Охладелое счастье

I

Зима давно миновала, открыв дорогу мартовской сырости и весенней слякоти. Пробудившись ото сна, промозглая земля жадно глотала талую воду. Изможденная вечной жаждой, напитывалась влагой, ничем не укрытая, уязвимая, голая. Погода непримиримо являла миру свои капризы: холод присутствовал в неустойчивых бунтах долговременных осадков, проявлялся в дерзких потоках воздуха, мешая наступлению долгожданного тепла. Пробираясь мимо стройных деревьев, лобызал исхудалые ветви, туловищем бился о незащищенные оконные ставни, загоняя в ловушку. Надрывный ветер был неумолим и вместе с тем предвещал устойчивую пору нового сезона, взращивая первые ростки возрождающейся жизни. Перемены неторопливо и верно стремились к знакомым краскам, обещающим покой и живость, но для одного, впавшего в уныние, любые обновления казались иллюзией. В разожженном камине слабо потрескивала древесина. Поклоняясь танцующему пламени, усыпляла всякую бдительность. Предусмотрительный комфорт донимал непроходящую вялость, способствовал упадку сил, отнимая остаточную энергию и сковывая леностью неподвижное тело. Нашедший опору в голой спинке дивана, Артур сохранял в себе тягостные думы. За время личного присутствия, не проронив ни единого слова. Не мог найти подходящих. — Ты раскисаешь. Старик говорит так, словно не ведает в чем дело. — Угу. Привыкшие к отсутствию света глаза отказывались реагировать, укрывшись в знакомом коконе непроглядной темноты. Не желали встречать необъятную скорбь, проявляющуюся в каждом явлении предметных сил. — Битый час пытаюсь привести тебя в чувство. Видит создатель, я здесь бессилен. Начинаю убеждаться в том, что мне давно пора на пенсию. Суженные зрачки вопреки воле находят слабину, из-под приоткрытых век наблюдают за полусогнутой спиной. Притихший огонь, получив топливо, сыто разгорается, принося с собой тепло, но умоляя любой покой. Почему Артур так надеялся, что сможет найти здесь приют? — Я не просил быть мне нянькой. Почти невозможно навязывать себе вину за необдуманные слова, сказанные в спешке. Есть в том доля согласной правды. Он не ждал, не молил и не верил, смиряясь с недопустимостью собственного спасения. Провалы случаются, которых нельзя предотвратить, но тщедушный старик к хорошему или плохому стоит на своем, с равнодушным принятием созерцая жизненную несправедливость. Без вложений перемен не бывает, уяснить истину нелегко, хоть вовсе наивным было полагать, что крепкий чай и вера в лучшее в силах заткнуть дыру, оставленную тщетными фантазиями о несбыточном. Если выбора не осталось приходится довольствоваться малым, изобличая память об угасшем прошлом. — А то стоило бросить тебя там, как бедную сиротку, а Датчу сказать, что дело сделано. Ты ведь больше не моя забота. — Я не имел в виду… Хозия, пожалуйста. Все-то лишь лживые отмазки. Всплеск совести и отвращения тесно сплелись и прочно обосновались в забытой поддержке душевного равновесия. Стали костью в горле, острыми краями раздирая проход. — Бедное дитя с разбитым сердцем. Ты не одинок, но продолжаешь вести себя так, будто бы нет никого способного впрячься за тебя, — щебечет старик наивной и прожженной песней. Отголоски стыда уловимы, хоть и давно не новы. Способен ли при всем исключительном наваждении взглянуть на вещи иначе, коли отобрали всякую уверенность в настоящем? Ему бы получить немного равнодушия в хаосе предвиденных вещей. Иной раз черствое сердце способно на искренние томления. Артур выдает смущенно, стараясь не глядеть напрямую: — Я правда ценю твои старания. — Что-то не видно. Упрямое неверие отказом пройденной обиды скапливается под грудью. С унылым вздохом приподняв затекшее тело и облокотившись на собственные колени, Артур разглядывает облагороженные шрамами кисти, точно пытается