Титул

— Да, Седьмой титул это невероятно. Сегодня вы заслуживаете, все, что только пожелаете. — Пожалуй. Хэмилтон смеётся, и молодой журналист отвечает ему тем же. Светлые волосы выбиваются из укладки, падают на лицо, практически касаясь блестящих, розоватых губ, и Льюис готов поставить свой титул на то, что это ебучая, сладкая помада. *** Действительно сладкая. Отдаёт чем-то не до конца ясным с примесью ванили, но Льюису глубоко плевать – мягкая, тонкая кожа быстро рвётся в нескольких местах, выбивая громкий, бесстыдный стон из своего обладателя, пока чужой язык, играясь и чуть отпрянув, собирает выступившие капли. Здесь бы можно было пошутить, но податливое тело в его руках слишком устраивает избалованное достатками эго, чтобы Хэмилтон оторвался толком хоть на секунду. Парень ведет бедрами, потираясь о его пах и достаточно явно указывая, что на долгую прелюдию не настроен, после чего резко отталкивается, уходя в спальню и махнув вслед призываем жестом. Сука, с каких пор среди журналистов такие шлюхи появились? Впрочем, Льюис не жалуется: приятно наслаждаться активностью партнёра. Ему все более чем нравится. Нико лежит на кровати уже без рубашки и даже не собирается двигаться, пока Хэмилтон снимает с себя официальный костюм. Наглый, довольный взгляд скользит по телу чемпиона одновременно с пробегающим по губам языком, буквально откидываясь в наслаждении. Росберг легко смеётся, мягко поднимаясь, и подходит первым, забрасывая руки на обнаженные плечи. Новый поцелуй ждать себя не заставляет, широкие ладони сжимают талию, поглаживая. Взгляды встречаются, замирая на местах соприкосновения их кожи, и Льюис натурально плывёт от красивой резкости этого контраста. Старые, давно зажившие татуировки вновь наполняется угольной чернотой, что усиливается на соседствующей бледности, и он вынужден признать, что это, сука, действительно горячо. — Вся скорость на треке вышла, Чемпион? Хорошо, что он узнал его имя. Настолько гордых в своём удовольствии людей хочется знать лично. Вдруг, выйдет случай повторить. В целом, дальше головой Льюис уже не думает. Они падают на кровать, постоянно меняясь ролями. В какой-то момент Хэмилтон даже оказывается сверху, растягивая податливое тело, что однако многого времени это не занимает. Готовился значит. Нико под ним нахально улыбается, отчего сдержать тяжёлый, отрывистый вздох в груди практически невозможно. У него были многие, и все же подобные суки – гордые и уверенные, знающие какую реакцию вызывают и наслаждающиеся этим так искренне и естественно – редкость. Росберг времени не теряет. Почувствовав мягкость и легкую заторможенность, целует и резко подрывается, чтобы уже через миг удобно скользить бёдрами близ чужого возбужденного члена, а ладонью прижимать запястья семикратного к постели. Он не фиксирует слишком сильно, оставляет светлые подушки под ними, но и развести руки не даёт. Льюис не вырывается. Замирает на месте, с горячим ожиданием наблюдает, как Росберг с почти что ненормальным наслаждением насаживается сверху, откидывает голову; как судорожно несколько раз дергается кадык, вместе с первыми, осторожными движениями. Он нежен и аккуратен. Нико не видит резона портить себе удовольствие ради чужого, а Хэмилтон, в принципе, его мнение разделяет. Постепенно все же каждый из них ускоряется. Нико отрывает ладонь от чужих рук, устраивая ее на влажном, раскинувшимся под ним торсе; пальцы уже подрагивают, но все же легко царапают, цепляют, пытаясь сохранить равновесие. Льюис откровенно наслаждается, сжимая ладонями светлую, ни разу не тронутую солнцем, кожу бедер; выпрямляется, занимает более выгодное положение и смотрит. Наблюдает, как рвано дёргается в коротких вдохах грудь – атлетичная, но все ж исчерченная более мягкими линиями, чем у него; как качается вслед за своим хозяином одинокая светлая прядь, выбившаяся из зачесанной назад основной копны; как податливо изменяет своё положение кожа, стоит ей столкнуться с малейшим давлением; как откровенно наслаждается Росберг своим превосходством, до дешевой пошлости буквально седлая его бёдра. И смотрит. Блять. Сладкую помаду можно смазать, ухмылку – стереть с лица, но ничего нельзя сделать с проклятыми светлыми глазами, которые смотрят довольно, сыто и неприкрыто, словно здесь, на Льюисе, рядом с ним, в отсутствии всех границ ему положено место, сравнимое поистине с королевским. — Лу… Голос срывается. Они доходят вместе. Вместе падают на кровать, прикидывают насколько далеко от них салфетки и насколько не хочется идти в душ, лежат так около получаса и все же засыпают. *** — Сбежать решил? — Росберг только проснулся, голос ещё хрипит, а натура уже язвит по поводу и без, как и положено утром, но все же мягко, по-доброму. — За кофе схожу. Тебе какой? — Хэмилтону, бесспорно, льстит такое внимание, но толстовку под голодный, полный недовольства взгляд, он все же надевает. — Я люблю кофе чёрный. Как мой мужчина.