Между огнями и тенями

      В последнее время Илья ощущал себя по-настоящему поехавшим. Бесконечно тянущееся время до начала сезона матчей и полное не желание выходить куда-то за пределы жилища, сделали из него человека, готового часами сидеть у огромных панорамных окон его квартиры. У тех самых, во весь рост, от потолка до пола. Благодаря ним его Бостонская квартира представляла из себя хоть что-то интересное и живое, а не просто огромную, набитую дорогущим хламом полупустую коробку.       Вот днем, например, гостиная наливалась теплом, оживала под солнечными лучами и те заставляли громоздкие тени играть между собой на прогретом полу, плясать на стене и мебели, а иногда и по потолку. Ближе к вечеру танцы и игры стихали, тени превращались в темные густые очертания, тяжелели и все разом утекали все ближе к окнам, цеплялись за рамы, будто совершенно не желая уходить и в конце концов покорно исчезали в захвате лениво уплывающего за горизонт уставшего солнца. Ночь приносила в дом Ильи других гостей: разного вида городские огни разом оживали где-то там, внизу, прежде чем постепенно доходили до высоких этажей, до слишком больших для одного человека, апартаментов, и начинали вечеринку на полупрозрачных кремовых длинных шторах. Некоторые, особенно яркие огоньки, напоминающие собой мигание неоновых вывесок, лениво сползали на пол, подозрительно походя своими плавными интимными движениями на пьяные разгоряченные тела на танцполе забитого до отказа клуба.       Хорошо, может быть, Илья Розанов действительно сошел с ума, безоговорочно слетел с катушек и готов это признать практически без стыда. Просто потому что, ну серьезно, такой исход был очевиден еще тогда, три недели назад. За два дня до его отъезда в Бостон. Кишки тем утром закрутились в тугой болезненный узел, а сердце забилось по ребрам отбойным молотком в совсем не правильном для себя такте. Теплота постели и рядом лежащего тела негласно запретили ему любой намек на признаки жизни, будто одно неверное движение и два дня сразу превратятся в один. Или сразу перенесут в неизбежное. В то утро, когда сказка кончится, просто потому что их мнение на этот счет не учитывается, кепка плотно сядет на голову, козырек дополнительной тенью прикроет и без того спрятанные за солнцезащитными очками глаза. В день, когда чемодан снова окажется в багажнике нудной британской тачки, но только теперь это не покажется забавным. — Не спишь, — этот тихий сонно-мурлыкающий тон Шейна как будто управлял губами Ильи, иначе никак не объяснить, почему уголки дрогнули и поползли вверх сами собой. — Нельзя быть настолько внимательным, Холландер. Я ведь даже еще глаза открыть не успел. Как давно ты за мной наблюдаешь?       Розанов пытался показать, как искренне он возмущен происходящим. Глаза сонные открыл, посмотрел на рядом лежащего мужчину внимательно-внимательно и даже попытался нахмурить свои светлые брови. И это, возможно, сработало бы, не будь перед ним его человека обожания, которому слишком давно отдано все, что у него, Ильи, есть. И этот человек смотрел на него сейчас как на свою собственную личную галактику заставляя внутренности сжаться с новой силой. Еще больше голову сдавила мысль:       Два дня. — Мм…не знаю, минут десять? — честность Шейна заставила Илью весело хмыкнуть, игнорируя предательски сжатое нутро и с каждой секундой все больше стекленеющие, предающие своего хозяина, глаза. Вот же блядство. — Люблю наблюдать, как ты спишь. Ты у меня такой красивый, — и голос Шейна еле слышно сорвался, став звучать тише и осторожнее. Как будто всю комнату разом охватило одинаковое чувство тоски, заражающее собой все пространство спальни. — Ты всегда пиздец красивый, Илья. Я так сильно тебя люблю.       Да, это оно. Илья тогда почувствовал. Уловил в поникшем тембре, в расширенным зрачках, в таких же, мать его, опустошенных влажных глазах, в том, как Шейн ими смотрел, как крепко сжимал ладонью запястье. Страх навис над их купающимися в солнечных лучах головами. Страх от неизбежного расставания. Страх дальнейшего будущего. О том, что теперь все будет сложнее. Намного сложнее. И больше никогда таким, каким оно являлось прежде. — Я тоже, — Илья придвинулся ближе к крепкому прогретому одеялом телу и прижался к нему всем своим жалким существом. Они еще не расстались, а Розанов не имел не малейшего понятия — как. Как вообще им прощаться и расставаться так надолго после всего. — Я тоже люблю тебя, Шейн, — легкое прикосновение губ ко лбу. — Ничего не изменится и за тысячи километров от тебя. Это…черт, это никогда не имело значения, слышал? Я буду любить тебя находясь хоть в чертовой Сибири, хоть в банальном Бостоне. Я…       Он мог бы говорить об этом часами не затыкаясь. Так долго, сколько того потребуется, чтобы не оставить между ними никаких сомнений. Чтобы Шейн никогда не смел в нем сомневаться. Не прижмись Шейн своими теплыми и безумно отвлекающими губами к его, Илья бы говорил и говорил и говорил. Но Шейн прижался. Целовал крепко и настойчиво, постепенно вжимаясь в него полностью, и кажется сам не замечал, насколько он дрожит. Илья чувствовал эту дрожь в их поцелуе. — А я буду любить тебя даже в Монреале, — выдохнул Шейн в маленьком расстоянии их губ и опустил голову Илье на плечо, пряча в нем всю свою печаль, — мы будем каждый день созваниваться и переписываться, а потом… Потом будет игра, у вас, в Бостоне, и я приеду. У нас будет немного времени…у нас… — Конечно, — Илья постарался скрыть то, как все эти слова сжали его горло, его сердце, его всего, блять. Рука сама собой нашла шелковистые темные волосы и зарылась в них. — Конечно, у нас будет время, Шейн.       Илья медленно опустил лоб на прохладное стекло и всмотрелся в те самые эротические танцы огней ночного Бостона на своем полу, постепенно нехотя возвращаясь сюда, в холодную одинокую реальность. Где глаза третью неделю подряд предают слишком много значения дневным теням и ночным огням, где повсюду преследуют образы человека, находящегося за тысячи километров от него.       Господи, Илья до поехавшей кукухи любит Шейна Холландера, сидя в пустой квартире банального Бостона, днями напролет восхваляя свои ебучие панорамные окна. А Шейн, Илья совершенно в этом не сомневался, любит его в Монреале. Любит, пока занимается в личном тренажерном зале, пока занят приготовлением своей суперполезной и едва ли вообще съестной еды, любит, пока строчит смс-ки в течение дня и перед сном. Все, как они друг другу обещали три недели назад, и эти мысли растекаются по венам Ильи теплой, но быстро застывающей похолодевшей массой. Потому что ему не хотелось так. Хотелось большего. Любить не в Монреале и Бостоне. Любить в городе без расстояний.       