Это был не первый разговор

– Но… почему? – тихо спрашивает Гюстав растрескавшимися интонациями человека, уставшего удивляться. Маэль терпеливо отвечает, говоря чуть дольше, чем кажется необходимым.

***

Это был не первый их разговор. И даже не десятый. С того момента, как Гюстав судорожно вдохнул своими продырявленными лёгкими – …нет. Целыми, Гюстав. На теле нет даже царапин, не то что сквозных дыр. Воздух не пахнет влагой, йодом и железом с медью; он сухой, с привкусом чего-то неуловимо сладковатого и завесью бумажной пыли. Здесь не слышно рёва прибоя и звона бесконечно перемигивающихся ламп – на самом деле, здесь вообще нет примечательных звуков. – с того самого момента, когда Гюставу удалось кое-как унять бешено колотящееся сердце, таких разговоров было много. Они шокировали и ужасали. Они вселяли надежду на будущее. Они переворачивали всю картину - ха! - мира с ног на голову, а потом и вовсе роняли её плашмя. Каждый раз Гюстав говорил себе, что удивляться уже нечему, но каждая новая тема в разговорах сотрясала очередной пласт внутри него, выворачивая наизнанку что-то ещё, прежде нетронутое. Неизменным было только то, что все эти разговоры были долгими и происходили в знакомой и одновременно чужой библиотеке того странного особняка. Они, как правило, держались какой-то одной темы, позволяя себе максимум пару ответвлений в сторону. Маэль не мешала Гюставу спрашивать, но отвечала не всегда и не сразу. И, конечно, заканчивались эти разговоры всегда одинаково – объятиями или ласковыми прикосновениями и хрустальной тишиной.

***

Гюстав узнал о «победе» и победе экспедиции 33. Об убийстве-изгнании Художницы и том, к чему это привело. Узнал о природе Гоммажа. О том, как был стёрт каждый человек в этом мире и том, чем этот самый мир является на самом деле. Узнал о том, кем были Куратор и Ренуар. Узнал про Алину, Клеа и Версо… честно пытался понять и смириться с концептом Алисии-Маэль, и это было почему-то на порядок сложнее, чем принять существование в прошлом Алисии и Маэль в одном пространстве и времени. О семье Дессандре из обоих миров Гюстав в целом узнал слишком много. Существенно больше, чем способен был воспринять даже за несколько разговоров. И больше, чем хотел бы, если уж на то пошло. Особенно когда речь заходила о смерти Гюстава. Маэль не стала развивать эту тему, хотя и сказала, что им нужно будет обсудить… то, что произошло на Утесах Каменной Волны. Она лишь попросила его подождать, давая отсрочку – то ли ему, то ли себе. Вместо этого Маэль заговорила о Реставрации: о том, что попробует – нет, сможет! – всех вернуть, как вернула его. О том, что больше не будет ни мрачной, устрашающей фигуры Художницы, ни монумента с числами на горизонте. Но всегда будет та, кто хранит и оберегает этот мир и полотно, о чём вскоре возвращенным людям будет совершенно необязательно знать. Гюстав, уловив под слоями усталости от пережитого и боли давно знакомый заряд воодушевлённой энергии и кипучего рвения, лишь улыбался и не поддразнивал за еле различимые интонации фанатичной убеждённости и лёгкий налёт пафоса в словах. Почему бы, собственно, и нет.

