Паразитизм

Свет отчаянно пробивался сквозь пелену дыма и какого-то неясного утреннего тумана. Воздух всюду был плотным, почти весомым, сладковато-приторным от запаха разложения и едким от гари сожжённой плоти. Холод смерти проникал под кожу гадким паразитом, казалось, немного отвлечёшься — и он вонзит в тебя свои ледяные клыки, умертвляя навсегда. Каждый вдох здесь лишь был глотком какой-то мерзкой, отравленной жижи, давно сгнившей. Он точно не наполнял лёгкие чем-то свежим, точно не наполнял и тело энергией. Фугаку Учиха шагал величественно. Его зелёное кимоно, полное красных оттенков крови, то ли своей, то ли чужой, развевалось на ветру. Чёрные глаза мужчины устало бегали от одного трупа к другому. Изредка он приседал и касался мёртвых людей своей широкой мозолистой рукой. Рядом с ним шёл маленький мальчик лет пяти. — Отец, — ребёнок почтительно склонил голову. — Я думаю, они все мертвы. Или скоро будут. — Я тоже так думаю, Итачи. Но проверить мы обязаны, — он замолчал, но шаг не приостановил. Немного подумав, кивнул самому себе и всё же мрачно добавил: — Это и для тебя полезно. Ты должен знать, к чему приводит неосторожность шиноби. Это твой важнейший урок, сын. Сделай правильные выводы. У Фугаку была очень запоминающаяся манера речи. Он говорил быстро и складно, но каждую букву проговаривал излишне чётко, звуки из его рта вечно казались гортанными. Мужчина очень любил ставить в словах ударение на первый слог, даже если это было ошибочно, создавая тем самым давящее чувство в груди у собеседника. Его быстрый говор, проглатывание мягких звуков и сильный акцент на твёрдых согласных делали даже те слова, что были преисполнены любовью, грубыми и циничными. Младший Учиха прекрасно это знал, но не мог не вздрогнуть. Он мазнул деревянной сандалией по земле и перенёс вес на правую ногу, пытаясь обрести утерянную уверенность. В конце концов, он был ещё совсем ребёнком. — Я сделал, отец. — Молодец, — чёрные глаза останавливаются на сыне лишь на пару секунд, а затем вновь возвращаются к трупам, — Надеюсь, они действительно правильные. — Не сомневайтесь, отец. Однако Итачи не был честен полностью. И Фугаку это знал. Видел по дрожащим рукам сына, которые тот отчаянно пытался то спрятать за спиной, то успокоить крепкой хваткой на кунаях. Мужчина вздохнул. Ему совершенно не нравился этот слегка проглядывающийся пацифизм в ребёнке. Он надеялся, что война и её последствия, которые Итачи сегодня видит лично, смогут отбить у него это мешающее и всепрощающее миролюбие. Шиноби не могут себе позволить сострадание. Особенно, если они носят на себе эмблему бело-красного веера. — Сомневаюсь, — Фугаку вновь бегло взглянул на дрожащие руки сына, на его бледную кожу и на испуганный взгляд, — Но надеюсь, что мои сомнения беспричинны. Итачи не ответил. Он лишь отрешённо смотрел на трупы, что здесь раскинулись, и резким рывком перешагнул через молодого шиноби из клана Инудзука. Мёртвое тело последнего было неестественно вывернуто, рука была вырвана и валялась где-то неподалёку. Из дыры в плече торчали ниточки красноватых мышц. Кровь на ране запеклась, торчащая кость покрылась лёгким налётом гнили, а тело сплошь покрывали уродливые борозды. Через рану на животе можно было разглядеть внутренности. Вдруг Учиха заметил что-то похожее на вывернутый желудок и розовато-серые кишки, напоминающие земляных червей, которых он иногда ловил и выпускал в лесу, чтобы клановые на них не наступили и не придавили. Он грузно сглотнул. Почему-то показалось, что вместо слюны он проглотил что-то очень мерзкое. Гнилое. Ему отчётливо показалось, что