Да, я ревную

      — Неужели я наконец-то увижу загадочную Лили, которая украла твое сердце?       Сегодня вторник, и это отличный день для крутого поворота в жизни.       Когда Илья рассказывает Светлане об их отношениях с Холландером, Шейн мужественно решает повторить этот финт. Единственное, что его коробит — он снова оказывается вторым. Но теперь, сидя перед Роуз Лэндри, с которой они уже два игровых сезона как лучшие друзья, его колени трясутся так сильно, что отбивают марш по крышке кофейного столика.       Модное место в самом центре города. Наверное, надо было выбрать что-то более уединенное, но Шейн, обычно просчитывающий все на несколько шагов вперед, дал маху. Даже азиаты иногда ошибаются.       — Да, я был бы очень рад. Правда, очень. Он... — Шейн спотыкается на слове, боязливо оглядываясь по сторонам, — она тебе очень понравится. Она такая чудесная девушка, она просто восхитительна, и ты восхитительна. Вы точно понравитесь друг другу.       Шейн не совсем верит в то, что произносит, но ему так хочется, чтобы это оказалось правдой. Роуз его понимает, она успокаивающе накрывает его ладонь своей и нежно сжимает.       — Я в этом абсолютно уверена. Лили любит тебя, ты без ума от меня. Чтобы уроборос заглотил свой хвост, твоя малышка должна вскружить мне голову, и я уверена, что это будет именно так, — Роуз улыбается. И страх отступает. Шейн улыбается в ответ, он опускает напряжённые плечи и облокачивается на спинку стула.       Да что, твою мать, вообще может пойти не так?

***

      Все, что угодно может пойти не так. Илья бывает просто гадом, особенно с другими людьми, особенно с теми, к кому он всё ещё ревнует, хотя у него уже несколько лет как нет на это никаких причин.       Перед сном Шейн молится американскому Богу (и на всякий случай русскому), чтобы Илья Розанов был хорошим мальчиком и вёл себя просто очаровательно.       Вот только Илья и хороший мальчик — слова совершенно несовместимые.       До встречи с Роуз неделя — единственное общее пустое окно в их перегруженном графике. Шейн не был дураком, чтобы верить в перевоспитание Розанова, но определенно несколько уроков хороших манер он ему сможет преподать.