***

Как бы Гюстав не пытался этого избежать – отшучиваясь или цепляясь за любые другие темы, – разговор о его смерти всё-таки состоялся. – Это важно для меня, – говорит Маэль, и Гюстав удивляется тяжести, которая обрушивается на него из-за этих слов. Суммарный вес искренне изложенного факта, наполненного болью голоса, напряжённого взгляда и отблеска непрожитой травмы в каждом её движении. Он хочет как-то помочь Маэль: сгладить острые углы сведённых, будто судорогой, плеч и стереть свинцовую мрачность из её взгляда. Он мягко подхватывает своими руками её дрожащие, чуть перепачканные золотой патиной ладони и выдавливает на лицо одобряющую улыбку… которую грубо смазывает в уродливое пятно бескомпромиссная сила другой причины поговорить о его смерти: - И тебе нужно пройти через это не в темноте собственной комнаты, проснувшись от кошмара. Маэль напоминает Гюставу о том, что произошло на Утёсах, говоря собранными интонациями и отстраненными словами. Полной противоположностью этой показной сдержанности служит то, как она позволяет ему ломаться в её руках от почти первобытного ужаса и неконтролируемых эмоций. И то, как сама цепляется за него в эти моменты, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Когда Гюстав с тем или иным успехом умудряется собрать некое подобие себя из распавшихся частей, она рассказывает о том, как это на них повлияло. О том, что произошло дальше. О том, как где-то в мире осталось захоронение с его протезом вместо символического надгробия. Гюстав с лёгким недоумением косится на левую руку, не совсем понимает, о чём речь. Протез на его руке сидит как влитой; даже небольшая вмятина с внешней стороны – ведь надо было додуматься парировать удар Портье конечностью – всё ещё на месте. Он хочет спросить – слова почти слетают с языка, – но к собственному удивлению так и не спрашивает. – Версо. Он… Ах, да. Версо. Сложная фигура, окутанная зыбкой завесой. Человек, про которого Гюстав понимает тем меньше, чем больше Маэль о нём говорит. – Тебе нужно понять. Её брат – там, вне Холста… хотя, вроде бы, и здесь тоже, но не совсем. Человек, буквально вложивший в создание их мира часть своей души, и главная причина, по которой они все в разное время получили шанс как существовать, так и быть стёртыми из этого существования. Бессмертный в их мире – и трагически умерший по другую сторону. Тот, кто присоединился к экспедиции, когда Гюстав… уже не мог. Заменивший его. И, судя по краткой выдержке фактов, довольно успешно. – Ты должен понять, - говорит Маэль, не отрывая внимательного взгляда от его лица. И где-то внутри у Гюстава зашевелился вязкий ком чего-то слишком живого и очень противоестественного. Версо знал, что представляет собой их мир и кем он сам является. Знал, что произойдёт, если уничтожить Художницу. И, не смотря на это, всё равно помогал экспедиции на каждом шагу. Манипулировавший словами и намерениями. Не столько ложью, сколько увиливанием, недомолвками и введением в заблуждение. В постепенно проявляющемся образе Гюстав видит всё, что всегда вызывало неприязнь и отторжение – и при этом странным образом не чувствует ничего похожего на эти эмоции сейчас. Возможно виной тому шок. Или печать безграничной усталости на лице Маэль. Или непримиримая борьба грусти и убеждённости в её взгляде. Или тот самый живой ком у Гюстава внутри, по ощущениям проедающий себе выход наружу. – Но… почему? – тихо спрашивает Гюстав растрескавшимися интонациями человека, бесконечно уставшего удивляться, но по старой привычке продолжающего пытаться рассмотреть в большей картине незначительные детали. Он не понимает, почему Маэль говорит с ним о своём – не своём – всё равно брате сейчас. И почему Версо в целом так поступил. Почему выбрал такие методы и такую линию поведения – не понимает тоже. Хотя нет. Желание защитить и спасти близкого Гюстав понимает как никто другой. Алина – Художница – дала жизнь и этому Версо, и тому, что был жив когда-то вне Холста. Но цели и средства… Маэль отвечает терпеливо, говоря существенно дольше, чем кажется необходимым. Она то возвращается к самому началу, то почти молниеносно перескакивает к последнему Гоммажу и битве после него. Упоминает одну затронутую тему за другой – и любой вопрос, рождающийся в голове Гюстава, тут же умирает, будто пронзённый ударом. То, как она говорит о Версо, напоминает Гюставу, как Софи сшивала наряды из, казалось бы, несовместимых отрезков ткани. Иголка с ниткой проходит через всё полотно и закручивается сложными узлами на изнанке. Всё, что они обсуждали – о чём Маэль ему рассказывала, - наконец-то