Илья понимал невозможность подобного, но…черт возьми, он так сильно любил Шейна Холландера, он так скучал по нему и совершенно не знал, что с этим делать. Не знал, как заставить себя не думать о нем каждую секунду. Джейн: Приготовил только что что-то типа шпинатных котлет и брокколи на гарнир. Вообще это на завтра, но я попробовал и сейчас немного. Вышло очень даже ничего, кстати, зря ты от подобного нос воротишь😛       Сообщение пришло всего секунду назад, а Илья уже схватился за вибрирующий на полу телефон, отставляя практически пустой стакан с водкой. Взгляд быстро пробежался по сообщению и Шейн, ебучий колдун, умудрился даже на таком расстоянии завладеть Розановскими губами, заставляя те улыбнуться. Илья до покалывания в пальцах обожал их звонки и уютные, почти домашние переписки. Казалось, на этом все его существо последнюю неделю и держалось. Хоть какой-то контакт. Хоть какая-то малейшая возможность увидеть родное, потрясающе-красивое веснушчатое лицо. Лили: Детка, при всей моей любви к тебе, это звучит отвратительно. Таким не то, что наесться невозможно, но и получить удовольствие тем более. Слова «котлеты» и «шпинат» вообще не должны быть совместимы! Джейн: Бу-бу, какой ты душный, а еще меня называешь занудой. Нормальная еда, вполне себе вкусно. Кто сказал, что нельзя соединять слова: «котлеты» и «шпинат»? Лили: Я сказал. А мое слово закон, это все знают😎 Джейн: О боже, Розанов. Ты не меняешься.       Илья с улыбкой хмыкнул. Собирался написать что-то колкое, уже занес палец для первой буквы, но три ожившие точки заставили замереть в ожидании. Шейн писал что-то еще. Джейн: И никогда не меняйся.       Что ж. Если бренное окоченелое тело Ильи Розанова вынесут из этой чертовой квартиры через несколько дней вперед ногами, в этом следует винить Шейна Холландера. Пусть дело передадут в суд, где этому очаровательному и обманчиво невинному личику придется отвечать за сердечный приступ одного из лучших игроков НХЛ, закончившийся летальным исходом.       Илья уже собирался написать Шейну о последствиях неосторожных щепетильных для его, Розановского сердца, слов, но три точки заплясали вновь. Шейн что, почувствовал власть над ситуацией и правда собирался его добить? Джейн: Созвонимся? По видео. Я очень соскучился.       Определенно Шейн именно этого и добивался. Илья не помнил, как зашел в FaceTime и нажал на контакт Холландера. Пришел в себя только когда увидел собственное лицо на экране. Потребовалось два коротких гудка, прежде чем Шейн ответно подключился к их звонку, и Илья сразу, как всегда делал, поменял окошки с лицами местами: свое сделал маленьким — себя он и так каждый день в зеркале видел, а вот лицо Холландера стало основным на экране телефона. — Эй, — голос Шейна идеально прорезал собой тишину, делая пространство вокруг Ильи по-настоящему живым, не той иллюзией с тенями и огнями, — привет. Как ты? — Привет, — голова невольно снова коснулась виском прохладного стекла, на контрасте с расплывшимся теплом в груди, пока глаза неотрывно смотрели в экран смартфона. Илья боялся лишний раз моргнуть, будто это прервет их разговор. — Теперь лучше. А ты?       Илья видел, насколько сильно, на самом деле палился: в переписке он показал себя предсказуемой, совершенной и отточенной до идеала наглостью, ехидностью и щепоткой самолюбия, каким он старался быть всегда, но вот видео выдавало с потрохами отсутствие жизни в глазах и подавленность голоса. С этим надо что-то делать. Не думать о невозможности коснуться, что не может… Блять, нет. Вот как не думать, если он действительно не может ничего? Не может ни поцеловать, ни обнять… Может только смотреть. И это единственный маленький плюс, от которого его все еще не разорвало к херам собачьим. — Нормально, думаю, — задумчивость голоса Шейна, то, как он щурился, внимательно разглядывая его лицо, заставило Илью подобраться и сесть прямее, будто Шейн училка математики, ходящая меж партами во время контрольной. — Собирался пойти в душ и… — В душ и без меня? — О господи. Отвратительная шутка, Илья. Ты бы хоть подготовился.       Шейн не сдержался и улыбнулся, следом коротко смеясь, переставая наконец, щуриться. Теперь в его глазах маленькая очаровательная смешинка, заставляющая грудь Ильи разгореться сильнее, почувствовать то пламя жизни, которое рождается у него в груди в последнее время только от их переписок и звонков. — Не так много времени на подготовку, малыш. Но эй, ты смеешься, а это значит, что шутка удалась.       Когда смех Шейна стих, между ними повисла неожиданная оглушительная тишина, на удивление лишенная любой неловкости и ощущающегося кожей напряжения. Просто тишина без красивых эпитетов и названий, необходимая для молчаливого, но не менее важного разговора: глазами, улыбками, мимикой. Когда вы можете сказать друг другу много всего, не открывая рта.       Я так люблю тебя. Я очень скучаю. Хочу обнять и не отпускать. Поскорее бы оказаться рядом. Осталось продержаться еще чуть-чуть.       Они говорили о взаимных желаниях не используя силу голоса. Только лишь смотрели, сбивчиво дышали и моргали неприлично медленно. Время между ними остановилось вовсе и Илья на самом деле, без лукавства, понятия не имел, сколько они вот так просидели молча пялясь друг на друга, что, наверное, со стороны выглядело совершенно нелепо и несуразно. Но Илье, какая досада, слишком было плевать на то, как это выглядит. Когда дело касалось Шейна, окружение превращалось в один фоновый противный навязчивый шум и все вокруг переставало иметь хоть какое-то значение. — У нас игра через две недели, — первым подал робкий и неуверенный голос Шейн, и Илья наконец выдохнул, словно ему позволили, — в Бостоне… — Отличная новость, да? — Илья постарался улыбнуться, но мысль о еще двух неделях чистого сумасшествия заставили невольно незаметно вздрогнуть. — Наконец-то я снова покажу тебе, как на самом деле надо играть в хоккей. — Вот ты не можешь без подколов, да? — ответная улыбка Шейна искрила теплой грустью, закравшейся в тембр голоса. — Я отлично играю и ты это знаешь.       Конечно же, Илья знал. Очень хорошо знал. — Знаю, Шейн.        Илья честно хотел подколоть, продолжить свою шутку по обычному сценарию, но с языка слетело только это честное признание, заставляющее человека по ту сторону удивленно изогнуть прекрасные темные брови, а глаза налиться трепетной и щемящей нежностью, от которой Илья в секунду передумал оправдываться. Он и так слишком многое выдавливал из себя, чтобы не выходить из образа и не заставлять тем самым проницательного Холландера слишком переживать. Эта крупица искренности, казалось, им просто необходима. — Знаешь, я…не думал, что будет так сложно, — Шейн, быстро подловивший летающее в воздухе меланхоличное настроение, с нежной грустью изучал далекое и в тоже время кажущееся близкое к себе лицо, — сложно без тебя, без…без нас. Я предугадывал, что будет тяжело, но…черт, не так. Илья, я ни о чем не могу думать, кроме как о тебе. Я думаю о тебе больше, чем о гребаном хоккее, понимаешь? Вроде и тренировки начал, почти перешел в обычный сезонный режим, мне есть, чем заняться, но…Блять…       И без того негромкий голос Шейна сорвался, стал тише, крошечнее и уязвимее, окончательно надламывая Розанова. Расклеивающийся Шейн — это слишком. Илье ничего не оставалось, кроме как встать с пола, не забывая захватить стоящий рядом опустевший стакан и, держа на уровне лица телефон, направиться за новой порцией жизненно необходимой водки.       Я думаю о тебе больше, чем о хоккее. Ебать. Услышать такое от Шейна Холландера — это почти как узнать о существовании лошадей с одним рогом. То есть услышишь, рассмеешься и ни на секунду не поверишь. Но почему-то в данную секунду смеяться не хотелось. А вот верить — очень. — Все, о чем я думаю между всем этим — это ты, — продолжил Холландер, чей голос дрожал, заставляя сердце Ильи позорно сжаться, — В любом перерыве от занятий, в свободное время, когда я, вроде как, предоставлен самому себе, я думаю о том, что мне тебя не хватает. Иногда хочется бездумно сорваться и прилететь к тебе, наплевать на слухи и сплетни, просто…оказаться рядом…просто… — Шейн, — Илья прислонил телефон к микроволновке, достал прозрачную полупустую бутылку из холодильника, методично открутил крышку. Стакан с тихим плеском наполнялся бесцветной жидкостью. — Успокойся, хорошо? Послушаешь меня?       