***

      Розанов любит бахвалиться своим телом. Шейн тоже в хорошей форме, он, блять, ёбанный Аполлон, но чувствует себя Терситом каждый раз, когда Илья стягивает футболку.       Холландер, мокрый и разморенный, стоит в центре квартиры — экватор чужого быта.       — С лёгким паром, — Розанов общается русскими идиомами, переводя только отдельные слова. Холландер уже даже не спрашивает, ловит эмоциональный окрас — это что-то хорошее.       — Спасибо. Что у тебя можно взять из одежды? — Шейн придает голосу ровно ту эмоцию, чтобы показать, что эта тема его не волнует, просто обычная просьба, он точно не переживает о предстоящем диалоге.       — Бери футболку, — пожимает плечами Илья.       — Какую? — Блять, не то чтобы перед ним каким-то чудесным образом появился шкаф, тут всё ещё нет никаких признаков одежды.       — Вот эту, — Илья стягивает ткань с плеч, позволяя ей скользить медленно, облизывая кожу.       Розанов кидает, Холландер ловит — привычная часть их жизни.       — Позёр.       Шейн откидывает футболку в сторону, потому что они должны быть на равных, и пока Розанов нагло ухмыляется, красуясь своим телом, Шейн находит в себе силы откинуть Терсита в сторону. Илья смотрит на него так, словно видит идеал. Он делает три шага до экватора — так, чтобы удобно было стоять на коленях, и легко дёргает полотенце вниз.       — Холландер, я вообще не знаю, на кой чёрт ты носишь одежду. Если бы у меня было такое тело, я бы проводил все матчи голым, — Илья берет в рот, с слюнявым причмокиванием облизывая ещё не вставший член.       Шейн шипит, хватаясь за первую попавшуюся поверхность — «Греческие мифы» на комоде. Как же, блять, в тему.       — Ты бы долго так не продержался, улетел бы на скорой до третьего касания шайбы.       Илья что-то бубнит, но член из рта не выпускает. Холландер полностью отъезжает крышей.       — Илья.       — Шейн, — Илья в точности повторяет его серьёзный голос, передразнивает его манеру речи. Он всегда так делает, чтобы хоть немного разрядить обстановку, и это правда помогает.       — Я позвал Роуз к нам на ужин.       Шейн смотрит в потолок, удерживая в фокусе причудливый узор потрескавшейся краски, словно пытаясь вбить его в подкорку, вытесняя панику. Илья не даёт сосредоточиться ни на потолке, ни на панике. Его язык, губы — помеха трезвому сознанию, шум в эфире, в котором тонешь и не хочешь спасения.       — Б-блять, — голос Холландера срывается на мелкую дрожь, когда Илья добавляет пальцы и ведёт языком по уздечке, — ты меня, блять, вообще слушаешь? Ужин.       Илья отпускает его медленно, с сучьим причмокиванием, и размазывает слюни по распухшим губам, откидывая волосы со лба. Смотрит снизу вверх, его глаза в полумраке горят бесовщиной, он — нечисть, Шейн уверен в этом безоговорочно.       — Слушаю, — говорит он просто и снова берет в рот, глубоко, до самого горла, заставляя Шейна прогнуться, толкаясь навстречу. Это работает, Холландер теряет нить разговора.       Мир за пределами рта Ильи — бумажный.       Илья никогда не спорит, когда можно саботировать, и никогда не разговаривает, когда можно действовать. Даже так, по-сучьи. Розанов превращает любой серьёзный разговор в желание, любую панику — в нервный импульс иного характера, более соблазнительный, раскованный и дарующий успокоение по окончании. И Шейн, чёрт возьми, всегда позволяет это делать.       Не сегодня. Только не сегодня.       Страх за то, что может произойти, слишком реален. Это конкретная картина, которая стоит перед глазами. Это не абстрактная тревога, которую решает быстрый оргазм. Это, сука, знакомство с его лучшей подругой. Это ёбаная неделя, это ужин, который может закончиться катастрофой.       — Илья, — Шейн говорит резко, делая шаг назад, вытаскивая себя из чужого рта. Забирает у Розанова то, что уже было у него в руках — возможность соскользнуть с диалога, — это серьёзно, ты понимаешь? Перестань.       Розанов замирает на коленях, его взгляд почти сразу становится холодным и отстранённым, без налёта прошлого блядства. Теперь это обычный колючий и оценивающий взгляд Ильи Розанова, одного из лучших хоккеистов двадцать первого века.       Он медленно встает, слишком грациозно, словно готовясь к смертоносному прыжку перед ужином. Ужин — это сам Шейн или то, что он хочет расставить все точки над i, а не просто слить в чужой рот.       — Серьёзно? — повторяет Илья без насмешки, но с слишком явным русским акцентом, — Целая неделя. Я что, не могу заняться любовью со своим парнем прямо сейчас? Какое мне дело до того, что грёбаная Роуз Лэндри будет ужинать у нас через неделю. Или ты боишься, что я опозорю тебя? Скажу что-то не то? Может, то, что у неё отвратный смех или маленькая голова?       — Я не боюсь, — на автомате парирует Шейн, чувствуя, как по спине расходятся мурашки.       — Врёшь, — Илья подходит ближе, его обнажённая грудь соприкасается с кожей Холландера. Плотный жар расходится по телу. Он касается Шейна еле ощутимо, но его присутствие давит, — Ты трясёшься. Ты боишься, что я облажаюсь. Что испорчу твою милую дружбу со звездочкой Голливуда. Что я скажу что-то не то, что сделаю что-то не так.       — Потому что ты можешь! — вырывается у Шейна. Он отступает ещё на шаг, чтобы больше не чувствовать жар чужого тела, но упирается в комод. Ваза трясётся, переваливаясь с боку на бок, — Ты можешь сделать это специально. Потому что ты ревнуешь. К ней или к нашей дружбе, я не знаю. Знаю только то, что это бред.       Илья молчит.       Несколько секунд блаженной тишины перед взрывом. Шейн наслаждается ею сполна, потому что каждый раз, когда Илья открывает рот, это ёбанная лотерея.       — Да, я ревную, — наконец произносит он так тихо, словно пытаясь оставить это незамеченным для чужого слуха, — Да, я, блять, ревную. К каждому, кто отнимает у меня твоё внимание. К твоей команде, к твоим фанатам, к ёбанному хоккею. И уже тем более к этой... Роуз. Потому что ты с ней такой же, как со мной: мягкий, нежный. Я уверен, ты, сука, смеёшься над её шутками. Ты не должен быть таким ни с кем, кроме меня.       Этот детский, эгоистичный монолог обезоруживает. Шейн видит в Илье не самоуверенного циничного Розанова, а потерянного мальчика, который ломает свои же игрушки, лишь бы они не достались никому другому.       — Она моя подруга, Илья, — произносит Шейн, и его голос становится тише, — Она хочет тебя понять и принять. Не веди себя как кусок дерьма, для этого нужна всего лишь одна встреча. Всего один ужин.