сливается в разноцветное полотно, и Гюставу становится дурно до пятен перед глазами. Особенно когда он начинает замечать, какими осторожными и обтекаемыми стали формулировки. Версо не «преследовал нас и наблюдал», а «старался незаметно держаться рядом и расчищал путь». «Мы тогда не знали всего, что знал он» вместо «он недоговаривал и почти что врал». Не «он помог уничтожить этот мир», а «Версо видел только такой путь вытолкнуть maman из Холста». Вместо «он дал тебе умереть»… – Что? – Гюстав давится воздухом; вопрос вырывается булькающим хрипом. – Он не стал вмешиваться. Там, на Утёсах, - Маэль повторяет как можно мягче. – Версо ведь присматривал за нами. Убирал с пути тех невронов, с которыми мы тогда не смогли бы справиться. Но старался не показываться на глаза. Но ты же помнишь, Лампмастер… так что он наблюдал, - Гюстав не замечает, как начинает дышать слишком часто, а мягкий голос Маэль в сочетании с её настороженным взглядом ничуть не помогают успокоиться. Гюставу хочется вскочить на ноги и навернуть несколько кругов по библиотеке, просто чтобы сбросить нервную энергию. Хочется открыть или разбить огромное окно в комнате и проораться во все лёгкие в небо, но он не уверен, что за этими мутными серыми стеклами на самом деле есть небо. Ладони Маэль, лежащие на его предплечьях, немного заземляют и удерживают на месте – без какой-либо силы. Его должно бы нервно трясти, почти до погремушечного стука костей в теле, но Гюстав лишь видит перед глазами разноцветные пятна нового – наспех сшитого – полотна мира и чувствует склизкое копошение чего-то живого внутри. Не ненависть, не злость и не обиду – только растерянность и непонимание. И он правда этого не понимает. В Люмьере, где календарь вёлся от прошлого Гоммажа к следующему, человеческая жизнь ценилась превыше собственного удобства. Не было «чужой» беды, не существовало «не своих» проблем. Вовлеченность в жизни других была настолько высока, что порой даже раздражала. Наверное, из-за этого они оказались совершенно не готовы дать вразумительный отпор, когда первым, кто напал на экспедицию 33 на Континенте, оказался человек. – Почему? – спрашивает он внезапно осипшим голосом, пытаясь отогнать от себя ощущение, будто на его теле снова вскрываются раны. – Я потом говорила с Версо, когда мы готовились к битве с papa. Он… - Маэль сглатывает и Гюставу кажется, что он почти слышит, как в её голове вращаются шестеренки. – Версо признался, что сделал такой выбор. Но, думаю, он… не был честен в первую очередь с собой, - она вздыхает и проводит своими ладонями по рукам Гюстава в успокаивающем движении вверх-вниз, как будто пытается согреть. – Версо знал, кто я такая, когда я сама забыла это. И, мне кажется, он пытался порвать мои самые сильные связи с этим миром. Чтобы я вспомнила. Чтобы помогла. Чтобы не потерялась как maman. Цели и средства. В голове Гюстава бешено мечутся вопросы. Была ли так важна его смерть? Был ли другой путь? Было ли это легко для Версо – просто отвернуться и дать кому-то умереть? Поступил бы он так, если бы участники экспедиции к тому моменту были для него не просто объектами пристального наблюдения? Если бы Гюстав был хоть кем-то другим – коллегой по экспедиции, товарищем по несчастью, другом? Смог бы сам Гюстав сделать подобный выбор? Такое ощущение, будто эти вопросы он произнёс вслух – или они отпечатались у него на лице… или Маэль просто слишком хорошо его знает. Она смотрит на него с бесконечным сочувствием, мягко обхватывает его лицо ладонями и поворачивает так, чтобы он смотрел ей прямо в глаза. – Тебе нужно понять. Он слишком долго был один. Ещё дольше – прожил в горе и сожалениях, - прокрытые сухой краской пальцы мягко проходятся по его щекам и нижней челюсти, приглаживая небрежную небритость. - Он жил в этом мире ещё до Разлома, был там, когда мир раскололся. Был участником экспедиции «Зеро». Прожил всё, что было тогда, и всё то, что произошло после. Это… много. – Это много, - медленно кивает Гюстав, закрывая глаза и делая глубокий вдох. Он молчит несколько минут, так и не открывая глаз, пытаясь разобраться в своём состоянии и мыслях. Растерянность и непонимание – есть. Неприятный, шевелящийся ком где-то в животе – есть. А ощущение вновь вскрывающихся ран на груди, боль и ужас от осознания того, что он умер – утихли, вытесненные слабостью и внезапной бесконечной усталостью. – Я… Мне… - он сглатывает вязкую слюну, пытаясь сказать хоть что-то. Он почти физически ощущает: ему нужно что-то сказать. – Мне нужно время… чтобы осознать. Всё это, - он неловко взмахивает