Шейн закивал, с трудом замолкнув, но его налившиеся слезами глаза все говорили за него. Когда у Холландера взгляд превращался в такое эмоциональное месиво, Илья осознавал, что готов на многое. На все, если честно, только бы заземлить этого невероятного человека. Даже если это означало самому оторваться от земли, забыть о собственной тоске и тяжести в груди, выламывающей кости. — Мы знали, что будет тяжело, да. Так и случилось, — Илья с тихим скрипом сел за пустой холодный стол, пригубил немного алкоголя и тот на мгновение приятно обжег горло. — Но мы справимся, потому что это мы. Помнишь, о чем мы говорили у тебя в коттедже? Я люблю тебя в Бостоне, а ты… — А я люблю тебя в Монреале, — Шейн тихо всхлипнул, так и не справившись с эмоциями, пристыженно вытирая покрасневшее лицо. — Именно, малыш, именно. Так будет не всегда. Совсем скоро у меня кончится контракт с Бостоном, и я тут же перевожусь в Оттаву. И мне плевать, насколько там убогая, по мнению Юны, команда, все это поправимо. Мой главный приоритет — это видеть твои глупые веснушки ни раз в один или два месяца, а как можно чаще. Осталось немного подождать и между нами больше никогда не будет такого расстояния. А знаешь, что это значит? Я смогу раздражать тебя куда чаще.       Сдавленный смех Шейна сквозь слезы, заставил Илью невольно улыбнуться, почувствовать от собственных слов треск где-то под ребрами, напоминающий трехнедельный толстый лед прогретый солнцем, на котором проступили долгожданные трещины. Ему самому, стало быть, не хватало этих слов, которые так легко, будто всегда были с ним, сорвались с языка.       Все поправимо. Однажды тысячи миль превратятся в сто. Однажды огни и тени от огромных панорамных окон перестанут иметь слишком большое значение. — К тому же, через две недели мы встретимся, и после игры, Холландер, я тебе покажу, насколько сильно соскучился, — голос превратился в игривый шепот, — и следи за моими глазами начиная с матча, Шейн. Я буду смотреть на тебя так, что твои колени будут подгибаться сами собой. — О господи, — Холландер еще раз, на всякий случай, провел руками по влажным щекам, пока в его прекрасных глазах цвета горького шоколада просыпались собственные шаловливые смущенные искорки, заставляющие Илью внутренне выдохнуть. — Специально не буду смотреть на тебя! Это плохо скажется на моей игре!       Илья не скрыл усмешки и отпил еще водки, чувствуя сильное облегчение от падения груза с невозможно тяжелого, последние долгие недели, сердца. — Интересно, получится ли у тебя продержаться в этой игре: «я-не-смотрю-на-Розанова» хотя бы минуту, м, Шейн? — с хитрецой посмеялся Илья, пока Шейн деланно смешно хмурился.       Допивая свой алкоголь из стакана почти не морщась, Илья кое-что внезапно осознал. Осознал, что да, у Шейна не получится. Определенно слишком очевидно. Его темный многообещающий взгляд довольно быстро упадет на джерси с номером 81 и будет преследовать Илью всю игру, вплоть до последних сигналов, говорящих об окончании матча. Но только вот загвоздка крылась в совершенно другом. В том, что игру: «я-не-смотрю-на-Холландера» Илья, возможно, проиграет гораздо быстрее, чем Шейн свою «я-не-смотрю-на-Розанова». И это тоже определенно слишком очевидно.       Вот же блять.

***

      За неделю до матча начались полноценные тренировки на льду, и Шейн в какой раз убедился — хоккей действует на него подобно терапии.       Не то чтобы он об этом не знал. На самом деле, понимал очень хорошо. Его тревожный мозг думал постоянно, никогда не затыкался вне льда, трепался о любой незначительной вещи, раздувая из нее целую проблему и там самым приводил своего хозяина иногда если не до паники, то до нервозности точно. В такие моменты хотелось всего и одновременно ничего: руки то и дело поправляли волосы, одежду, теребили завязки на худи, зубы раскусывали нежную кожу на губах в кровь, а пальцы на ногах то сжимались, то разжимались. Все это получалось иногда слишком автоматически, дико раздражало самого Шейна, и он крепко сжимал руки в карманах, только бы те не полезли поправлять что-нибудь еще. В ледовой коробке же менялось все.       Мозг переставал разговаривать и закидывать одну тревожную идею за другой, руки не чесали и не поправляли все подряд, а глаза не бегали туда-сюда в поисках того, за что бы зацепиться. Нет, мозг думал исключительно об игре, руки крепко и уверенно держали клюшку, а глаза изучали пространство исключительно в аналитических целях. Лед давал ему понять — ты, Шейн Холландер, еще не окончательно спятил. Лед отпускал из своих холодных объятий с приятно-пустой головой, давая насладиться в эйфории двумя, а то и тремя часами тишины вне спортивной арены. И это одна из частей хоккея, которую Шейн искренне обожал.       Благодаря тренировкам неделя до матча ощущалась не таким адом, какими были дни до этого. У себя дома или у родителей, или в гостях у Хейдена, он все никак не мог найти себе места. Пытался, честно пытался, но мысли об Илье не отпускали бедный мозг ни на минуту. Шейн часто думал о времени, проведенном вместе в коттедже, об их каждодневных звонках и переписках, думал о том, как же он сильно скучает и это становилось невыносимо. Господи, ему уже даже сны об Розанове сниться начали. Разные. И это заставляло нервничать, потому что уже совсем не смешно и похоже на помешательство. Да, он пытался подготовить себя еще в коттедже к тяжелому времени врозь, знал — будет скучать. Но он даже не представлял, что будет…ну настолько плохо.       Поэтому да. Тренировочная неделя — лучшее время за последний месяц. Мозг наконец-то затыкался. Шейн с упоением и диким удовольствием втягивал холодный прорезиненный запах раздевалки и льда, позволял ногам почувствовать массивность знакомых коньков, а затем и легкость, с которой они несли его тело по льду. На голове шлем, тело в экипировке, в руках клюшка, перед глазами шайба. Где-то рядом все время слышались крики сокомандников и наставления тренера, и от правильности происходящего Шейн испытывал приятное тянущее чувство под ребрами.       Определенно лучшая неделя, освободившая в его легких больше места для вдыхаемого воздуха. Определенно лучшая неделя перед матчем, на котором они наконец-то встретятся с Ильей.       В день, знаменующий открытие хоккейного сезона, Шейн встал раньше поставленного будильника и больше не смог уснуть. Все тело горело странным напряжением. Холландер выпил сносный, не слишком блевотный смузи, поел вчерашний салат, и даже позанимался на велотренажере, надеясь успокоиться. Но это не помогло так, как Шейн надеялся. Несмотря на небольшую физическую нагрузку, тело все равно била легкая дрожь, нервозность ощущалась каждой прогретой мышцей. Слишком бесячее, неловкое, невыносимо-доставучее чувство. Можно сравнить с паникой перед первым свиданием, когда…       Стоп, что? Сравнение со свиданием? Что за чушь вообще? Лили: Жду не дождусь момента, когда наконец увижу тебя, детка. Во сколько у вас самолет?       