты рядом. Когда тебя можно потрогать. — Пауза. — Но, наверное, это тоже что-то. — Это всё, что она умеет сейчас, — сказал Джаспер. Белла кивнула. Снова посмотрела на флакон. — Это от Аарона, — сказала она вдруг. Джаспер не ответил. Но и не возразил. — Я не знаю как, — продолжила она медленно. — Но это от него. Я чувствую. — Она чуть сжала флакон в ладони. — Это его работа. Или его знание. Что-то, что он оставил — намеренно, заранее. Зная, что оно дойдёт. — Он планировал всё очень долго, — сказал Джаспер. — Да. — Что-то в её голосе изменилось — стало тяжелее. Не горе, не злость. Что-то среднее. — Это неудобное чувство — знать, что тебя включили в чей-то план раньше, чем ты вообще появился. — Знакомое, — негромко сказал Джаспер. Она посмотрела на него. — Ты тоже был частью чьего-то плана. — Мария не скрывала этого, — ответил он. — Это было почти честно с её стороны. — Почти. — Почти. Белла опустила взгляд на флакон. Долго молчала — и Джаспер не торопил её. Он сидел на подоконнике и ждал, и думал о том, что умение ждать — одна из немногих вещей, которым бессмертие учит по-настоящему хорошо. — Что будет, если я это выпью? — спросила она наконец. — Не знаю точно, — честно ответил Джаспер. — Элис написала — ты увидишь что-то. Воспоминания. Не свои. — Его? — Или её. — Пауза. — Или и то, и другое. Белла смотрела на флакон ещё секунду. — Мне страшно, — сказала она. Просто, без украшений. Так же, как раньше сказала мне сложно. — Я знаю, — сказал Джаспер. — Ты останешься? — Да. Она кивнула. Медленно, один раз. Потом открыла флакон — аккуратно, как открывают что-то, что нельзя пролить — и посмотрела на Джаспера последний раз перед тем, как поднести его к губам. В её взгляде не было просьбы. Только то, что он уже научился в ней различать — осознанное принятие. Выбор, сделанный без иллюзий. Она выпила. Закрыла глаза. Джаспер слез с подоконника и сел рядом с ней на кровать — достаточно близко, чтобы она могла это почувствовать. Достаточно далеко, чтобы не давить. Он ждал. Дождь за окном продолжал идти — ровный, форкский, привычный. В доме было тихо. Где-то внизу тикали часы Чарли. Белла дышала — ровно, глубоко, почти как во сне. Но не спала. Джаспер смотрел на её лицо и думал о том, что Элис, где бы она сейчас ни была — в Вермонте, или уже в пути, или где-то совсем в другом месте — видит этот момент. Видит их обоих в этой маленькой комнате, в этом маленьком городе, под этим бесконечным дождём. И выбирает не приходить. Он не злился на неё за это. Почти. Но думал о том, что дистанция — даже намеренная, даже правильная — это всё равно расстояние. И что некоторые вещи нельзя сделать издалека. Как бы хорошо ты ни умел видеть вперёд. Белла вдруг напряглась — едва заметно, как человек, которого что-то застало врасплох даже во сне. Брови чуть сдвинулись. Пальцы сжались на одеяле. Джаспер положил руку рядом с её рукой — не поверх, просто рядом. Так, чтобы она могла почувствовать, что он здесь. Если понадобится. — Я здесь, — сказал он тихо. Она не ответила. Но пальцы разжались.