увидеть в них ответ. Попытка сама по себе бесполезна. Словно ослеплен и не зришь спасения в непроглядной сути. Растирая руки, он пытается обрести силу в искрометной поддержке, стоит теплой и твердой ладони опуститься меж лопаток, приходя в размеренное движение. — Все из-за него? От прямого вопроса не легче. Очевидность давит, давно известная и непреклонная. Признание не требует внимания слушателя, оставляя не защищенным немое подтверждение. — Он не успокоится, пока не приберет к рукам все, что можно нажить нечестным трудом. Когда-то Артур, я тоже надеялся, верил и желал, что мы всегда будем одной большой семьей. Знаешь, даже, когда мне суждено было потерять Бесси, я отказывался признавать действительный конец. Думал, что в состоянии еще бороться, но глядя в твои глаза, сынок… Никогда я не жалел так сильно, что подвел тебя. Более Артур и не слушает, стремясь во что бы то ни стало спрятать лицо. Без шанса спокойные руки предупреждают любые попытки к бегству: обхватывают щеки, мешая отгородиться от болезненной правды. Артур чувствует, как напряжение дает течь: он дергает носом, привлеченный обнаженной правдой, облаченной в грубых словах, и утыкается тяжелым лбом в район шерстяной груди. Отеческие ладони немногим пособник в безысходном горе, но на короткий миг позволяют дать волю скопившемся чувствам. Артур не жалеет слабости, издавая жалкие безотрадные звуки, не ощущая перед собой ничего, кроме свитера, царапающего незащищенную кожу. — Хорошо, малыш. Отпускать страшно не хочется, но он беспрекословно повинуется, когда отводят от себя. Припухшие глаза без задержек фокусируются на морщинистом лице, внимая растущим эмоциям. Легкое касание губ незамедлительно отпечатывается на беспокойном лбу, опережая добровольную капитуляцию. Поражает преданным мужеством, с которым принимают простой ничего не значащий жест. Так ли оно? Артур не находит в том смелости отринуть предложение. Не имеет на то давно угнетенный воли. Без оглядки назад видит отклонение — его отвергли, но не тот, кто стоит сейчас напротив. Ему лишь хочется небольшого отношения. По сути — не столь много. Уступая место, позволяет переместиться по соседству. Преднамеренное касание успокаивает бесноватое колено, напоминая о безусловном выборе, которого по определению давно лишен. Горькая бесцветная улыбка проявляется в стянутых чертах, упуская из виду глубоко укоренившую истину — рядом совсем не тот. Надежность не способна укротить привязанность сердца, вырванного жестокой лапой стервятника. Артур пропускает тяжелые толчки оживающего сердца, когда большой палец находит бьющуюся жилку на его шее, терпеливо выводя на покой мрачную неуверенность. Приручают к себе не повелением, а заботой, от чего по телу разливается неподатливый холодок. Повинуясь неопределенному инстинкту, приподнимается и обхватывает тонкую кисть в момент, когда губы стремятся ниже, заменяя прежнее действие призрачным столкновением приоткрытых губ. — Не хочешь? — в хриплом голосе сквозит растерянность. Молния за окном обозначает разрыв, которого Артур непредвиденно опасался. Неужели придется лгать, уповая на осмысленность? Он выдыхает, не заметив, как укрывал воздух в легких, не давая тому выходу. Тело обретает самостоятельность, подчинив своему велению остатки свободы. Горло в спазме, но он упрекает любые отступления. Глаза на мокром месте, он слепляет их, чтобы не мешать сосредоточению. Огрубевшие конечности метят навстречу, в прошлом не зная смелости, теперь проявляют инициативу. С молчаливой настойчивостью обхватывают истонченное запястья, поворачивая ладонь на уровень невидящих глаз. Без пауз и дальнейших раздумий прижимается вплотную сухими губами в самый центр. Благодарность и тоска — неважно, побеждает все. — Бедняжка… Всхлип теперь не