till the end and even more

             Место, в котором оказался Иван, было незнакомым. Одновременно чем-то напоминает сад Анакт, но другое. Здесь было только голубое небо над головой – такое красивое, такое настоящее, которого Иван в жизни не видел. Оказывается, то мерцающее звездами черное или огненное полотно были всего лишь крохотной частью, мгновением ужасной красоты, на которую смотришь не с восторгом, а в благоговейном страхе. Здесь же, стоило Ивану поднять голову и посмотреть на чистое, огромное, бесконечное небо, сливающееся с горизонтом блестящей водной глади, на которой он стоял – и всё его существо охватил воодушевленный, счастливый трепет. Поначалу это была лишь крохотная искорка надежды, затем всепоглощающая радость – вот он здесь, но еще не знает, где именно, но он здесь, ура – а затем она сменилась чем-то, отдаленно похожим на тревогу. Так тревожатся люди, точно знающие, что теперь все будет хорошо, но оглядывающиеся назад, словно бояться что-то оставить в прошлом. Иван так оглядывался на свою жизнь: что произошло?.. Ах. Он умер. Там, на сцене, пули одна за другой пронзали его тело. Тилл – прекрасный Тилл, при взгляде на бледное, полубессознательное лицо которого сердце Ивана сжималось от жалости, такой же всепоглощающей, как и его испорченная любовь, и точно так же поверхностной, насколько это вообще возможно. Иван любил Тилла и испытывал за это вину, хотя глубоко в своем сердце он знал, что не может иначе. Что так нужно. Что он был рожден, чтобы любить Тилла и отдать за него жизнь. Он ни о чем не жалел. Он только молился мифическому Анакту, чтобы там, на этой ужасной планете, населенной сегейнами, Тилл был в порядке. Чтобы ему больше не пришлось страдать – хотя Иван понимал, что это невозможно. Даже если случится так, что Тилл выживет и обретет новый дом, где он будет в безопасности, найдет людей, которые будут любить его по-настоящему и заботиться о нем, Тилл не сможет быть по-настоящему счастлив. Теперь, стоя здесь, посреди бело-голубого великолепия, Иван осознавал это отчетливо. Никто не может быть счастлив там, внизу. Хотя бы просто потому, что у него все еще есть физическое сердце, способное болеть. Стоя здесь, Иван начал думать, что жизнь – это вообще самая большая ошибка вселенной. Что людям, возможно, вообще не стоило бы рождаться, а сразу оказываться в этом огромном, чистом пространстве, где нет ни боли, ни горя. Однако… Продвигаясь в никуда, навстречу сияющему горизонту, Иван вдруг замер, и челка скрыла его глаза, а уголки губ поползли вниз. Может быть, и нет. Возможно, это синдром жертвы, о которой Иван как-то раз прочел в книге крохотное упоминание – но он понял, что если бы у него был выбор, он повторил бы. Он бы прожил эту ужасную, полную черной скорби жизнь. Вместе с Тиллем. С Тиллем, который нуждался в любви гораздо сильнее, чем сам Иван. У Ивана была эта любовь. Он нёс её то осторожно, то обжигал ею седоволосого мальчика, может быть, причиняя ему боль или раздражая – но такова была цена. Тилла никто больше не любил, он не знал, какой она бывает на самом деле, эта любовь, лелея лишь ее идеализированный образ в виде всегда улыбающейся, светящейся внутренним светом Мизи – и потому любовь Ивана казалась Тиллю уродливой. Если он вообще её замечал. Но теперь Иван понял, что его версия любви была правильной. Такой, какая нужна была Тиллу. К Мизи он никогда не мог подступить спокойно. Стоя рядом с ней, он выглядел так, словно боготворил девушку и одновременно боялся её. Боялся коснуться этого очищающего огня, к которому был не готов – огонь Мизи был слишком чистым и живым, и Тилл, как сказали бы в той книжке, которую читал Иван и которую Унша явно дал ему по неосторожности, не посмотрев вначале на обложку – Тилл еще «не дорос» до