Шейн взялся за телефон быстрее, чем ему бы следовало и прочитал сообщение слишком, успел подметить нервозный мозг, поспешно. Но думать об этом хотелось меньше всего, учитывая еще больше вспыхнувшее напряжение, ощущающееся теперь не только в груди, а и в…Сука. Джейн: В 13:00. Тоже жду не дождусь. Даже не верится, что увидимся сегодня. Лили: Ну ничего, я заставлю тебя поверить в реальность происходящего после игры. Ты меня знаешь, я всегда выполняю все свои обещания.       О да, Шейн знал. И его мгновенно вспыхнувшие щеки, алеющие с каждой секундой только сильнее, тоже, судя по всему, догадывались. Шейн еще не успел подумать над ответом, как три точки намекнули ему о продолжении гениальнейших мыслей пошляка Розанова. Не то чтобы, правда, Холландер был против, но… Лили: Черт, Шейн, скажи, у тебя тоже от одной только мысли встал?       Шейн на секунду отложил телефон экраном вниз и прикрыл глаза, стараясь взять себя в руки. Сделал выдох, ну так, на всякий случай, а потом все-таки опустил взгляд на спортивные домашние штаны. Страх, вкупе с предательскими томящимися ощущениями, оказался далеко небеспочвенен, между ног виднелся ответ на Розановский вопрос. У Шейна почти стоял. Пиздец. Прыплыли.       Не будь у Шейна совести, прям как у его парня, он бы сфотографировал свою эрекцию и отослал, приписав: «Это все твоя вина, Розанов». Но нет. Шейн не стал этого делать. Потому что у него, в отличие от Ильи, даже в пикантные моменты, мозг способен принимать куда более адекватные решения. Поэтому, взяв в дрожащие ладони смартфон, Шейн начал писать. Медленно, стараясь попадать напряженными пальцами по клавиатуре: Джейн: Только попробуй начать секстить перед матчем, Илья, и, клянусь, я убью тебя.       Но конечно же, Илья его не послушал, потому что это, черт возьми, Илья. Шейну следовало догадаться о том, что этот засранец так поступит. Предаст его без жалости, заставит постыдно поджимать ноги. В раздевалке. Прямо перед командой. Это фирменный Розановский стиль и Шейн, на самом деле, сам не понимал, чего ожидал. То, что Илья его парень, не делало из него «не-Розанова». Скорее только сильнее в него превращало. Лили: Надеялся увидеть тебя перед игрой. Жаль, что не вышло. Джейн: Прости, слишком рискованно. Мы же, типа, соперники, странно, если бы нас увидели вместе перед матчем. Лили: Все время думаю о тебе и не могу остановиться. Ты как раковая опухоль, Шейн. Джейн: Знаешь, это звучит не очень романтично. Я бы сказал, очень пугающе. Лили: Может быть, но оно так ощущается. Каждый день мысли только о тебе, даже после звонков и переписок. Мне мало. А теперь, зная, что вот-вот увижу, вообще не могу остановиться. Лили: Думаю о том, как буду раздевать тебя глазами прямо там, на льду, и у меня снова стоит. Это пиздец, Шейн.       Тогда Шейн понял — это начало неизбежного, остановить которое он не в силах. Щеки снова медленно начали наливаться подозрительной краской и Холландер нервно огляделся. Команда что-то громко обсуждала, смеялась с дебильных шуток и через раз мимо ушей проскальзывало: «Вздрючим этих ебаных медведей!». Весьма иронично. Джейн: Илья, нет…       Процесс оказался необратим. Лили: Больше всего представляю момент, когда ты окажешься у меня дома. Как я тебя поцелую. Долго и мучительно буду целовать, прижимая к оконному стеклу. Ты будешь громко дышать мне в губы, хотеть большего, а я — только целовать. Бля, я так хочу поцеловать тебя, Шейн.       Они еще не вышли на лед, а у Шейна уже подкашивались ноги. Все так, как Илья обещал, только гораздо раньше. Сердце звонко, очень громко зачертыхалось, по ощущением врезалось в кости, отдаваясь слишком громким гулом в уши. Шейн снова бегло огляделся, вдруг звуки, издаваемые организмом, слышны остальным. Паническая, мимолетная, но очень живая тревожная мысль. Лили: Может мне зайти к тебе в раздевалку и поцеловать тебя? Звучит как хорошая идея. Джейн: Звучит как ужасная идея.       Пальцы снова задрожали. Шейн знал, Илья так с ним не поступит, но от одной лишь мысли о случившемся, по спине, начиная от лопаток и заканчивая ямочкой на пояснице, пробежала ледяная волна панического ужаса. Лили: Ладно, тогда я продолжу дальше представлять нас у меня дома. Знаешь, подумываю, взять тебя первый раз у окна. Трахнуть прямо на весу. Блять, я хотел это попробовать еще очень давно, но случай не представился. Ты бы так красиво смотрелся, Шейн. Твоя спина вжатая в стекло, твой член упирается мне в живот и трется о кожу. А мой член в тебе, растягивает так, как тебе нравится. И все это время я целую тебя. Постоянно.       Организм Шейна не знал, куда ему деться и как себя вести. Может, шлепнуться в обморок? Сбежать? До крови искусать губу? Это он и так уже делал. Пальцы не переставая дрожали над открытой клавиатурой, глаза бегали по присланному сообщению, читая его раз за разом не в силах остановиться. Шейну пиздец насколько страшно от тесноты частичной экипировки, не той естественной, объясняемой хоккейной броней, а первобытной, голодной, почти животной. Низ живота давно скрутило до невозможности сильно. Непонятно какие силы вообще держали Холландера в нормальном человеческом вертикальном положении. Лили: Первый раз был бы нежным. Я хочу заняться любовью с тобой. Хочу смотреть на твое лицо, когда тебе хорошо. Везде кусать тебя. Поставить засос. Или два. Ты как-то позволил мне в коттедже, помнишь? И знаешь, мне понравилось видеть свои следы на тебе. Нравилось видеть и понимать, что ты весь мой. Джейн: Илья, прекрати. Блять, пожалуйста. Я сейчас из-за тебя потеряю сознание, придурок.       Шейн немного гордился тем, что вообще смог заставить ожить свои пальцы и написать хотя бы это. Жалко и нелепо, но Шейну плевать. Плевать, когда он настолько близок к обмороку из-за сообщений своего безбашенного бойфренда. Они сводили с ума и реально заставляли кружиться голову. Это плохо. Это пиздец как плохо. Лили: Я не могу. Не могу, Шейн. Я все время хочу писать тебе, как я… — Ты в порядке? У нас выход через десять минут, а ты еще не до конца одет… Что-то опять про нас в интернете пишут?       Хейден. Черт побери, это Хейден. Шейн быстро заблокировал телефон и чуть не уронил его на кафель прямо экраном вниз. Хотя, может, так было бы и лучше. Потому что это просто какой-то пиздец, которому Холландер не имеет понятие, какое дать название. — Н-нет, — выдохнул Шейн сквозь зубы, прикрыл глаза, постарался привести мысли и тело в порядок. Глубоко вдохнул и очень медленно выдохнул пару раз, все еще держа ноги неприлично сведенными. — Я в порядке, просто…уф…первая игра в сезоне, понимаешь? Еще и против Бостона… — черт, это такая двусмысленная правда, даже почти смешно, — хочется не ударить в грязь лицом, вот я и… — Эй, — Хейден аккуратно кладет руку на широкое, из-за наплечников, плечо, товарищески похлопывая и немного успокаивая воспаленный разум своей искренней, дружеской улыбкой. — Я понимаю, Шейн, правда. Очень хорошо понимаю. Эти подонки играют грязно и порой абсолютно нечестно, но…мы же тренировались, помнишь? Тренер позаботился о том, чтобы мы вспомнили, с кем у нас будет первая игра. Мы готовы достойно открыть сезон. Надерем как следует гребаным медведям их заносчивые задницы.       