Дочки-матери

Мама - первое слово Главное слово в каждой судьбе Мама жизнь подарила Мир подарила мне и тебе

Сентябрь

Маша легкой походкой неслась через коридор. Толпа учеников перед ней расступалась, бормотала приветствия, отвешивала поклоны. Учителя подобострастно заглядывали в глаза. Никто не хотел попасть к завучу в немилость. Только Маше сегодня не до того. В глазах проходящих она искала не уважения к своей личности, а ответ на вопрос: уже знают или еще нет?  Маше почему-то казалось, что знают. Ну какой же это позор! Это ж надо ж так. На пятом десятке! Это уже просто каким-то извращением попахивает.  В кабинет к ней ломились с самого утра. Не давали ни секунды даже просто вздохнуть, пугали двусмысленными фразочками. — Мария Генриховна, — в дверной проем протиснулись три головы, — а мы все знаем! А Маши сердце в пятки, душа на вылет. — Вы о чем? — спросила она, как будто ни в чем не бывало. — Ну как же, — удивились пришедшие, — а назначение от министерства? Мы ведь теперь — лицей. Все из-за вас.  Маша выдохнула и уже дальше не слушала. Лицей — не лицей. Какая разница? Теперь проблемы есть поважнее. А вообще в последнее время у неё ничего в мозгах не задерживалось, ни это несчастное назначение, ни билеты на самолет, которые она тогда умудрилась заполнить неправильно. И куда смотрела, спрашивается?  В коридоре Маша пересеклась с Таней. Перебросились взглядами, соприкоснулись плечами и дальше пошли — каждая в свою сторону. Только оглянулись напоследок, чтобы точно убедиться. Таня побежала в актовый зал, Маша на прием к врачу. Хотя ей бы тоже хотелось приобщиться к театру, а не сидеть в очереди в приемной, но каждому свое.  Таня утром интересовалась: — Что, Мария Генриховна, неужели заболели? Ну надо как-то теплее одеваться. Даже шарф свой отдала, заботливо замотала Маше на шее. Маша же только отшучивалась. — Да, знаешь ли. На старости лет меня поразила страшная болезнь. Называется идиотизм.  Таня вроде бы и посмеялась, но глаза погрустнели. А Маша даже и знала, что с этим делать.  Вчера они с Таней ходили прошвырнуться по ТЦ. Две подружки весело проводят время. Ничего такого. Шатались по всем этажам, заглядывали во все магазины. А Таня в каждой попадающейся ей на глаза вещи находила Машу: в «Машеньке» Набокова в книжном, в плюшевой лисичке в игрушечном, в пирожном Дамские пальчики в кафе. И думала Маша о том, какая Таня на ее фоне юная и легкая. Ее жизнь то только начинается, а вот Машина уже подбирается к закату. И если бы была такая возможность все перезапустить, начать заново, то она бы ею воспользовалась не задумываясь. А Таня думала, как здорово, что Маша согласилась пройтись с ней и что, наверное, другого такого раза уже не будет, потому что с ней два шага вперед, три назад. Но друг другу они об этом, конечно же, не сказали. Вместо этого Маша с особенно философским выражением лица вдруг произнесла: — Ты мне, как дочь, Таня. Таня, не зная, как на такое реагировать бездумно выпалила: — А вы мне, как мать. У обеих от этого диалога остались смешенные впечатления. Хотя бы потому, что в таком случае Маше пришлось бы рожать Таню лет в 15. Что в общем то случается, но не очень желательно. А еще потому, что все это было вранье. И все вроде бы хорошо, да только прогулка закончилась, надо домой бежать. А дома поджидает муж. Сидит, курицу запечённую ковыряет, посмеивается. А смешно, потому что у Маши все из рук валится. Носится, как угорелая, ничего не успевает. Араик в противовес всеобщему мнению был вообще человек веселый, посмеяться любил. Особенно над Машей. Повод даже особо и не нужен. Маша сама обеспечивает комические ситуации. Вот, например, когда по пьяни карточку ему в Сочи заблокировала, уйдя в отрыв с какой-то подозрительной дерзкой коллегой. Еще и боялась потом ему об этом рассказывать, а он в ту же секунду уведомление получил, карточка то на его имя. Ну разве не дурочка? Можно было бы конечно и разозлиться, и устроить разборки, но это дело быстро выматывает. Араик после такого ходит, как лимон выжатый. А смех, наоборот, продлевает жизнь. Вот и сейчас он не оставлял возможности подколоть Машу. — Весело тебе значит? — не выдержала Маша, — смешно? — Очень, — с набитым ртом ответил Араик. — А хочешь еще посмеяться? — Маша уже захотела поддеть его в ответ. — Угу, — кивнул Араик.  Маша выждала театральную паузу, как учила Таня в своем кружке и наконец объявила:  — А я беременна.  Араик от неожиданности аж вилку выронил, но, когда полез её поднимать поперхнулся и теперь весь согнутый кашляющий пытался сообразить, а что вообще происходит.  — Ну что хороший анекдот? — не унималась Маша, — юмор на уровне? Араик выполз из-под стола, утерся салфеткой и вылупился на Машу. — Ты серьезно? Маше тоже уже было как-то не смешно. — Абсолютно. На этом как будто слова были исчерпаны. Оставался только шок. Потому что вообще то у непорочного зачатия вероятность была выше. Но случилось, что случилось.  — И что? — наконец сообразил что-нибудь спросить Араик.  — Да ничего, — махнула Маша, — аборт сделаю и всё. Мне что заняться больше нечем?