такой любви. Несмотря на поклонение, что-то внутри него отторгало Мизи, даже боялось её – её чистоты, её святости. Но Иван? Иван был другим. О, да. Теперь он знает это. Иван со своей «испорченной любовью» прекрасно подходил для Тилла. Он заставлял его раздражаться – но за внешним раздражением крылось бесконечное спокойствие. Тилл чувствовал себя в своей тарелке рядом с ним. Поэтому он никогда не убегал от Ивана, не прятался от него за колоннами, как от Мизи, чтобы наблюдать издалека. Нет, он вполне хорошо принимал Ивана, позволял ему сидеть рядом, быть рядом, спасать его. Иван не был святым. В мире – что внизу, что наверху, если дело касается человеческих душ – вообще очень мало «крайностей» в виде абсолютной святости и абсолютного порока. Большинство застряли где-то посередине и вовсе не чувствуют себя от этого плохо. Наоборот, каждый, в конце концов, находит место, где чувствует себя в своей тарелке. И место Тилля было рядом с Иваном, а теперь место Ивана – здесь, среди света, который мог бы ослепить и уничтожить любое живое существо – но он ведь уже не жив. Точно так же, как истинные чувства причиняют человеку нестерпимую боль, пока он не отринет оковы плоти. Иван не был святым – но вот он в месте, куда, по книжкам, попадают только святые. Книжки стоило бы переписать, ведь люди на земле часто понятия не имеют, что происходит на Небесах, и это логично. Они могут только догадываться, и эти догадки – шелуха, в массе которой предстоит найти немногочисленные зерна. Иван неспешно продвигается вперед – а может, ему кажется, что он идет вперед, но ему нравится сам процесс прогулки по этому красивому месту, где он наконец один и чувствует себя свободным. Никаких хозяев, камер и надзирателей – только он и бесконечность. Что ж, думает Иван, смерть оказалась не такой плохой, какой представлялась снизу. Да, умирать было больно – ему повезло, ведь физическую боль там смягчило осознание, что так Тилл будет жить, более того – что Тилл наконец-то посмотрел на него. Иван вовсе не ждал от него взаимности. Не в этом была цель – никогда не в этом. Он лишь хотел спасти Тилла от самого себя. Этого хрупкого, затравленного ребенка, в отношении которого истинно выражение «чем слабее – тем громче лает и больнее кусается». Тилл был слишком слаб. Иван был сильнее него, всегда, он знал это. Его сжирала черная тоска – и он выразил её в песне, и тоска превратилась в надежду. Это было своего рода очищающее страдание. Страдание, которое, тем не менее, ему не удалось пережить, потому что его плоть оказалась слишком хрупкой для такой любви. Подобная любовь, что жила в сердце Ивана, могла существовать только на небеса, он полагает? Ох, и вот в чём ещё книжки ошибались: здесь нет Бога. После смерти Иван не встретил седобородого старца, сидящего на троне, подпираемом страшными огненными созданиями о сотнях головах. Но Ивану казалось, словно Бог – это всё это небо и вода под ногами. Всё это пространство и каждый его призрачный вдох одновременно. Что Бог повсюду снаружи и одновременно сидит у него в голове, пропитывает всё тело, как молоко пропитывает упавший в стакан хлеб. Иван коротко усмехнулся от этой ассоциации, но улыбка быстро сошла с его губ. Наконец-то, даже улыбаться не было необходимости. Его губы могли быть неподвижны и расслабленны. Вечно. В глазах защипало, хотя он знал, что вряд ли может плакать здесь. Для слёз в любом случае предназначена земля, и за себя он уже проплакал всё – даже если ни разу не уронил ни слезинки, пока был жив. Теперь… теперь ему нужно плакать только за Тилла. Забрать его слёзы себе, всю его тоску, ведь Иван привык к тоске, и здесь, на Небесах, это ощущается скорее как благословение, а не проклятие. Иван не хотел, чтобы Тилл жил из-за него и плакал из-за него.