Шейну бы рассмеяться или совсем с ума сойти от двусмысленности происходящего, но он все же решил, что с него хватит. Если он в таком состоянии выйдет на игру — подставит не только себя, но и всю команду, а зная свой мозг Холландер имел слишком хорошие представления о том, в какие потом долгие душевные терзания это обернется. Телефон все вибрировал и вибрировал в руке, но Шейн твердо решил не читать сообщения вплоть до окончания матча. — Спасибо, Хейд. Правда. Дай мне две минуты, и я буду в порядке, окей?       Шейн заставил собственные руки открыть злосчастный скрипучий шкафчик, режущий своими противными лязганьями по мозгам, и закинуть туда не затыкающийся смартфон. Поспешно захлопнул, боясь передумать и начал, наконец, облачаться в остальную экипировку, потому что его неподготовленность вот-вот начнет выглядеть совсем странно и подозрительно. Если уже не выглядела.       И только лишь когда трибуны «Монреаль Вояджерс» взорвались при появлении их команды на арене, большая часть напряжения наконец-то отступила. Шейн почувствовал то самое, любимое будоражащее чувство. Втянул носом холодный, пропитанный тем самым пред-матчевым волнением воздух, услышал первые, доводящие до легких щекотных мурашек, скрипы коньков, тихие переговоры команды и понял — это точно оно. Чувство — я на своем месте. Чувство, заземляющее его в моменты, когда кажется, ничего не способно заземлить.       Они приветствовали своих фанатов, выкатившись на лед. Те уже раскрывали баннеры, разные, от купленных до сделанных своими руками и это было… просто невероятно. Шейн счастливо выдохнул, помахал в очередной раз трибунам и на секунду поверил — вот так пройдет вся игра. Но с небес на землю спустился быстро, стоило за спиной раздаться треску и хрусту льда под чужими острыми лезвиями. В воздухе проступила опасная, ядерная энергия.       На лед выезжал весь основной состав «Бостонский медведей». — Ты только посмотри на них, — Хейден подъехал ближе к Холландеру, крепко сжимая в руках клюшку. — Решили, раз хозяева вечера, могут смотреть на нас, как на гребаный обед. Чувак, мы должны их сделать!       Шейн медленно, подобно замедленной съемке, повернул голову в сторону противников. Их трибуны взорвались ответным восторгом от появления команды, медведи махали своим, кто-то улыбался женам, смотрящих на них гордо с трибун. И все это могло быть замечательно и очень даже мило, если бы не их до охуения красивый, обворожительный капитан, который не удостоил трибуны ни одним своим взглядом. Зато смотрел на Шейна, находящегося в другом конце арены. О господи. Ебаный боже.       Под шлем, а затем и в голову заполз чужой обольстительный голос, напоминающий о том разговоре две недели назад: «Следи за моими глазами начиная с матча, Шейн. Я буду смотреть на тебя так, что твои колени будут подгибаться сами собой».       Да. Илья Розанов определенно выполняет все свои обещания. Колени не подогнулись лишь каким-то невероятным чудом. Тело не хотело завершения карьеры так быстро, а вот мозг расплавился практически мгновенно. Во взгляде Ильи читалось слишком много всего. Кажется, они снова это делали. Говорили друг с другом, не открывая ртов.       Я очень рад видеть тебя. Я очень скучал. Я очень люблю тебя. Я до безумия хочу поскорее оказаться только вдвоем.       Шейн неохотно отвел глаза, заканчивая этот невербальный, слишком опасный для арены, по его мнению, диалог. Нужно не терять бдительность. Вдруг камеры навели на это объективы? Вдруг комментаторы заострят на этом особенное внимание?       Многозначительный резкий гул свистка судьи заставил двоих капитанов подкатиться к центру. Команды вставали на свои места. Чем ближе Шейн оказывался к Илье, тем сильнее душа сходила с ума, беснуясь в своей тесной темной клетке. Быть так близко без возможности коснуться — задача со звездочкой. Если не с двумя. — Ты не прочитал мои последние сообщения.       Они наклонились к друг другу, выжидая шайбу и эти слова мгновенно слетели с губ Ильи. Первые слова, сказанные Шейну в живую спустя месяц их последней встречи. Но самое удивительное — в тоне ни намека на насмешку. Там, скорее, личное. Почти ранимое, если не вспоминать о чем именно Илья ему писал двадцать минут назад. — Это не обязательно обсуждать сейчас, — Шейн постарался звучать грозно, но вышло ровно наоборот. Тихая теплота в голосе ошеломила его самого. — Я очень скучал по тебе, Шейн…       Илья хотел договорить, но резко замолчал и весь подобрался практически одновременно с соперником. Они оба почувствовали в холодном воздухе то самое неумолимое приближение жаркого матча. Клюшки почти случайно стукнулись друг об друга. Шейн поднял взгляд, не специально снова одновременно с Розановым. Обе пары глаз устремились друг на друга с настоящим, совсем не напускным, вызовом.       Шайба пересекла воздух с едва уловимым свистом, на который их тела отреагировали практически синхронно. Шейн дернулся на пол секунды раньше и первый захватил снаряд, маневрируя через противников и практически ощущая горячее дыхание Ильи на своей успевшей взмокнуть шее и его теплое мощное тело за своей спиной.       Игра началась.       В первые борьба между ними ощущалась Шейном настолько прямой прелюдией. Он никогда не замечал и не чувствовал такого раньше. Мимолетные искры, вот-вот готовые создать пожарище посреди льда? Да. Нетерпеливые голодные взгляды, обещающие друг другу нечто большее за закрытыми дверями? Естественно. Еле заметные полуулыбки, заставляющие вспомнить все существующее между ними вне арены? Конечно, да. Все это было с ними раньше, находилось рядом и сейчас. Все те же искры, те же взгляды, те же полуулыбки. Но и что-то еще. Что-то новое и такое сильное, затмевающее собой все остальное.       И когда до Шейна дошло, он чуть не позволил толкнуть себя со всей силы в борт, на секунду притормозив. Осознание оказалось слишком ошеломляющим и даже после забитого гола в ворота медведей Холландер не сразу принял объятия счастливой команды. Бегло поймал взглядом катящегося по льду Илью. Все стрелял и стрелял по нему глазами.       Посмотри на меня. Посмотри. Я понял, что делает этот матч настолько особенным. Более особенным, чем раньше.       Илья словно услышал. Медленно повернул голову в его сторону, стараясь найти его взгляд между зажатыми телами облепивших Холландера «Вояджеров».       Любовь, Илья. То, как мы знаем, что любим друг друга. Это делает игру особенной.       Навряд ли Розанов его понял, все-таки их дистанционные разговоры не являлись телепатией, но теплота и ласка Шейновых глаз невольно заставила Розанова нежно, а потом и хитро, с вызовом улыбнуться.       Шейна поразило то, насколько это, на самом деле, до забавного очевидно. Играть против любовника — это одно, а вот против возлюбленного — совершенно другое. Воздух вокруг них пылал сильнее, трещал от жара еще больше, чем прежде, а дух соперничества звучал куда громогласнее. Хотелось побеждать сильнее, чем прежде. Сильнее, чем когда они просто делили постель на одну короткую ночь между матчами. Хотелось после игры упасть в чужие объятия и гордо объявить: Я победил. Увидеть улыбку и получить свой победный поцелуй, а потом шепнуть нежную колкость: В следующий раз играй так же, пожалуйста. Мне очень нравится твое лицо, когда шайба оказывается в воротах.       