***

      Неделя пролетает в странном, натянутом ритме. Шейн тратит время пятьдесят на пятьдесят: тренировки и составление безопасных тем для диалога. Он даже собирается сделать карточки с картинками, но в итоге решает, что это перебор.

В белый список разговоров попадают:

1. Хоккей

2. Недавно открывшиеся рестораны.

3. Безобидные воспоминания из детства.

4. Вкус еды за столом

Чёрный список был вдвое больше и внушал каждым новым словом всё большую опасность.

В нём было:

1. Отношения Шейна и Роуз

2. Политика

3. Поцелуи Шейна и Роуз

4. Религия

5. Провальный первый раз Шейна и Роуз

6. Инцидент с прессой в прошлом игровом сезоне

7. Первые отношения Шейна

8. Никаких историй из детского лагеря (это для Роуз)

      Также было решено отрепетировать несколько фраз, которые мягко, но неуклонно направляли бы собеседника в другое русло, возвращая из списка опасности в спокойные, нейтральные воды белого списка. Чтобы всё пошло по плану, Илье нужно было просто молчать и приветливо улыбаться (не скалиться) каждый раз, когда произносят его имя. С такой подготовкой неудивительно, что они всё просрали.

***

День Х.       Шейна заводит, когда Илья матерится по-русски, мастерски маневрируя незнакомыми буквами. Холландер учит язык по выхваченным словам во время чужого оргазма. Это не то знание, которым можно хвастаться, но он не может ему не поддаться, оно само заползает к нему в голову и заново рождается через рот.       — Блять, Илья, ёбаный в рот, — это самое долгое, что он когда-либо говорил по-русски. Да он и не пытался до этого.       Розанов останавливается, хмурит брови, вгрызается взглядом в лицо напротив, словно пытаясь поверить, что видит всё правильно. Шейн бы рассмеялся, но смеяться с членом в заднице — жуть как неудобно.       — Что ты только что сказал?       Шейн думает о конструкциях. Может, он что-то не так сложил, произнёс «Б» слишком глухо или не смягчил «т» в конце. Он гоняет выдуманные правила русского языка в голове, достаёт из памяти все фразы Ильи. Шейн загоняет себя в угол так, что начинает паниковать. До ёбанной глупости. Зачем он вообще это сказал?       Розанов молчит, потому что ждёт ответ. Шейн молчит тоже, потому что ему кажется, что он совершил ошибку. Но разве они не всегда говорили всякую ебень в догонку за вдохами и жадными движениями пальцев по плотно сбитым после тренировки мышцам? Илья сдаётся первым, и это не акт спасения — это попытка утонуть на мелководье.       — Холландер, повтори, что ты сказал.       Щелчок. Переключение в одно нажатие до тупого автопилота, потому что когда Илья говорит так, Шейн не может не послушаться. Он даже не думает о том, что будет, если он не ответит, он просто чувствует всеобъемлющее, ужасно требовательное желание выполнить — что-то между собачьей преданностью и послушанием мальчишки. В любом случае, полная ебень, но это всегда выше.       — Блять, Илья, ёбаный в рот, — это больше не звучит горячо, это звучит никак. На вкус как желатин, на запах как вода.       Розанов его целует. Жадно сминает чужие губы, не даёт дышать, просто целует-целует-целует, словно признаётся в любви сразу на трёх языках, соединяя их два в один.       Дверь спальни открывается. Роуз Лэндри замирает на пороге.       И это явно не то, что она планировала увидеть, потому что приветливая улыбка почти сразу же сползает с её лица. Эмоции движутся по чёткой прямой от милой усмешки, когда ожидаешь застать друга врасплох, до любопытного взгляда, пока мозг обрабатывает информацию. Полутемная комната, её лучший друг Шейн Холландер вжатый в мокрые простыни и крепкая напряжённая спина Ильи, чьи руки ласкают чужое тело, срывая стоны удовольствия.       Вечность проходит за секунду, пока улыбка Роуз не умирает, превращаюсь в тонкую линию сжатых губ. Прямая эмоций становится отрезком.       Её взгляд — камеры папарацций, фиксирующие подробности личной жизни. Очень личной жизни.       Роуз не стоит этого видеть, но она не прячет глаз. Она видит все: разбросанную одежду, расфокусированный взгляд Шейна поверх плеча Ильи, недовольный взор Розанова, когда тот оборачивается на шум.       