Как ребёнок может стать монстром?

      Когда я был маленьким, отец читал мне книгу, которую я и сейчас очень хорошо помню. В ней рассказывалось о «плохом» ребёнке — типичном персонаже детских книг. Никто не корректировал его поведение на протяжении всей его жизни, и он вырос настоящим чудовищем. В детстве я не понимал, как можно было допустить такое с ребёнком: у него были любящие родители, друзья, стабильный дом и прекрасное образование. Кто бы мог подумать, что такой обеспеченный ребёнок окажется в такой ситуации? Потом, когда я вырос, я понял, как такое могло произойти. Потому что это случилось прямо у меня под носом.       Вот почему я пишу это. Возможно, вы знаете меня как автора «Спрятанной рыбки». Или, может быть, вы знаете меня по фильмам, над которыми я работал. Я снял немало фильмов. Однако то, что вы сейчас прочитаете, не похоже ни на одну из моих работ. Потому что эта история не выдумана — каждое её слово правдиво.       Это история о том, как я наблюдал за тем, как мой родной брат превращается в монстра. История начинается 9 декабря 1945 года. В тот день у моего покойного брата Алли диагностировали лейкемию.       Прежде всего, Алли не является главным героем этой истории. Он жил и умер идеальным ребёнком, и я очень уважаю его за это. Нет, наш главный герой — другой мой младший брат. Его зовут Холден.       Холден был старшим братом и лучшим другом Алли. Они буквально всё делали вместе — я никогда не видел их порознь. Они даже спали в одной комнате. Когда Холден был маленьким, он плакал, когда мама говорила ему, что он должен спать в своей комнате. Поэтому она поселила их вместе, и с тех пор они так и жили. Их любимым местом на свете был маленький пруд в нескольких минутах ходьбы от нашего дома, куда они ходили, чтобы покормить уток хлебом и нарвать одуванчиков для загадывания желаний. Холден был невероятно лёгким (он и сейчас такой, весит около 45 килограммов, когда намокнет), поэтому Алли нравилось брать его на руки и бросать в пруд. Но Холден никогда не злился. Это была всего лишь одна из их маленьких игр.       В тот роковой день пруд замёрз. Дети хотели покататься на коньках. Я пошел с ними. Но не прошло и часа, как Алли начал вести себя странно. Конечно, к тому моменту он уже несколько дней вёл себя не так, как обычно. Но мы подумали, что он просто сильно простудился.       Внезапно его маленькое тело рухнуло на лёд, и кровь брызнула из разбитого лица. Я подбежал, но Холден оказался там первым и практически поднял Алли на руки. Тот дрожал, у него шла кровь из носа (к сожалению, за последние несколько дней это случалось довольно часто), и на том месте, которым он ударился, был некрасивый синяк. В тот день я нёс его домой на спине. Если бы я знал, что несу Алли в последний раз, я бы держал его на руках подольше.       Наша мама так переживала, что почти сразу же отвезла Алли в больницу. Я помню, как мы с Холденом ждали у приёмного покоя, я прижимал его к груди и пытался успокоить его плач. Я пообещал ему, что с Алли всё будет в порядке. Я и по сей день жалею, что дал это обещание.       С тех пор всё стало гораздо хуже. Например, наша мама совсем расклеилась. Она начала возить нас в роскошные поездки и на семейные мероприятия, потому что хотела, чтобы Алли провел свои последние дни в комфорте. Мы все делали вид, что всё в порядке, но в глубине души я знал, что наши родители сдались в ту же минуту, как Алли упал на льду. Единственным, кто не сдался, был Холден, который цеплялся за надежду до последнего вздоха Алли. Он ночевал в больнице, проводил каждый день с ним и отказывался ходить в школу. Он без умолку говорил о том, что будет дальше, когда Алли поправится. Он даже позволял Алли читать ему стихи и помогал ему записывать их на его бейсбольной перчатке. Алли был рад его помощи, я уверен. Его руки так дрожали, что он больше не мог ничего писать. В каком-то смысле это было мило. И с умилением я наблюдал за тем, как они вместе добиваются успеха.       