Шейн думал об этом всю игру, совершенно оглушенный и до безумия приятно пораженный всеми этими мыслями, играя на профессиональном автомате. Трибуны ревели. Третий гол в ворота медведей. Команда Монреаля величественно скользила по арене, счастливые, похожие на детей в песочнице, мужчины, крали друг друга в крепкие объятия, пока их противники совсем рядом метались по раскатанному льду загнанными, полными ярости зверями. И лишь один из них подарил Шейну секундную гордую улыбку, от которой тот на минуту совершенно забыл, где вообще находился.       Матч закончился со счетом 3:1 в пользу «Монреаль Вояджерс» и все вокруг, кажется, находились в диком, почти нездоровом, по мнению Холландера, восторге. Они победили Бостон у них же дома, и от этого осознания сорвало башню абсолютно каждому. Фанатам, заполнившим лед огромным количеством плюшевых игрушек и цветов, команде, чуть погодя бесстыдно облившей весь пол раздевалки шампанским мгновенно сделавшим и без того влажную плитку противно-липкой. Победа ощущалась невероятно. Правда для Шейна в немного ином, куда более личном, смысле. Но все же невероятно.       Теперь он наконец-то взялся за телефон. Бегло прошелся по непрочитанным сообщениям и не скрыл улыбки, больше не боясь глупой влюбленной истомы внизу живота. Со вкусом победы на языке Шейн совсем не страшился перечитать то, на что почти с ужасом смотрел чуть больше часа назад. Черт, он, наверное, палился, но отчего-то в данный момент слишком все равно. Его пальцы уверенно открыли клавиатуру и начали набирать последние мысли, сидящие в голове все время после последнего забитого гола. Джейн: В следующий раз играй так же, пожалуйста. Мне очень нравится твое лицо, когда шайба оказывается в воротах😉

***

      Шейну пришлось ненадолго, чисто из уважения к ребятам, остаться в раздевалке, чтобы отметить отличное начало хоккейного сезона и громогласную победу. Пить, подстегнутый сезонной диетой, Холландер не планировал вовсе, но все же пришлось пригубить пол бокала навязанного шампанского. Опять же, чисто из уважения к команде. В общих обсуждениях практически не участвовал, кивал да улыбался, часто отводил взгляд и устремлял его на притихший смартфон, нервно постукивая ногой. Не мог остановиться, раз за разом проверял время, перечитывал последние сообщения от Ильи и совсем нетерпеливо ерзал на прохладной твердой скамье. Илья обещал написать ему, как доберется до дома. Своеобразный маячок, понятный лишь им двоим, намек: «Я тебя жду».       Экран не загорался нужным сообщением невыносимо долго. Гребаную вечность. Шейну приходилось прижимать к колену локоть, только бы оно перестало так нервно дергаться, ибо на него уже, как Холландеру казалось, начинали странно косо посматривать. В какой-то момент Шейн подумывал наплевать на сигнал. Может, Илья просто забыл написать и уже ждал его, пока он сидит здесь и дергается от чужой вибрации телефона, как полный придурок. Но потом Шейн прикрыл глаза. Сделал глубокий вдох, затем медленный выдох. Лучше. Из общего, слишком большого хаоса тревожных мыслей вышла маленькая, тихая, но самая адекватная: Подожди, Шейн. Илья бы не забыл. Он напишет.       И Шейн ждал. Сокомандники начинали предлагать перебраться в какой-нибудь бар и нервозность подступала снова. Вот-вот наступит время всегда работающей отмазки, вот-вот нужно сказать: «Простите, ребят, я пас, очень устал и просто хочу домой», а от Ильи тишина. И вот как тут можно быть спокойным и держать себя в руках? — Ты как, Шейн, с нами? Будет точно весело, мужик. Пить заставлять не будем, но хотя бы посидим всем составом.       Телефон в руке Холландера оживился идеально в этот момент короткой вибрацией, пощекотавшей шершавую ладонь. Шейн бегло посмотрел на засветившийся экран и с неимоверным трудом скрыл улыбку. Илья. — Я, наверное, все-таки пас, парни. Не обижайтесь, ладно? Мне кажется, я слишком выжат после игры, — Шейн встал и начал собираться: экипировка давно снята, но предстояло до конца одеться. Выходить на улицу в одной футболке и шортах он как-то не планировал.       Команда, спокойно воспринявшая отказ капитана повеселиться, ожила с ним одновременно, начиная сборы. Шейн оказался несказанно рад тому факту, что о нем, слава ебаному хоккейному богу, довольно быстро забыли, обсуждая между собой какие заведения в Бостоне работают допоздна. Шейн наконец смог выдохнуть напряжение из своих легких. Ничего нового не пришлось придумывать, заезженная пластинка, работающая годами, сработала и на этот раз, и Холландер, на свое удивление, совершенно не чувствовал ни одного укола вины, обычно преследующего после.       Все его мысли занимал один человек. Что ж. Наверное, Илья все-таки немножко прав в своем сравнении с раковой опухолью. Очень неромантично и совершенно не мило. Но пиздец как прав.       Шейна начало слегка штормить пока он ехал в слишком пафосной, оттого даже немного несуразной, кабинке лифта. Тот плавно и практически бесшумно вез его на нужный этаж, и с каждым новым увеличением цифры на табло, сердце неприлично сильно стучало в груди от сладкого предвкушения долгожданной встречи. В голове крутилось одно и тоже: Илья уже ждет меня, мы наконец-то увидимся, и от одного лишь этого тело начинало, не спрашивая хозяина, мелко дрожать.       В дверь Шейн постучал особо не задумываясь, просто очередная, до глупого смешная привычка. Скорее всего, дверь давно для него открыта, но отчего-то Шейн очень хотел услышать приближающиеся шаги. Чтобы Илья сам показался в дверном проеме.       Так и случилось. Сначала негромкий топот ног, ступающих по деревянному полу с изящной осторожностью, затем — скрип двери. И вот он. Человек, который находился неприлично далеко слишком долго и которого хотелось видеть рядом каждый ебаный день. Шейн не успел ничего ему сказать, не получилось и дежурного дразнящего «привет». Его быстро затянули в квартиру, захлопнули за ним дверь и плавно прижали к гладкой стене.       Илья вцепился в глаза напротив с жадным жаром, получая такой же взгляд в ответ практически одновременно, словно они были единым механизмом. Шейн не удивился бы, узнав, что даже их сердца сейчас бьются одинаково. Скорее всего, так оно и было. — Шейн… — позволил себе с восторженным неверием прошептать Илья, касаясь рукой родной, такой теплой щеки. — Илья… — голос Шейна задрожал, обе ладони ухватились за любимое лицо, которое он так долго, чертовыми бесконечными неделями желал держать в руках вот так. В глаза набежала предательская влага, Шейн сморгнул ее и в нетерпении потянулся за поцелуем.       Но в этой игре, в игре за пределами арены, именно Шейн оказался тем, кто опоздал на крошечные, самые ответственные пол секунды.        Илья поцеловал его. И все. Конец. Весь остальной мир банально, прям как в описаниях нелепых романов, перестал существовать, как будто произошел тихий, но мгновенно уничтожающий все вокруг, апокалипсис. Лишь они в полутьме огромной квартиры, ставшей слишком маленькой в одно мгновение для них двоих. Их маленькая личная вселенная, созданная посреди катастрофических разрушений. Вселенная, созданная ими только друг для друга, в которой никому нет места. Впустить кого-то — означало уничтожить скрупулёзно выстроенный мирок. Шейн, прямо сейчас отчаянно целующий любовь всей своей (не)идеальной долбанной жизни, осознал — он готов вести себя совсем не по Шейновски, только бы яростно защитить то, что они оба успели так осторожно, с мыслями, как же блять страшно, создать.       