Шейн чувствует, как его привычный мир разбивается на осколки. Паника накрывает его с головой, он пытается оттолкнуть Илью, но тот замирает, словно специально не давая Холландеру выбраться.       — Может сначала дадим твоей подружке выйти из комнаты? Или ты хочешь показать ей, насколько сильно я тебя привлекаю?       — Я, — начинает Роуз, её голос звучит на удивление спокойно, восхитительная способность быстро взять себя в руки, — кажется, я пришла рано.., — она бросает взгляд на настенные часы, — на десять минут раньше.       Это "рано" замирает в воздухе тяжёлым, нелепым упреком. Они все знали точное время, но распорядились им по разному.       Илья медленно, слишком медленно отстраняется от Шейна, цепляя футболку с трусами с пола так, чтобы все ещё закрывать все, что недопустимо для взгляды Роуз. Он передаёт одежду Холландеру, сам Илья остаётся полностью обнажённым, не выражая ни тени смущения. Только оценивающий, холодный интерес в глазах, когда он смотрит на Роуз. Он не прикрывается, он просто встаёт со своего места, загораживая Шейна, пока тот натягивает на себя одежду.       — Ты не рано, - говорит Илья на безупречном, лишь слегка выкрашенном акцентом английском. Он делает шаг вперёд, как бы невзначай заслоняя Шейна от взгляда подруги, — мы просто задержались.       Роуз смотрит на Илью, потом переводит взгляд на Шейна, бедняга пытается натянуть джинсы, но спотыкается об свою же ногу. Шейн совершенно очевидно избегает с ней зрительного контакта.       — Привет, Роуз, — наконец-то выдыхает он, его голос совершенно чужой, ещё хриплый после блаженственных стонов, — извини, мы не рассчитали время.       Он звучит как идиот, как подросток, которого застукали родители.       — Да, я вижу, — отзываетя Роуз, её взгляд изучающе скользит по Илье так, словно она разглядывает не голого мужчину, а чудовище, что портит жизнь ее другу.       Лэндри возвращается взглядом к Шейну:       — Я подожду в гостиной, пока вы приведете себя в порядок.       Она разворачивается и уходит, закрывая дверь с тихим, но безошибочно хлестким щелчком.       Первым тишину нарушает Илья. Он поворачивается к Холландеру, и на его лице нет ни раскаяния, ни обычной ехидной усмешки. Есть только плотоядное любопытство:       — Блять, а она не могла выйти раньше, а не устраивать сцену?       Шейн смотрит на него, не веря своим ушам.       Не устраивать сцену?       Его лучшая подруга застала их за крышесносным сексом в спальне. А все, что выдавил из себя Илья Розанов это: блять, а она не могла выйти раньше, а не устраивать сцену?       Его мозг отказывается это обрабатывать.       — Не устраивать сцену? Ты задница, Розанов, — Шейн берет разгон от шопота до крика, — ты, блять, знал. Клянусь Богом, ты следил за временем и сделал все, чтобы Роуз застала нас с твоим членом в моей заднице. Потому что тебе просто надо заявить о правах на меня, — Шейн чувствует, как ком поступает к горлу, — будь твоя воля, ты бы выложил как мы трахаемся в тикток, чтобы все знали о том, кто меня ебет.       — Азиаты такие умные, вау, — Илья подходит к шкафу, доставая свою футболку и спортивные штаны. Его движения спокойные, почти ленивые.       — Ты... Ты сумасшедший... — говорит Шейн, а голос трясётся уже не от страха, а от бессильной злости, — ты гребанный конченный ублюдок.       Илья жмёт плечами и подбирается ближе к парню. Его пальцы поправляют воротник на чужом поло. Его пальцы тёплые, знакомое касание предательски успокаивает. И Шейн сдаётся, падая в чужие объятия.       — Зато теперь я не ревную, — бормочет Илья, целуя Шейна в уголок губ, — она видела, чей ты. И ты видел, как она на это смотрела. Все честно.

***

      — Ну и как он тебе? — Спрашивает Холландер у Роуз за чашечкой кофе.       Будем честны, у него снова трясутся коленки.       — Ну, вторая часть ужина прошла достаточно весело.       — Уроборос заглотил свой хвост? — с надеждой спрашивает Шейн.       — О, нет, конечно, нет, но он уже принюхивается