помеха, вытесненный из самого нутра. Он трется обветренным лицом, имитируя желанную ласку. Влечению положено начало. Незанятая рука рискует упасть, минуя колена, располагаясь в самой близости от поражения. Не прерывая, влажного контакта, Артур кладет поверх, сжимая до напряжения в мышцах — не просит передышки, жаждет большего. Глаза, наконец, находят правду, в ком отчетливо видят отражение своих горестей. Просят, о том, чему не в состоянии дать понятия. — Такое чувство, будто я тебя насилую, — заключает посреди прочего добровольный любовник. Отчаянно мотнув головой, Артур пытается изгнать неутешительные знания из черепной коробки. Происходящее не могло бы навлечь большей беды. Не способно ранить уже погубленные чувства. Он тянется вперед, опережая всякие неукоснительные доводы. — Артур. Вижу, что не для тебя… Непреклонная остановка дарит обреченность. Органы сводит от неопределенности. Так хочется поддаться безнадежным слезам, вновь подвергнув бесхозную кожу увечьям. Исторгнуть разбитый рассудок, заменив чем-то внушаемым, природным. Разыскать, познав, снова прочувствовать. Неважно. Нужда заглушает зачатки хрупких перспектив. — Я хочу, — четко и безоговорочно. Усидеть на месте неудобно, но он не скрывает всей тяжести давшегося согласия. Раньше не вникал в положенные интересы, был далеко отсюда. Счастлив и горек путь, подчиненный власти преданности, неукоснительно ведомой любым указаниям. Тогда было по-другому. Были слезы, была шалость, но все непримиримые тяжбы случались однажды и тонули впоследствии. Причина существовала, заставляя слепо следовать цели. Планы исчерпывали идеи, но Артур не давал им потухнуть, будучи в услужении, являя собой непоколебимую готовность к обращению. Расположение под стать слепке. Благополучно снедаемый эгоистичным желанием, Датч руководствовался выгодой, а Артур не умел по-другому, угождая любому велению. — Болван. Легкое поддразнивание сравни скальпелю, что надрезает гнилой лоскут. Мимолетом согласный ответ ничем не лучше искрометной несдержанности, взявшего на себя непосильную ношу. — Знаю, — выдает на выдохе покоренно. — Жалеть не будешь? Хлипкая преграда рушится. Ведет подбородком — вот и вся истина, обнаруженная наспех, вряд ли достоверная, но сойдет на первых порах, а что потом… Так далеко Артур не привык рассуждать. Часы бьют полночь, знаменуя обновление, но он не верит внешним признакам, когда сосредоточен на том, что производит изнутри. Головоломка рушится. Утопая на диванной набивке, Артур не думает наперед, позволив вожделению властвовать над остальным. Говорят, облегчение никогда не наступит, но боль имеет свойство трансформироваться в зависимости от глубины переживаний. Испытывая непреодолимую муку, в противовес которой выступает обыкновенная, ни живая, ни теплая улыбка, Артур невольно поддается чарам недолго забвения. Искренность в присутствии, а не в пустых обещаниях. Вот она явственность — как бы не капкан. Но он не думает бежать, ведь измотан без конца. Безмолвно, он расслабляется, остужая предыдущую муку, унимая на мгновение непроходящую боль в груди. Перед глазами бывших чаяний расплываются окрестности. Когда осторожные губы касаются собственных неподатливых, он изнемогает, издавая не принадлежащий своему «Я» наивный и жалобный звук. Не он. Кто-то между. Тот, кого не способен распознать. С кем еще не знаком. Неведомый чужой. Датч никогда не касался губами. Неизвестен их вкус. Были толчки; слова, лелеемые сказкой. Все сводилось к краткосрочной услуге, что не приносила успокоения, а терзала нестабильные чувства. За столь малую крупицу внимания Артур готов был удушиться. Приполз бы на коленях, без единого возгласа против. Ничего из самовольных уничижений не возымело успеха, вернее, выходило эффективным до поры до времени, пока