во рту у него скопились неживые черви. Итачи ещё раз сглотнул, его кадык нервно дёрнулся. Он очень надеялся, что этот отвратный привкус уйдёт, но почему-то стало только хуже. Мальчик не придумал ничего лучше, поэтому просто прикрыл рот рукой, молясь лишь о том, чтобы его не вырвало прямо на мёртвого Инудзуку. Больше всего сейчас хотелось убежать домой. Учиха мечтал упросить отца закончить эту пытку, уговорить его пойти вместе домой, где они всей семьёй ели бы тёплый карри Микото-самы. Но Итачи прекрасно осознавал, что просто физически не может сказать отцу, как же его воротило от всего происходящего, хотя был уверен, что тот и сам догадывался. Тошнота в его горле застывала противным комом, словно застывший слой жира, который никогда не отмоется. Маленький Учиха знал, что не отмоется. Его руки дрожали. Он зашуганно увёл взгляд от трупа кого-то из клана Инудзука, но глаза тут же зацепились за мёртвого пса, чьи клыки так и остались воткнуты в ногу противника с налобной повязкой, на которой был выгравирован знак Сунагакуре. Бежевый бронежилет мертвеца весь был забрызган кровью. Итачи сделал глубокий вдох, тошнота в его горле отчаянно грозилась вырваться наружу. Старший Учиха, внимательно смотревший на сына, осуждающе качнул головой, и присел на колени, рукой касаясь лежащей на земле женщины. Он ощутил от неё слабые потоки чакры. Фугаку тут же нахмурился. Если она всё ещё была жива, это определённо принесло бы неудобства. Неизвестная шиноби была не из их деревни. Его взгляд стал настороженным, даже подозрительным, он стал ещё тщательнее осматривать тело. Тут же заметил, что к плащу женщины была подшита сумка, из которой торчали грязные и растянутые бинты. Рядом валялись разбитые склянки, видимо, кто-то уже успел распотрошить подсумок. Горло её было перерезано аккуратно, так, будто это была хирургическая операция опытного ирьёнина. Учиха хмыкнул. Он всегда снисходительно относился к медикам на поле боя. Они никогда не могли себя защитить, поэтому ожидаемо платили жизнью в восьми случаях из десяти. Но что-то его встревожило. Он направил поток чакры в, как он был уверен, уже мёртвое тело. Удивлённо отметил он про себя явно большой запас чужой чакры, поскольку женщина всё ещё пассивно пыталась вылечить себя и упрямо не хотела умирать. Мужчина мгновенно схватил несколько сюрикенов из подсумка и тут же бросил их в тело ирьёнина чужого селения. Чакра стала постепенно затухать в чужом организме. Земля покрылась свежими лужицами крови. Рука Фугаку устало опустилась. Где-то вдали каркнула ворона. Этот звук ужасно походил на охрипший крик, полный то ли отчаяния, то ли чего-то ещё. Земля, утоптанная ногами шиноби до состояния грязевой каши, совсем скоро станет на десятки сантиметров выше. Невозможно было убрать все эти трупы, да и не нужно было это никому, поэтому безвестным шиноби оставалось лишь гнить здесь, становясь кормом для голодных ворон. Младший Учиха проморгался. Он больше не мог отличить здесь грязь от засохшей крови. Его хватка на кунаях усилилась. Вдруг раздался лёгкий плач неподалёку. Итачи обернулся. Старший Учиха увлечённо забирал чьи-то кунаи из особо высококлассного металла, поэтому младший неуверенно дёрнул его за рукав кимоно. Фугаку злобно шикнул, но, положив последний кунай в подсумок, отвлёкся на сына. — Отец, — тихо сказал ребёнок. — Там слышен детский плач. Может, подойдём? Вдруг кто-то из наших. — Пойдём, — Учиха вздохнул. Они медленно подошли к небольшому кратеру, вероятно, оставленного чьим-то тайдзюцу. В нём лежало несколько тел, грузно накинутых друг на друга, точно в братской могиле. Детский