Ничего не имело значение так, как это. Илья Розанов, та самая ненавистная гроза всего и вся, «наглый дерзкий русский» прямо сейчас нежно и очень чувственно захватывал его губы и все наконец-то становилось на свои места с тихим правильным щелчком. Их перерастающие в жадные поцелуи, их мельтешащие по телам друг друга руки, их одинаково сиплое нетерпеливое дыхание — это как маленький, почти незаметный паззл на дне коробки, оказавшийся последней деталью сложной головоломки.       Они целовались бесконечно долго и никто не смел отстраняться, как будто с этим поцелуем исчезнут и они сами. Шейн крепко держался за лицо Розанова, с отчаянием гладил его гладковыбритые щеки большими пальцами и особенно сжимал в том нетерпеливом жарком моменте, когда чувства становились сильнее крошечного самообладания. Илья не отставал. Илья ощущал себя хуже. Он не знал, куда именно положить руки, ему хотелось касаться всего и сразу. — Блять, как же я скучал по этому. Ты бы знал насколько сильно… Ебать, Шейн…       Илья обхватил Холландера за талию, крепко обнял и прижался к чужой скуле, нежно проведя по выпирающей косточке кончиком прохладного носа. Шейн ухватился за него так же сильно, вжимаясь еще сильнее, становясь еще ближе, и от этой близости у Ильи пьяно закружилась голова, не смотря на нулевой градус алкоголя в крови. — Я тоже…Боже, Илья, я тоже, — против воли голос сорвался, а нос выдал позорный тихий всхлип.       Илья плавно отстранил лицо, ласково приподнял опустившуюся стыдливо голову за подбородок и их взгляды встретились. И оказалось, что позорятся они оба. Светлые, такие, блять, красивые, абсолютно влюбленные глаза Розанова ярко блестели от непролитых слез, и Шейн в этот момент подумал о том, какими же идиотами они были. Как много лет им понадобилось для этого. Они могли стать всем этим, гораздо раньше, умея они разговаривать.       Шейн обхватил Илью руками, беззастенчиво вжался в него грудью и снова поцеловал, закрывая глаза и не замечая без разрешения скатившуюся слезинку. Черт, их старые идиотские версии наверняка бы уже вовсю трахались, сорвав по пути всю одежду. Старые идиотские версии навряд ли вообще стояли бы вот так, не позволив подобному даже случиться. Старые версии, по мнению Шейна, являлись самыми идиотскими идиотами из всех идиотов, которых он когда-либо знал. Загнанными, до усрачки напуганными от одной только мысли, что происходящее между ними, внутри них, может что-то значить. И оно ведь, сука, значило. Иначе не было бы страшно.       Илья бережно поймал укатывающуюся слезу на полпути, аккуратно смахивая ее с раскаленной щеки и у Шейна колени задрожали оттого, как же он до охуения счастлив, что находится сейчас здесь. Что они оба здесь, в этом идеальном, их личном моменте. И что старые идиотские версии умерли и никогда больше не возродятся. — Утром я прибью тебя за твой ужасный трюк с секстингом, Илья… — шепнул Шейн в пространство между губами, наконец решаясь заговорить и немного придя в себя.       Розанов тихо довольно фыркнул. Ни в одном своем желании в тех сообщениях, он вообще-то, не соврал, и не слукавил, писал от всего своего Розановского сердца, так что навряд ли это можно назвать полноценным трюком. Только если с натяжкой. — …но сейчас, — губы Шейна добрались до уха и коротко коснулись мягкой податливой мочки, — сейчас я хочу, чтобы ты сделал все то, о чем мне писал.       Илья не запомнил, как они перебрались дальше по квартире и оказались у панорамных окон. Тех, самых, любимых, у которых он вроде как любил подолгу сидеть и рассматривать дневные бегающие тени и ночные, слишком неприлично двигающиеся, огни, попивая жгучий горло алкоголь. Но только он об этом в данный момент даже не вспомнил. Будто не было этого месяца бессмысленных удручающих наблюдений за солнечными проекциями и ночным неоновым искусственным светом. Пока рядом был Шейн, любовь всей его жалкой, никудышной жизни, все остальное переставало для него существовать и иметь какое-то слишком большое значение.       Шейн ни разу не обмолвился об дискомфорте от огромных окон, мол где-то, кто-то их может увидеть. Податливо прижимался оголенной спиной к стеклу, очаровательно ежился из-за контраста температуры тела и стеклянной поверхности, сладко красиво жмурился на все поцелуи и целовал в ответ так, что у самого Ильи уходила земля под ногами.       Выглядел в этом превосходном моменте Шейн ровно так, как Илья себе и представлял. Его сильные ноги оплетали ему талию, крепкие руки хватались за плечи и шею, а губы не переставали отвечать на бесконечные обещанные Ильей поцелуи. Шейн…блять, Шейн бомбически красивый. Невероятно живой в этом интимном, пропитанном любовью моменте. Потрясающе честный в эмоциях и желаниях, смотрящий на Розанова из-под своих блядских густых ресниц таким потемневшим от любви и щемящей нежности взглядом, настолько открытым и не скрываемым, что у Ильи, поймавшего этот взгляд, окончательно от любви и обожания к этому человеку сорвало башню. — Я люблю тебя, Шейн Холландер. Люблю, пиздец как люблю…       Илья двигался плавно внутри Шейна, совсем не грубо, несмотря на ставшими чуть более хаотичными толчки. Он балансирует на тонкой грани и любимое тело вжатое в стекло, кажется, тоже. Нетрудно заметить. Илья видел это в хорошо читаемых эмоциях на лице Шейна. Потому что если Илья его не целовал, то смотрел. Впитывал каждую эмоцию, каждый вздох и стон исцелованным ртом, каждую подпрыгивающую от блаженной улыбки веснушку. Впитывал и запоминал все то, что его любимый человек совсем скоро снова увезет в ебучий Монреаль. — Иль-я, — смог выдавить из себя Шейн и тихо ахнул, подкатив глаза, когда член попал в нужное место внутри. — Илья, я тоже…я тебя тоже…ох, Боже…       Холландер не успел договорить, собственное тело, подведя, дернулось, позволяя перейти за грань. Шейн внезапно слишком крепко вцепился в плечи Розанова, его великолепно выгнуло на разноцветном от огней стекле, пока вход чудесно сжимался вокруг члена, тем самым отправляя вслед за собой и Илью. Между их животами медленно расползалось пока что приятное, горячее тепло.       Илья замер в моменте и Шейн молчаливо позволил им быть такими. Грязными, потными, совершенно точно отвратительными, все еще плотно обхватывающими друг друга. И Илья воспользовался этим маленьким, до краев наполненным тихой любовью, моментом. Губы сами потянулись к все еще разгоряченным плечам, принялись сцеловывать с них веснушки, продолжая руками обхватывать чужие бедра, не отпуская.       Шейн совсем, на удивление, не возражал. Его руки нашли себя в податливых кудрявых, взмокших волосах, любовно зарываясь в них пальцами. А когда Шейн опустил к голове Ильи собственные, долгие и медленные поцелуи, будто бы с намерением зацеловать каждую кудряшку, Розанов бессильно опустил лоб не его плечо и крепче стиснул Шейна в объятиях.       И шепнул. Глупо. Тихо. С ноткой уязвимости в голосе: — Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался.       И пожалеть об этом, как обычно бывало, когда Илья слишком сильно обнажал чувства, он не успел. — Я тоже, Илья, — слишком раскованно и слишком честно прошептал в ответ Шейн, чьи пальцы с ласковой тихой игривостью лениво запутывались в Розановых кудрявых волосах. Боже. Блять. Им стопроцентный конец.