все не изменилось. Пока Датч не изменился. Если тогда Артур мог рассчитывать на возмездный приют, то сейчас не вымолил бы и минуту отдыха. — Если нужно остановиться, ты только… — Нет, — отрицает без оглядки. — Ладно… Языку тесно в зубастом пространстве, но Артур не позволяет голосу вырваться, опасаясь неверного толкования. Дышит носом и не отводит мокрых глаз, наблюдая за поглаживаниями, сминающими рубашку на груди, отчего внутри все сворачивается в осязаемый клубок. Слышит собственное беспокойное сердце, отдающегося в хлопотливой ладони эхом ударов по ребристой черепице. Опрометчиво верит, что в состоянии пережить интимное наступление, не подавая звуку. Не может дать в себе разочароваться. Не желает, чтобы выудили чувствительную слабость. — Я еще ничего не сделал, а ты дрожишь, как испуганный олень. Не скажу, что мне не льстит подобная ответная реакция, но ты знаешь Артур, как я отношусь к принуждению. — Мне хорошо. Правда. Я бы не стал… — отрицает с принудительной оспешностью. — Врать? Знаю, сынок. Дождь наконец уступает возбужденному моменту, погружая в звенящую тишину. Лишь ожесточенные наплывы ветра нарушают единение, разделяя совместное присутствие. Когда чужая рука заведомо опускается ниже, следуя поджатым мышцам живота затруднительно уловить насколько быстро или напротив медленно бежит происходящее. Кажется, время расщепляется, проявляясь короткими вспышками чувственных ощущений. Искрами раскаленных частиц сводя к безумию. Мысли тают, едва успевшие выплыть на поверхность. Жаром обдавая шипящую кожу, слой за слоем оттягивая корки обгоревших страхов. Ослабленный пояс приносит физическое облегчение, вырывая благодарный вздох. Изнывая от нужды и не в силах уличить секунду отдыха, обнаженные бедра приподнимаются — с похотливой бесстыдностью изнывающий молит об одном, не в силах контролировать древние реакции тела. Умелое прикосновение к чувствительной зоне под пупком является личной катастрофой, преступлением против собственной выдержки. Артур крепко жмурится, обнажая горло и выдает честным заявлением: — Мхм-м. — Уже лучше, — подсказывает голос, выказывая свое расположение. Безжалостная и откровенная стимуляция рождает отзывчивые волнения. Артур готов обратиться в стенания, как пойманный за поличным нерадивый жулик. Пряча глаза в локтевом сгибе, единственный раз вздрагивает, инстинктивно подтягивая мышцы живота. Рваные вздохи сопровождают размеренные поглаживания изнывающей плоти. Режут на живую такого податливого и бессовестно возбужденного. — Ч-черт… — Я надеялся это услышать. И неважны остальные переменные. Давление в тазу неумолимо нарастает, проявляясь в высвобождении липкой горстью былых сомнений. Приятная истома словно покрывало накрывает долгожданной пустотой, подчистую сметая прежние установки. — Доволен? Искуситель уже на ногах. Не отвлекаясь на то, чтобы прийти в себя, Артур тянет руку, хватает крепче положенного за ткань жилета, не утруждая объяснением просит об одном: — Постой. В глазах блещет осознание. Ответная нерешительность болезненным штырем утыкается в ребра, но Артур не соблазняет словесными мольбами. Он действует: освобождает нагретое место и просит, почти настаивает принять необъяснимое приглашение. — Артур, я не думаю, что готов, — сухой кашель сопровождает вопрос. — Я просто… ты ляг, пожалуйста. Он не привык о чем-либо просить, но на слушателя действует неуместная в дерзком обличии просьба. Артур почти удивляется успеху наспех сколоченных требований. Расположившись возле вытянутых ног, он рьяно торопясь показать на примере чему придавал такую ценную важность. — Что ты задумал там, а? Дозволение хрупко. Секунды промедления могли стать роковыми, потому он больше ни о чем не спрашивает, лишь неумело успокаивает насколько хватает мощи