рукой в неопределённом жесте. Гюстав открывает глаза и смотрит на Маэль – как раз вовремя, чтобы заметить, как из её взгляда уходит часть свинцовой тяжести, а на губах расцветает почти счастливая улыбка. – Конечно! Она слегка тянет Гюстава на себя, заставляя чуть ли не пополам сложиться на небольшом диванчике, чтобы оставить на его лбу тёплый, целомудренный поцелуй. Маэль ещё раз нежно проводит ладонями по его лицу, обводя большими пальцами скулы, после чего резво толкает его плечо – будто в игре в салочки. Сердце Гюстава ухает куда-то вниз, но за этим не следует волны горячих иголочек, пробегающих по всему телу и побуждающих к защите или атаке. Наоборот – он полностью отдаётся во власть бессилия, падая на неожиданно мягкую спинку дивана. Держать глаза открытыми становится решительно невозможно. – Тебе лучше пока отдохнуть, - говорит Маэль, поднимаясь на ноги, и отзеркаливает его усталость тяжелым вздохом. – Реставрация почти завершена, но многое ещё только предстоит сделать. – Я хотел бы тебе помочь, - предлагает Гюстав, отчаянно сражаясь, но решительно проигрывая борьбу за право открыть глаза и оставаться в сознании. Радостный смех Маэль звенит вокруг Гюстава мягким хрусталём, и он не может не улыбнуться сквозь сон в ответ. – О, не переживай, старик, - поддразнивает она и Гюстав чувствует, как маленькие пальцы зарываются в его буйную шевелюру. – Когда всё вернётся на круги своя, ты ещё успеешь устать от работы. Думаю, уже скоро хорошего инженера с руками будут отрывать, - Маэль тихо хихикает, передвигая его голову так, что спинка дивана практически не чувствуется под шеей. - Будешь вспоминать или придумывать, как чинить авто, восстанавливать и поднимать в воздух дирижабли... О! И ты обязательно запустишь хотя бы одно колесо с теми смешными кабинками! Голос Маэль доносится до него как шум прибоя, но в воздухе не пахнет влагой, йодом и медным железом, только сухой бумажной пылью и маслом. Гюстав, ещё секунду назад хотевший что-то глупое возразить о механиках и инженерах, отбрасывает эту идею, как и свои попытки открыть глаза. Ему спокойно. Сонно. Тепло. Как будто он не в библиотеке странного особняка разлёгся на небольшом диванчике, а растянулся на кровати в своей захламленной комнате, укрытый тяжелым набивным одеялом, каких он уже лет десять не держал в руках. Он уже почти уходит во тьму сна – спокойную и приветливую, – когда склизкий противоестественный живой ком в животе зашевелился снова, на этот раз буквально взорвавшись. Но теперь – эмоциями и ощущениями. Запоздало по всему телу пробежала волна адреналина. Запоздало Гюстав содрогнулся от боли. Запоздало осознал, сколько всего он не спросил. Сколько он упустил в рассказах Маэль. Почему его ни разу не интересовало, сколько времени прошло? Почему он не может вспомнить ничего, кроме этих разговоров? Гюстав знает эту библиотеку в мельчайших деталях, но не помнит, как сюда попал – и не помнит, чтобы он когда-либо покидал комнату. Гюстав не помнит, чтобы ел или пил, как и не помнит, когда в последний раз испытывал чувство голода. Он не помнит, чтобы вообще видел кого-нибудь, кроме Маэль. Он знает, что первыми она вернула Люнэ и Сиэль, сумев перехватить их суть – их изначальную хрому – ещё в Люмьере. Они обе остались с Маэль до самого конца, но он ни разу их не видел после… после… как давно?.. …воздух пахнет не влагой, йодом и железом с медью, а маслом и ацетоном. Здесь не слышно рёва прибоя и звона бесконечно перемигивающихся ламп; в кромешной тьме не видно вообще ничего, и Гюстав не может успокоить бешено стучащее сердце… Почему Маэль так и не рассказала, что ей ответил Версо? Когда он «не был честен в первую очередь с собой». Почему он ещё даже не встретился с Версо, но должен его понять? Почему этот разговор – не между двумя взрослыми мужчинами, простой и откровенный, а пересказ со слов Маэль, основанный на её догадках и отношении к ним обоим? Это был не первый их разговор. И даже не десятый. Почему он помнит так много рассказанных ему фактов, но так мало своих эмоций – почти ничего, кроме ужаса, усталости, растерянности и… желания помочь? Почему он даже не пытался задавать те вопросы, которые проносились в его голове, а то немногочисленное, что он всё-таки спросил, вырывалось почти против воли? Поче…

***

– Но… почему? – тихо спрашивает Гюстав интонациями человека, бесконечно уставшего удивляться, но пытающегося рассмотреть картину целиком. Он не понимает, почему Маэль говорит с ним о своём брате сейчас. И почему… Маэль терпеливо отвечает, говоря существенно дольше, чем кажется необходимым.