Феникс

      В тот день небо над Мустафу мутнело. Словно покрывалось слоем пыли. Кто-то пытался смыть грязь. Странные разводы, как от пролитого бензина. День, как и сама жизнь Изуку Мидории, — серый, заурядный и лишенный надежды.       Все началось с чужих геройств. На экране телефона, который он лихорадочно держал в руках, шла прямая трансляция: Гигантский противник в центре города, клубы дыма, сыплющийся бетон, деревья, разлетающиеся в щепки. Его пальцы инстинктивно сжались в пустом кармане куртки, будто пытаясь схватить несуществующую ручку. Мозг, вопреки воле, уже анализировал: «...Древесный Камуи... Леди Гора...» Это был рефлекс. Привычка. Его единственный способ прикоснуться к миру, дверь в который для него была не просто закрыта — её будто замуровали на его глазах.       Просто поставили перед фактом: ты другой, ты не можешь быть героем.       Утром Каччан сжег его тринадцатую тетрадь про героев. Прямо на школьном дворе, на глазах у хихикающих одноклассников.       — Мечтать не вредно, Деку, — сказал он, и в его голосе не было даже обычной злобы. Была усталая, почти скучающая констатация факта. — Вредно — не знать своего места. Ты — ноль. Навсегда.       Изуку не стал подбирать пепел. Он просто смотрел, как ветер уносит черные хлопья в сторону забора. Внутри не было ни ярости, ни даже привычной горечи. Была пустота. Та самая, что остается после того, как ты понял, что упрямство — это не доблесть, а патология. Последняя искра «а что, если» догорала где-то глубоко, оставляя после себя холодный пепел.       Он выбрал самый длинный путь домой. Не из-за страха встретить Каччана — тот уже давно ушел вперед со своей шайкой прихвостней. Просто идти было некуда. Школа — ад. Дом — комната, увешанная плакатами с улыбающимися героями, которые теперь казались издевательским фарсом. Он шел по задворкам, мимо мусорных контейнеров и глухих стен, где не было витрин с фигурками Всемогущего и не доносились ободряющие крики с тренировочных площадок. Здесь тихо. Здесь всё по-настоящему.       Именно из вентиляционной решетки у стены забегаловки «это» и выплыло.       Сначала он подумал, что это просто лужа, странно переливающаяся в тусклом свете. Но лужa двинулась. Медленно, неспешно, будто только что проснувшись. Она поднялась, набухла, приняла форму бесформенной глыбы с двумя жёлтыми, тусклыми точками там, где должны быть глаза.       Изуку замер. Мозг, отточенный годами анализа, выдал холодный, четкий вердикт за долю секунды: «Враждебное существо. Аморфное, вероятно на водной основе. Угроза гражданскому населению. Слабость — дегидратация или резкий перепад температур. Дистанция — менее пяти метров. Реакция героев — неизвестна. Вероятность выживания — нулевая».       Он должен бежать. Кричать. Спрятаться. Его ноги, подлые предатели, застыли, хотя должны были спасти его. Унести подальше от опасности.       Он просто стоял. Смотрел на эту ползущую грязь. И в его голове, поверх паники, возникла другая, абсурдная мысль: «Интересно… Если я исчезну здесь, в этой грязной дыре, кто-нибудь вообще заметит? Мама? Учителя? Каччан? Или моё место просто останется пустым, как страница в сожженной тетради?»       Злодей, будто уловив его безволие, набросился. Не яростно, а почти лениво. Тяжелая, холодная масса ударила его в грудь, сбила с ног. Спина больно ударилась об асфальт. А потом грязь накрыла его с головой.       Мир сжался до плотной, вонючей, леденящей темноты.       Он вдохнул рефлекторно, и жижа хлынула в легкие. Она была густой, едкой, с привкусом ржавых труб и разложения. Паника, наконец, настигла его — дикая, слепая, рвущая изнутри. Он забился, судорожно дергая руками и ногами, но его движения утопали в вязкой массе без всякого эффекта. Грязь обволакивала, сжимала. Он услышал, как хрустнуло его ребро.       Звуки внешнего мира — далекий гул машин, чей-то смех — угасли, заглушенные бульканьем в его собственных ушах и хлюпаньем субстанции, сжимавшей его, бьющегося в агонии. Боль из острой превратилась в тупое, всепоглощающее давление. Давление, ломающее кости. Давление, выдавливающее последние пузырьки воздуха из разорванных альвеол.       Его тело сдавалось. Борьба становилась всё слабее. Мысли, эти верные слуги разума, начали рассыпаться, как ветхие страницы его сожжённых тетрадей.

Мама… прости… за посуду… Не помыл...

