Диагноз: Северус

      Вы когда-нибудь замечали, как одно неловкое слово может превратить обычный вечер в нечто сюрреалистическое? Нет? Что ж, тогда вам крупно повезло. А нашему трио — не очень. Гостиная Гриффиндора напоминала поле брани после особенно неудачной битвы. Не в буквальном смысле, конечно, но уровень всеобщего морального опустошения был сравним с последствиями нашествия пикси. Виной всему был, как всегда, последний урок Защиты от Тёмных Искусств. Рон Уизли — рыжеволосый эпицентр бури — метался по ковру, оставляя на нём выжженные следы чистой ярости.       — «Ваши умозаключения, мистер Уизли, обладают структурой и глубиной мыльного пузыря!» — цитировал он голосом, в котором дрожали и обида, и какое-то нездоровое восхищение. — Гарри, ты слышал? МЫЛЬНОГО ПУЗЫРЯ! Он что, словарь оскорблений на ночь читает? Гарри Поттер, наше всё и главная мишень для колкостей профессора, мрачно жевал мятную лягушку. Кажется, он уже дошёл до этапа принятия.       — Слышал, — пробурчал он. — Меня он удостоил сравнения с гиппогрифом, который пытается решить головоломку. Сказал, что выражение моего лица «одинаково беспомощно и многообещающе». Я до сих пор не решил, оскорбление это или нет.       — Это высший пилотаж! — воскликнул Рон, размахивая руками так, что чуть не сбил вазу. — Он сказал, что мой мозг, цитата, «представляет для общества большую угрозу, чем испорченный пудинг, ибо пудингом, по крайней мере, нельзя заразить окружающих своей умственной немощью»! Это гениально! Это же надо так ненавидеть!       — Возможно, он сочиняет их по ночам, — мрачно пошутил Гарри. — Вместо сна. «Так, завтра Уизли. Мыльный пузырь уже был… Пожалуй, сравню его мозг с… с испорченным пудингом! Да! Пудинг — это сильно. Социально опасно. Записываю». Рон застонал и повалился на диван рядом с другом.       — И самый ужас, что ты не можешь даже возразить! — продолжил Гарри, оживляясь. — Он строит эти фразы так, что чувствуешь себя не просто глупо, а… архитектурно глупо. Снейп не говорит «ты глуп». Снейп говорит: «Ваша познавательная, мыслительная, рациональная сфера...»       — И голос! — воскликнул Рон. — Этот сиропообразный, ядовитый шёпот!       — И эти брезгливые паузы! — подхватил Гарри, уже почти весело. — Снейп делает паузу, чтобы ты сам осознал всю глубину своего идиотизма! Это же чистой воды садизм!       — Настоящий, профессиональный психопат! — заключил Рон с мрачным удовлетворением. — Снейп — это… Ты, читатель, наверное, ждёшь, что сейчас в диалог ворвётся третий голос — звонкий, яростный и полный праведного гнева. Голос Гермионы Грейнджер, которая обычно в таких случаях цитирует «Права учащегося» и грозит жалобой. Так вот, забудь. Гермиона, сидевшая в своём любимом кресле с книгой «Непростительные проклятия: этика против эффективности», до сих пор не проронила ни слова. Она просто переворачивала страницы с таким равномерным щелчком, что это начинало действовать на нервы.       — Гермиона, ну скажи! — взмолился Рон, повернувшись к ней. — Он же сегодня перешёл все границы! Даже по Снейповским меркам! Гермиона ненадолго подняла на них глаза.       — Он был… чрезмерно резок, — произнесла она философски и вернулась в книгу.        — Чрезмерно резок?! — взревел Рон. Испорченный пудинг — это «чрезмерно резок»?! Если бы у меня был портрет Снейпа, я бы плюнул на него. Мерлин, как же он меня достал! Чувствую, щас из камина вылезет.       — Не вылезет, — сухо заметил Гарри. — У Снейпа, я уверен, есть дела поважнее, чем материализовываться по вызову твоего нытья. У него, наверное, график: с девяти до пяти — тирания, с пяти до семи — составление новых ядовитых метафор, с семи до девяти —…       — Его зовут Северус. Тишина упала в комнату так внезапно, что даже потрескивание поленьев в камине, казалось, на секунду стихло. Она сказала это тихо, чётко и с такой… такой нежностью в голосе, какая обычно сопровождала слова «котёнок» или «тёплый пирог». Гарри, как раз тянувшийся в тот момент к столу за новой лягушкой, так и застыл в этой позе. Рон замер с открытым ртом с выражением лица человека, которого только что хлопнули рыбой по затылку.       — Прости… что? — выдавил наконец Рон, звуча как заведённая граммофонная запись с дефектом. Потом медленно повернул голову к Гарри, глаза его были круглыми, как золотые галеоны. — Она… она только что… — он беззвучно пошевелил губами. Гермиона не смотрела на них. Она смотрела в пламя камина, и её щёки горели таким ярким румянцем, что могли бы осветить темницу Азкабана.       А теперь, читатель, давай не будем мешать Рону проходить через все пять стадий принятия, и посмотрим на Гарри. Видишь, как его лицо из выражения шока и ужаса плавно переходит в «ах вот оно что, ну тогда понятно»? Посмотри, как он смотрит на Гермиону и видит не смущённую подругу, а агента, провалившегося на самом простом задании, и как в глазах этого агента висит немой панический крик:       «Ради-Мерлина-заткни-его-пожалуйста.»       — Ладно, — наконец хрипло сказал Гарри, откашлявшись. Он ткнул пальцем в сторону Рона, который, кажется, уже приближался к стадии «Торг». — Он… перегнул палку с пудингом. Это факт. Но… — он тщательно подбирал слова, чувствуя, что ступает по минному полю, засыпанному лепестками роз, — …профессор, видимо, был не в духе. Война. Напряжение. Всё такое.       — Северус?! Звучит как название редкой болезни! «У пациента диагностирован северус в запущенной стадии, прогноз неутешительный». Или как сорт яда! «Капля северуса парализует жертву и вызывает непреодолимое желание переписать конспект»!       — Ну, — Гарри развёл руками, изображая философа на прогулке. — Технически-то имя у него есть. Мы просто… им не пользуемся.       — Гермиона, видимо, пользуется. Гермиона, ты в порядке? Он тебе ничего не подсыпал?       — Может, у неё просто слетела пружинка от избытка знаний, — невозмутимо предположил Гарри. — Перегрузка мозгов. Ты же сам говорил, он сегодня выжал из всех нас все соки. У неё, видимо, отключился фильтр «что можно говорить вслух». Он посмотрел на Гермиону, пытаясь оценить ситуацию. И, о чудо, это сработало! Плечи подруги постепенно расслаблялись, а в глазах появилась новая, слабая, неуверенная надежда.       — Да, — быстро сказала она, хватая спасательную соломинку. — Совершенно верно. Нервное истощение. Я даже не поняла, что сказала. Полная ерунда. Забудьте. Рон смотрел на них обоих с подозрением.       — Вы… вы же не сговорились? — спросил он . — Это какой-то розыгрыш? «Напугай Рона, заставив Гермиону говорить о Снейпе как о человеке»?       — Рон, да ладно тебе, — Гарри встал и потянулся. — Просто забудь. Все устали. Он сегодня всех достал, вот и всё. Пойдём, может, на кухне пирогов осталось. Рон ещё секунду колебался, потом махнул рукой.       — Ладно, ладно. Идём. Но если она завтра назовёт его «Северусиком», я пишу в Министерство.       С этого дня в жизни Гарри Поттера появилось новое, негласное правило. В присутствии Гермионы Грейнджер Снейп превращался в «Профессора Снейпа», «его» или, в крайнем случае, «преподавателя Защиты». И без креативных эпитетов. Гарри Поттер понимал, что коснулся чего-то, чего касаться не следовало, и хранил эту маленькую, абсурдную тайну невероятно ревностно. Потому что это была не тайна войны или магии. Это была тайна человечности. И хранить её было смешно, глупо и как-то по-особенному правильно.       А Рон так и не понял, почему Гарри вдруг стал таким политкорректным. Но решил, что, видимо, у его лучшего друга началась ранняя стадия благородного помешательства. Или его как-то особенно травмировала та фраза про пудинг.