севшего в эмоциях голоса: — Просто доверься мне… Непослушные руки дрожат, справляясь с металлической пряжкой, ослабляют ненужное давление. Пальцы спускают молнию вниз, обнажая гладкую линию худого торса. Уже почти. — Артур! Окрик ошеломляет заведенные чувства, заставляет напрячься, разжигая противоречивые между собой инстинкты. Он вздрагивает и поднимает глаза, но даже тогда не откладывает в сторону рук. «Не отталкивай. Разреши», — пластинкой крутится в помутненной голове. Они и так далеко зашли. Почему бы не позволить?.. — Просто… мне необходимо. Датчу нравилось. Воспоминания зарождаются, проявляясь в категоричном стремлении рассказать, вкусить вновь иллюзию угасших уз. Какого интересно, окунуться туда, где не видно берега, а погружение полно печальных открытий? Остались ли неизменными погибшие эмоции? Охладелое счастье застыло в непригодной суматохе. Претензии совершенно безнадежны против избранного потрясения, переродившегося в незнакомое, но преданное заявление. — Черт с тобой, упрямый баран. Оскорбления не действуют. Лишенные истинного гнева, они подначивают. Больше нет промедления. Есть только цель, реальная, ничем не отвлеченная. Неуклюже и без прелюдий Артур принимает инициативу — языком чертит знакомую траекторию, оставляя влажный след над тазом, игнорирует немые просьбы замедлиться. Ему самому до дрожи сомнительно, но нужда сильнее всяких убеждений. Губы сами опускаются, находя свой предел. Обнажая верхушку, наполняют весом отвыкшую челюсть. Слеза не успевает скатиться — ладонь ложится на щеку, от чего Артур поднимает до боли ранимый взгляд, прижимаясь к вспотевшей коже перед окончательным падением. — Боже, м-малыш… Дрожь охватывает не только все тело — она проникает внутрь и сосредотачивается на самом уязвимом. Артур перекладывает руку себе на шею, требуя необходимого контроля, и ему угождают. Темп неумолимо нежен, но ему достаточно вверить себя тискам управления. Держится и слышит уступку, свидетельствующую о скором крахе. Пальцы впиваются в кожу, и он принимает без остатка поражение, издав приглушенный стон. Помогает очиститься, прежде чем без сил завалиться на бок у самых ног, носом уткнувшись в бедро. — Не делай так больше. — Не буду. Он не верен обещаниям, но не может пойти против. Не простит себе. Грудной кашель обрывает выстроенную идиллию. Надрывный. Такой силы, что пробирает до самых костей неутомимое предчувствие. Артур терпеливо ждет, когда минует приступ, и успокаивая собственные нервы, наконец, спрашивает: — Ты как? Ответа долго не следует. Он не смыкает глаз до тех пор, пока не проявляется голос. — Ухожу. Артур не сразу осознает смысл донесенной фразы. Он хмурится, уставившись в стену напротив. Стук часов разносится молитвой, когда он напрягает слух. — А то ты думал, что твой старик будет ошиваться здесь вечно? Грубоватый смешок беспокойным кличем оседает в голове. — Это… — Неизлечимо. Неверие сменяется тошнотворным и липким ужасом. Артур не может подобрать подходящих слов, подвергая новость справедливому отрицанию. — Почему ты…почему не сказал? — Хотел уйти мирно, Артур. — Датч?.. — Не знает. Кожа головы немеет, когда пальцы зарываются в пряди. Артур чувствует движение в волосах. Успокаивающее, дарящее тепло и покой. Убеждающее в том, что все еще здесь. — Хозия… — Молчи. Приструни свой язык сейчас. Что еще ему остается? Артур обрывает попытки достучаться. Не его на то право. Несправедливость и без того душит. Случаются вещи, которых не можешь предупредить, неподвластные переменам, тем не менее оставляющие след в душе. Артур не знает, сколько осталось, но уверен, что не обретет сил смириться с неизбежным. — Пусть Датчу достанется весь мир, зато ты есть у меня. Старик улыбается, и Артур вторит ему, заставляя уголки губ невольно расслабиться.