Так холодно…

Я… не хотел…

Мама… прости… я…

Темно… как тогда… в шкафчике…

Каччан…

      Внезапно, сквозь толщу грязи и нарастающий гул в ушах, он услышал звук. Оглушительный хлопок, как от разрыва воздушного барьера. И крик. Голос, который он узнал бы из миллионов.       — ОТПУСТИ ЕГО!!!       Всемогущий.       Сквозь сужающуюся щель между сжимающейся массой Изуку увидел вспышку синего света в конце переулка. Молнией, слишком быстрой для человеческого глаза, но для его угасающего сознания растянувшейся в вечность. Он увидел белокурую гриву, искаженное яростью и ужасом лицо своего кумира. Увидел, как та рука, которая могла одним ударом изменить погоду, протягивается к нему.       Она была так близко. И так бесконечно далеко.       Расстояние в пятнадцать метров оказалось целой жизнью. Жизнью, которой у него не было.       Изуку понял. Понял всё. Герой пришел. Но он пришел слишком поздно. Не из-за скорости. А из-за простой, нелепой случайности судьбы. Из-за того, что Изуку Мидория, по воле вселенной, оказался не в том месте и не в то время. Или, может, как раз в том самом, где и должен был оказаться ноль.       Последним усилием он попытался что-то сказать. Возможно, «спасибо за то, что пытался». Или «скажите маме…». Но вместо слов из его горла вырвался лишь немой, кровавый пузырь.       Веки стали тяжелыми, как свинцовые ставни. Холод пополз от конечностей к сердцу, неся с собой невыразимое облегчение. Боль стихала. Сознание гасло.       И прямо перед тем, как тьма поглотила его окончательно, в самой глубине, там, где по всем законам логики и медицины уже не должно было оставаться ничего, кроме угасающих нейронов, вспыхнул свет.       Не синяя вспышка Калифорнийского Удара. Не свет тоннеля из загробных рассказов. Это был внутренний свет. Ослепительно-белый, режущий, яростный. Он рвался наружу из самой сердцевины его существа, из той самой пустоты, где должна была бы быть причуда. Он горел, не согревая, а испепеляя последние остатки страха и сожаления.       И сквозь рассыпающуюся ткань памяти — голое, обнажённое знание, вбитое в него, как гвоздь:

«У такого, как ты, нет будущего. Ты просто ничто».

      Разум, тот самый, что всегда искал решение, схватился за это. За последний известный факт. Он начал судорожно строить умозаключение, пытаясь укрыться в привычной клетке логики:

      Да… Ничто… Нет будущего…

      И довёл до конца, до жёсткой, железобетонной точки:

…Ведь я умру. Сейчас. Здесь. Это конец. Всё.

      Это была последняя мысль Изуку Мидории как умирающего человека. Мысль, на которой он поставил точку. Разрыв с миром был оформлен, подписан и скреплён печатью отчаяния. Разомлевший от нехватки кислорода мозг начал гаснуть. Он принял смерть.       Но в тот самый миг, когда разум капитулировал, когда сердце сделало последний, хлюпающий толчок и затихло — заговорило что-то другое.       Не мозг. Не сердце. То, что пряталось глубже нервных синапсов и мышечных волокон. То, что он в отчаянии называл «душой», а учёные — «подсознанием» или «квантовой самостью». Оно не мыслило словами. Оно знало.       И это знание прорвалось сквозь пелену угасания — не мыслью, а вспышкой.       Ослепительно-белый свет, рвущийся не извне, а из самой пустоты, которую только что констатировал его разум. Он был яростным, безжалостным отрицанием. Отрицанием самой идеи конца.       Разум, цепляясь за последние обрывки, попытался этому сопротивляться. Он метался в панике:

Нет! Не может быть! Это противоречит… всему! Ты умер! Должен умереть! На то есть правила!

      Но «оно» — душа, ядро, искра — уже горело. Оно уже пережило смерть. Оно уже было по ту сторону. И оттуда, из этого нового, невыразимого состояния, на угасающий шепот разума пришёл ответ. Не словами. Чистым, безличным пониманием, которое отпечаталось в тонущем сознании, как клеймо:

ТЫ ОШИБАЕШЬСЯ.

У ТЕБЯ НЕТ БУДУЩЕГО. ПОТОМУ ЧТО БУДУЩЕЕ — ЭТО ПРОЕКЦИЯ ВРЕМЕНИ.

У ТЕБЯ ЕСТЬ ТОЛЬКО СЕЙЧАС. ЭТОТ МИГ. ЭТА СМЕРТЬ. ЭТОТ СВЕТ.

И ЭТОТ МИГ НЕ ЗАКОНЧИТСЯ. ОН ПРОСТО… СМЕНИТСЯ. ДРУГИМ. И ЕЩЁ ОДНИМ. И ЕЩЁ.

БУДУЩЕЕ КОГДА-НИБУДЬ ЗАКОНЧИТСЯ. А ЭТО — НЕТ. ЭТО НЕ ЖИЗНЬ. ЭТО — СОСТОЯНИЕ. ФОН. ВЕЧНОСТЬ.

      Это не было утешением. Это был приговор, страшнее любой смерти. Приговор к бесконечному существованию.       Разум, сражённый наповал, издал последний, беззвучный вопль отчаяния и рухнул в небытие. Но «оно» — горело. Сильнее. Ярче. Уже не привязанное к телу, к имени, к истории.       Последним смутным чувством (не мыслью!) того, что когда-то было Изуку Мидорией, стало осознание парадокса:       Тело умирает. Разум пытается смириться. А душа… душа — только сейчас по-настоящему рождается. И её первое дыхание — это пламя.       И в этом пламени, в самой его сердцевине, сложилось простое, ужасающее определение для того, что началось:       Первое сгорание. Первое из бесчисленных.       И тогда белизна поглотила всё. Переулок, боль, понятие «я». Но не само осознание. Оно осталось. Лишённое формы, имени и цели. Чистое, голое внимание, жаждущее нового объекта.

Была вспышка.

Тишина.

Пустота, жаждущая наполниться хоть чем-то — хоть адом, хоть раем, лишь бы это было чем-то.

Начало.