Январь

Маша шла по школьному коридору, устало придерживаясь за стеночку. Все ей улыбались, носили тяжелые пакеты с тетрадями. Вот и сейчас стоило ей подойти к выходу, как охранник тут же подскочил с кресла, чтобы галантно распахнуть перед ней двери: — Доброго вечера, Мария Генриховна. И как же это всеобщее внимание было приятно. Потому что происходило оно не от желания выслужиться, а, как будто бы от искреннего сочувствия. Все то Машу жалели, носились с ней, как с вазой хрустальной. А потому она довольно быстро забыла, как еще недавно тошнилась в мусорку прямо во время урока. Да и ученики теперь не могли пошутить, что она им двойки от недотраха ставит. Так что сплошные плюсы.  Только старшая дочка ругалась, как будто Маша залетела на пьяной вписке от наркомана, а не пополняла законную ячейку общества: — Мам, а нельзя было как-то без этого? И не дожидаясь ответа делала уже следующий выпад: — У нас вроде еще пока аборты не запретили. Маше ни на то, ни на другое ответить было нечего. Так что она напускала на себя важности и заявляла, что оправдываться не обязана. В школе объявить пришлось раньше, чем рассчитывала. Особо любопытные коллеги быстро выяснили, откуда у начальницы вдруг такая любовь к пиджакам oversize, если раньше она носила все строго по фигурке.  — Мария Генриховна, а мы все знаем, - в дверной проем протиснулись все те же три головы — Вы о чем? – напряглась Маша, пытаясь сообразить, что им на этот раз надо. — Ну как же? Вас уже можно поздравить? – три головы вместе со своими телами окончательно ввалились в кабинет. — Ах, вы об этом, - Маша не смогла сдержать улыбку. С тех пор вся ее жизнь превратилась в бесконечные поздравления. Никто не решался высказать вполне логичную мысль, что рожать в 50 это сумасшествие или даже самоубийство. Так что Маша, чуть ли не под аплодисменты, уже выученным движением опускала глаза в пол, складывая ладошки на животе, мол да, как-то так вот вышло. Новость разлетелась по школе мгновенно. К Маше аж выстроилась очередь. Все стремились ей руку пожать, как будто залететь на пятом десятке было выдающимся достижением и ей полагается минимум нобелевка. И только, когда восторженная толпа разошлась Маша заметила Таню, пилящую ее взглядом с другого конца коридора. В глазах ее читалось разочарование, но Маша предпочла его игнорировать. В ее голове она уже предлагала Тане стать крестной. Ей рисовалась практически идиллическая картина, в которой они с ней вдвоем гуляли с коляской и по очереди кормили ребенка с ложечки. Практически, как две мамы. И вот с таким радостным настроем она подошла к Тане. — Ты меня не поздравишь? - спросила она, широко улыбаясь. — А должна? – пробурчала Таня. Маша заметно погрустнела, ей тут же захотелось уйти, а все ее мечтания показались каким-то наивным бредом. От Тани это не укрылось. Даже не смотря на все свое отвращение к происходящему, она всегда могла найти в своем сердце симпатию к Маше.  — Поздравляю, — наконец сказала она, но не сдержавшись добавила, — очень вовремя. Маша улавливала некий злой юмор в ее фразе, но не могла до конца прощупать его направленность. — Таня, это большое чудо, —попыталась оправдаться она. — Я уверена, что большое, - снова сделала выпад Таня. Маша совсем расклеилась. — В чем моя вина, Таня?  — Ни в чем. Совет да любовь. На этом разговор был закончен и больше он не продолжался. Маша за Таней бегала, Таня Машу избегала. Так добегалась, что аж уволилась. К счастью для Маши все-таки зашла попрощаться.  — Вообще то у меня для вас кое-что есть, — сказала Таня серьезно, как бы говоря, я тут не сопли пришла размазывать, а по делу.  Она протянула Маше пакет. Маша недоверчиво опустила руку внутрь, наткнувшись на что-то мягкое. Это была плюшевая лиса с лисенком. У обоих в лапы были вшиты магниты, чтобы они могли держаться за руки и никогда не разлучаться. У Маши тут же навернулись слезы на глаза. — Мария, Генриховна, давайте без сантиментов. Мне вообще то уже пора, — сказала Таня, отступая.  Ей хотелось завершить все на хорошей ноте. Маша глядела на лис в пакете и не знала, как её задержать.  — Погоди, — наконец сказала она, потянувшись к Тане.  Таня замерла у двери. Душа у неё разрывалась между желанием бежать без оглядки и не уходить никогда. Маша взяла Таню за руку, приложила ее ладонь к своему животу. Таня замерла в панике. Что-то там внутри действительно шевелилось. Таня догадывалась, что Маша хочет ей этим жестом что-то донести, но чувствовала только неприязнь и… Жалость? Да, наверное, это была именно она. Жалость к глупости и бессилию. Таня потянулась к Маше целуя её в щеку на прощание. — Вы будете ему отличной мамой, я уверена, — сказала она, как можно мягче, медленно высвобождая руку. — Ей, — поправила её Маша, — это девочка. — Будем надеяться, что у неё такие же маленькие плечики, — усмехнулась Таня, — до свидания. Маша осталась в своем кабинете одна. На душе у неё было тоскливо. Она побросала вещи в сумочку и вышла. У ворот уже поджидала машина. Главной положительной стороной всей этой бешеной затеи, была возможность вить веревки из Араика, как оно бывало во времена первой молодости. Сапожки скользят по снегу, значит надо Машу утром в школу на машине отвозить, а вечером встречать. Старая юбочка не налезла, значит нужен целый новый гардероб. Стало скучно, значит можно устроить истерику совершенно без последствий для себя, мужа выставить виноватым, и он радостно будет извиняться даже за то, чего не делал. Беременность оказывала на Араика поистине волшебное действие. Потому что только магия могла заставить серьезного взрослого мужчину пятничным вечером лить слезы над «Ла-Ла Лендом» и восторгаться Райаном Гослингом вместо того, чтобы пропустить кружку другую в баре с мужиками. Так что, в общем и целом, все было не так плохо. Надо немного потерпеть, уйти со спокойной душой в декрет и забыть обо всем.  А Таня? Да Бог с ней, с Таней. Переживет как-нибудь. Таня и впрямь переживала. Так переживала, что с трудом пережила. В тот же день напилась в каком-то сомнительном заведении с подружкой. Какой-то мужик завывал в караоке: «Спасибо за день, спасибо за ночь, спасибо за сына и за дочь». — Я наверное покончу с собой, — вздохнула Таня и икнула.  — Обязательно, — поддержала ее подруга. Они чокнулись бокалами. Раздался грустный дзынь.