А потом это случилось. Весь день как в тумане, но я готов поспорить, что Холден помнит его как наяву. В конце концов, сейчас он, кажется, думает только об этом. Лично я помню лишь отрывки: как мы пошли навестить Алли и обнаружили, что он умер во сне… а потом я услышал, как Холден рыдает. Я бы хотел стереть этот момент из своей памяти, потому что это единственная часть того дня, которую я помню как вчера. Я и раньше слышал, как он плачет, но то было совсем другое. Это были не просто слёзы. Это были душераздирающие, ужасающие, мучительные, сдавленные рыдания, которые, я уверен, я никогда не забуду и впредь. Холден продолжал кричать, как будто часть его души насильно вырвали и уничтожили, а его заставили смотреть на это. Он не мог ни говорить, ни перестать плакать всю дорогу домой. От громких криков Холдена отец разозлился и запер того на ночь в гараже. Я помню, как засыпал под завывания брата, доносившиеся из гаража.       На следующий день я проснулся от криков отца. Холден разбил все окна в гараже. Его рука бросалась в глаза — изуродованная, кровоточащая. Весь двор и сам гараж выглядели как место преступления. Холден не выходил из гаража, несмотря на то, что был явно ранен и окружён битым стеклом. Обычно я считаю, что мои родители хорошо воспитали меня и моих братьев и сестёр. Но то, что они сделали тогда, я не смогу оправдать, даже если сильно попытаюсь. Они заставили Холдена вымыть стекло — его травмированной рукой! — прежде чем отвезти его в больницу, где он провёл следующие несколько дней. Затем, как только Холден вернулся домой, родители отправили его в школу-интернат.       После этого я редко видел брата, разве что мельком на семейных встречах во время каникул. Но когда я его видел, то едва узнавал. С каждым разом он выглядел всё хуже. За такое короткое время мой счастливый, энергичный младший брат превратился в подавленного, с выделяющимися седыми прядями, сквернословящего мужчину. От него всегда пахло дымом сигарет и алкоголем, и он повсюду носил с собой бейсбольную перчатку Алли, словно боялся, что её у него отберут. Его выгоняли из каждой школы, в которую он приходил, в том числе из Пэнси. Он даже разговаривал с духом Алли — я слышал, как он это делал. Он украл отцовское пальто и сигареты, пытаясь выглядеть как мужчина, хотя был ещё совсем юношей. Я всегда видел его насквозь. Жаль, что я не отчитал его с самого начала. Сказал бы ему остановиться, просто быть ребёнком. Потому что сейчас, в семнадцать лет, он не ребенок — он эмоционально незрелый неудачник. Он находится где-то посередине между ребёнком и взрослым и, кажется, выбирает, кем ему быть, исходя исключительно из того, какой выбор был бы наиболее неподходящим для конкретной ситуации, в которой он оказался. Он действительно в полном раздрае.       Однажды я попытался сесть с ним и поговорить об этом. Я пошел с ним в его комнату. Я обнял его и посмотрел ему в глаза — в его несовпадающие каре-зеленые глаза, которые я так хорошо знал. Я сказал ему, что хочу помочь ему. Что то, что он делает, вредно для здоровья. Но он назвал меня лицемером. Отвратительным лицемером и идиотом. А также много ещё разными ругательствами, что я не считаю нужным повторять. Он произнёс слова, которые я никогда не ожидал услышать из уст такого доброго, преданного и оптимистичного парня.       В тот день я понял, что мои братья мертвы. Оба. В тот же день я отказался от попыток спасти Холдена.       Его сейчас здесь нет, больше нет. Он в Калифорнии, проходит лечение в лучшей психиатрической больнице, куда мои родители смогли его поместить. Я могу только надеяться, что ради всех нас он там и останется. Он больше не мой брат. Он — пьяный, заблуждающийся, глубоко несчастный монстр. Я до сих пор чувствую вину за то, что позволил ему превратиться в такого ужасного человека. Я не могу понять, как он сам с собой такое сделал. Я знаю только, что, возможно, если бы я постарался сильнее, я мог бы ему помочь.       Недавно он самовольно уехал в отпуск в Нью-Йорк, поселился в отеле и носился по городу, как бешеный пёс, ничего нам не сказав. Холден рассказал мне обо всём, что делал, и о том, с кем встречался. Я спросил его, что он обо всём этом думает, но он даже не смог ответить. Но, услышав обо всех его выходках и о том, как он себя вёл, я, конечно, что-то почувствовал. Если не вину, то гнев. Страх. Грусть. Жалость. Я испытывал лишь смешанные чувства, понимая, что сам позволил ему погрузиться в это саморазрушительное безумие.       Позволил превратиться в монстра.