****

      Тилл хватается за горло и хрипит. В который раз вскакивает с кровати за эту ночь. Он царапает шею тупыми переломанными ногтями, ощущая, как его давит рыданиями. Капли холодного пота, стекающие по лицу, заменяют слезы, а болезненную красноту лица – мертвенная бледность. Иван. Одно слово, единственный выдох сквозь сжатые легкие, который он даже не может сделать физически – и имя застревает у него в голове среди омерзительной мешанины больных травмирующих воспоминаний. Иван. Тилл скулит, словно взывает к этому отвратительному человеку с молитвой. «Вот уж кто, а он точно не достоин сейчас прохлаждаться в Раю» – с язвительностью, которая даже не кажется его собственной, словно кто-то другой дергает за ниточки его мыслей, играючи бросая в кровь зерна ярости, злобы и негодования, которые он на самом деле не испытывает, думает Тилл. И ему страшно. По-настоящему страшно, что в один день все его искренние мысли на самом деле заменят на фальшивую горечь и ненависть. На зависть к мертвому человеку, который явно за все свои выходки сейчас застрял в аду. За все выходки – за то, как Иван воровал у него карандаши, просто чтобы потом отдать обратно. За то, как он говорил правду, заставляя Тилла чувствовать себя самым жалким существом во вселенной и злиться из-за этого – Иван делал это нарочно, он ненавидел его, он хотел причинить ему как можно больше боли просто так, потому что… Потому что Тилл на самом деле не заслуживает любви. Никогда не заслуживал. И никогда, как и должно быть, не получал. Он сидит в кровати, со сбившимся в ноги простым одеялом, обхватив себя руками. Его трясет от невыносимого холода, хотя в комнате была нормальная температура, когда он засыпал. Тилл плачет. Подумать только – он никогда не плакал так много и отчаянно, даже когда Урак издевался над ним, причинял ему невыносимую физическую боль – тогда Тилл ненавидел его, проклинал, злился, в нем взращивалась ярость и отчаяние – но теперь? Теперь, когда он спасен повстанцами и защищен стенами их лагеря, когда рядом Мизи, повзрослевшая от пережитой потери, но продолжающая улыбаться ему как тысячи солнц, когда многие в их кругу то и дело спрашивают Тилла о его самочувствии и предлагают всяческую поддержку, словно показывая: «ты не один, ты важен, ты заслуживаешь заботы и любви» – именно теперь Тилл может плакать ночи напролет в одиночестве и тишине своей комнаты. Он будто пытается выплакать всё то, что накопилось за недолгие годы его существования. И ему понемногу, но становится легче. Каждый раз, когда приступ стихает, небывалое, ласковое, по-хорошему бесчувственное спокойствие мягко накрывает его. В такие моменты он снова вспоминает Ивана – но не то, как брюнет крал его карандаши, выводил на драку или подшучивал над ним с этой ужасной, болезненной веселостью в глазах, смешанной с отчаянием и тоской. Тилл вспоминает его образ. Его лицо, мысленно обрисовывая контуры мягким карандашом и едва-едва касаясь пальцами. Иван в его мыслях красив, и Тилл не видит больше ничего за его образом, кроме этой красоты. Не внешней оболочки – но самого его выражения. Словно еще более прекрасный, чем физическая красота, дух проступает сквозь плоть, и плоти уже не видно – еще один неслышный короткий вдох, и перед Тиллом предстает лишь призрак. Нет, не призрак. Душа. Намного более живой, чем Иван был когда-либо при жизни. И глаза Тилла снова наполняются слезами – но на этот раз не отчаянными и болезненными, кривящими лицо в ужасной гримасе скорби, – а тихими, почти счастливыми слезами, за которыми всегда кроется нечто фундаментальное, нечто… Что он может выразить только как: «Хей, я скучаю по тебе». «Я знаю, что ты не в аду, и что теперь ты можешь быть счастливым по-настоящему, но я всё равно…» Тилл не справляется: через тихо бегущие по щекам слезы прорывается неосторожный всхлип. «…я всё равно скучаю».