плач уже утих, но из груды мертвецов доносилось что-то вроде прерывистого, поверхностного дыхания, едва различимого под лежащими телами. Фугаку наклонился. Его выверенные движения были начисто лишены тревожной суеты. Он медленно отодвинул тело ногой. Под ним показался ещё один мертвец. И, наконец, уже под ним — ребёнок, рыдавший пятью минутами ранее. Это был мальчик. Маленький, грязный, убогий. Он лежал, прижимаясь спиной к телу мёртвой женщины, а его лицо упрямо уткнулось в складки её порванного плаща. Фугаку оценил ситуацию за секунду: взрослые мужчина и женщина, вероятно, родители, погибли, прикрыв ребёнка собой. Логично, но бесполезно в таких условиях. Ребёнок всё равно бы умер от холода, голода или был бы найден вражескими шиноби. Им, например. Рука Учихи неохотно потянулась к кунаю. И тогда мальчик повернул голову. Взгляд, который встретился с чёрными глазами Фугаку, был ужасно усталым. В широко распахнутых глазах янтарного оттенка были непривычно странные для ребёнка ясность и понимание. Спирали в глазах мальчика вращались медленными, почти ленивыми кругами. «Суйрару», — тут же невесело подвёл итог мужчина, склоняясь к яме, полной трупов. — «Неужели. Последний член их клана погиб около тридцати лет назад, если верить отчётам. Видимо, нынешний Казекаге решил скрыть информацию о них», — он задумался. — «Нужно донести Хирузену о ребёнке». Фугаку ещё давно читал о клане Суйрару в отчётах. Мужчина мало знал о делах Суны, но спиральные глаза клана были известны чуть ли не так же широко, как шаринган Учих. Способность влиять на сознание, поглощать эмоциональный фон, создавать из ещё живых своих подручных марионеток — всё это отмечалось в отчётах ярким красным стержнем, как особо опасные характеристики вражеских шиноби. Суйрару были словно вездесущие паразиты, питаясь чужой чакрой и эмоциями и усиливая ими свои техники. «Или», — пронеслось в голове Фугаку, — «Возможно, стоит забрать ребёнка себе. Обстановка в клане всё напряжённее. Дитя из Суйрару лишним не будет». Он угрюмо кивнул своим мыслям. Мужчина присел на корточки, его зелёное кимоно мгновенно запачкалось, но он не обратил на это внимания. — Ты жив, — констатировал он. — Ребёнок клана Суйрару. Хорошенько запомни этот день, ведь сегодня тебе ужасно повезло. — Отец? — Итачи по-птичьи склонил голову набок. — Бери дитя и отправляйся домой, — задумчиво ответил Учиха, мазнув последний раз тяжёлым взглядом по мальчишке, — Я пойду к Хирузену. Мужчина уже собирался уходить, но что-то заставило его оглянуться в последний момент на сына. Большим пальцем он коснулся лба мальчишки в руках старшего, слегка оттирая его от запёкшейся крови. — Ты больше не Суйрару, — резко сказал Фугаку, и его голос отчего-то прозвучал особенно строго. — С сегодняшнего дня ты Учиха. И ты будешь жить, как Учиха. Чтобы в следующий раз быть не жертвой войны или драки, — он сделал едва заметный жест рукой, охватывая всё поле. — А, если можно так выразиться, быть в них хищником. Я благославляю тебя, дитя. Однажды, когда ты станешь взрослым, ты поймёшь всё сказанное мной сейчас. Мальчик внимательно посмотрел на мозолистый палец, который коснулся его небольшого лба, а затем взглянул на суровое лицо мужчины, полное уродливых морщин. В последний раз он посмотрел на мёртвую женщину, свою мать, и прикрыл глаза. Итачи тут же прижал ребёнка плотнее к себе. Суйрару, ныне Учиха, с трудом разжал свои закоченевшие пальчики, выпустив из них оторванный клочок плаща его матери. Он вдруг положил свою маленькую, грязную руку на огромный палец Фугаку. — Хорошо, — засмеялся мужчина, — Отлично.