***

      Встречать утро вместе — это значит иметь на руках лучшее утро, из представленных за последние бесконечные недели.       Совместное ленивое пробуждение. Мягкие, тающие в ладонях, ласки. Слащавые эскимосные поцелуи. Все, о чем они мечтали так давно. Почти не говорили вслух при звонках, таили в своих очертя влюбленных сердцах и сейчас обнажали во всей красе. Без стыда и лишних замалчиваний.       Как будто бы отпуск в коттедже никогда не заканчивался и месяц разлуки — абстрактный страшный сон, пришедший в одну из неспокойных, дождливых ночей.       Илья подумал, что он даже вполне способен в это поверить. Только вчерашний позорный матч, ярость команды и озорная гордость в темно-шоколадных глазах напоминали — страшные сны такими долгими и такими ясными не бывают.       Поэтому Розанов просто дал насладиться этим прекрасным утренним моментом и себе и Шейну. Не поднимал тему отъезда, пока она сама по себе не всплывет в воздухе и просто глупо наслаждался моментом. После тонны утренних ласковых поцелуев, забрался с головой под одеяло и с прекрасным аккомпанементом в виде смущённого смеха Шейна, подарил Холландеру первоклассный минет. А затем, когда они все-таки встали с постели, с наслаждением и полным бесстыдством отлизал ему в душе, вжимая разгоряченное тело всем весом на прочное стекло душевой кабины. Потом очень долго, до опухших губ целовал под горячими струями воды и очень, очень не хотел в конечном итоге отпускать.       Утро продолжилось на кухне, где Шейн (Илья уверен, что специально), щеголял в одной его растянутой футболке и боксерах, на что совершенно Илья не жаловался. На прекрасные виды жалуются только придурки, а он не из таких. Только если отчасти. Поэтому он смотрел, запоминал, впитывал, как вчера ночью у окна. И глупо влюбленно улыбался.       Дневные тени, пробудившись, забегали по футболке на спине Шейна, застенчиво затанцевали в волосах. Илья сощурился, наблюдая за ними. И в первые поймал себя на мысли, что за тенями наблюдать не уныло и совсем не удручающе. Пока они на Шейне, наблюдать за ними…вполне себе интересно. И довольно увлекательно. Особенно когда они поползли ниже по спине и заползли на ягодицы… — О чем ты там так усердно думаешь? Вспоминаешь мои вчерашние крутые броски, чтобы потом их повторить?       Шейн, вызвавшийся готовить им завтрак (вроде как пообещал даже нормальный), звучит насмешливо и слишком по-Разановски, вызывая у самого Ильи невольную улыбку. Похоже, он действительно слишком плохо влияет на своего хорошенького канадского мальчика.       Илья медленно сполз с барного стула, плавно, но быстро оказался рядом. Отвлек Шейна от нарезания салата и прижал к себе, лицом к лицу. И он почти съязвил в ответ. Почти сказал колкость. Но вместо этого вышло: — О том, как органично ты смотришься на моей кухне. В целом в моей квартире. Как будто бы ты всегда здесь.       После неприлично долгого поцелуя, Шейн все-таки взял на себя роль адекватного в их паре и великодушно попросил Илью сварить им кофе. В таком маленьком уютном тандеме они идеально ютились на кухне, плавно переходя в конечном итоге на диван, для совместного просмотра какого-нибудь старого матча чужих команд. Покопаться с собственным парнем в ошибках других всегда приятно.       Когда Шейну позвонила Юна, они оба подобрались, как нашкодившие школьники, но расслабились довольно быстро под ласковым теплым тоном ее голоса. На громкой связи она выведывала, как у Ильи дела, будто они и так не созванивались (Юна — лучшая мама в мире не только для Шейна), хвалила за игру (а вот это уже как будто форма издевательства на уровне ее конопатого сына) и в конечном итоге спросила, какой у них дальнейший план. — Я думаю, останусь тут ещё на два дня, — несмотря на спокойствие в голосе, Илья видел напряженность и тревогу в чужих плечах, сразу прикипая к ним и разминая, встречая к своим действиям благодарный выдох. — Следующая тренировка только через неделю, тренер дал передышку после удачного начала сезона, так что… Нет нужды пока ехать обратно.       Илья определенно соврал бы, сказав, что это ничего с ним не сделало. То, каким он окрыленным себя почувствовал в этот момент не сравнить ни с чем.       Юна спокойно согласилась с сыном, понимая, что сделать она тут ничего не в силах, только попросила их быть осторожными, и только после этого они попрощались. Шейн выдохнул и чуть обмяк в чужих руках сразу же после звонка, устало смотря в любимые, искрящиеся почти что детским восторгом, глаза напротив. — Ты правда останешься?       Илья, наверное, прозвучал слишком жалко. Только от собственной жалости его отвлекали маленькие несносные тени, играющие с ямочками на улыбающихся щеках и лучи солнца, дополнительно очерчивающие идеальность скул. Определенно солнце и тени знали, на чем ему сейчас нужно заострить внимание.       Шейн подсел к нему ближе. Выглядел самую малость напряженным, но не слишком, на самом деле, чтобы переживать. Плечи его опустились в подступающем спокойствии, когда он позволил их лбам с мягким стуком прижаться к друг другу. — Останусь, Илья. Конечно, блять, я останусь. Я не упущу возможность, когда она у нас есть.       Илья поймал его губы в крепкий, абсолютно безумный влюбленный поцелуй. До этого он думал, что любить этого человека еще сильнее, чем он и так любит, нельзя, но Шейн одним лишь своим существованием доказывал, что можно. Куда сильнее и куда нежнее, чем раньше.       Розанов понятия не имел, как он отпустит этого человека в Монреаль через два дня. Постарался об этом не думать. Пока они в Бостоне, на одной координатной точке, все остальное не имело особого значения.       Господи, Илья до поехавшей кукухи любит Шейна Холландера, сидя наконец-то не в пустой, а в очень даже наполненной квартире Бостона, и эти два дня он собирался провести без восхваления своих ебучих панорамных окон. А Шейн, Илья совершенно в этом не сомневался, будет любить его здесь, в Бостоне, столько, сколько им позволит неумолимо ускользающее беспощадное время.