Август

Таня, что периодически возвращалась в Калугу к родителям однажды случайно наткнулась на Машу с коляской. Мария Генриховна все-таки подурнела после родов, хоть и оставалась еще вполне хорошенькой. Жизнь потрепала ее знатно. Конечно, все матери говорят, что как только видят ребенка первый раз, то все страдания тут же забываются. Однако буквальной амнезии с Машей не случилось. Помнила она и страшный токсикоз и выпадение волос, и как ее потом пришлось на живую зашивать. Робкую идею Араика поприсутствовать на родах в связи с новыми модными веяниями, Маша оборвала на корню.  — Только через мой труп, — сказала она твердо. А поскольку вероятность действительно получить по итогу труп была высоковата, рисковать не стали. Таня хотела сначала сделать вид, что не заметила и быстренько ретироваться, но Маша сама догнала её. Странное чувство отвращения и жалости поднялось в Тане, когда она заметила, как девочка похожа на мать. Сразу понятно, кто кем кому приходится.  — Как хоть назвали? — ради приличия спросила она. Маша помедлила с ответом, как будто сомневалась говорить или нет. — Таней, — наконец сказала она притворно бесстрастным тоном.  Таня старшая уставилась на Машу в шоке.  — Вы чокнутая, — наконец пробормотала она и попятилась назад.  — Таня, погоди, — позвала ее Маша, — ты не так поняла. Но Тани уже и след простыл. «Больная. Извращенка, — думала она, удаляясь прочь, — ей бы внуков нянчить, а не это».  Маша склонилась над коляской и поправила Тане младшей шапочку. Кажется, именно в этот момент до неё начал доходить весь ужас и абсурдность её положения.  Таня Абгарян, на имени настояла Маша, появилась на свет в самое неподходящее время и у самых неподходящих людей. Так что росла она нервной и замкнутой плаксой. Она никогда не узнала, в честь кого была названа. Маша считала её единственным утешением в своей никчемной, зря прожитой жизни. Поэтому матерью была чрезмерно опекающей и навязчивой, и не оставляла дочь на секунду, как будто бы между ними так и не была перерезана пуповина. Таня Сирина старалась не думать о своей тезке и уж тем более не задаваться вопросом выбора имени. О Маше она вспоминала с содроганием. Её забыть Тане не удалось. Один Араик был счастлив, потому что для него, в сущности, ничего не изменилось. Без него родили, без него вырастили, только деньги подавай и всё, ты уже отец. Собственно, как и всегда.