Tea as a reason to meet

      В один из вечеров, когда все собрались в гостиной комнате за игрой на приставке, Чжао опять уединился в спальне за чтением книги. Восклики ребят поначалу никак не тревожили, но, в конечном итоге, он сдался и надел наушники, заглушая все посторонние звуки ради собственного спокойствия.       Джеймс даже не услышал, как открылась и закрылась дверь. Как к нему подошли и некоторое время смотрели сверху вниз. Только почувствовал, как промнулся матрац под весом человека, зашедшего непонятно нахуя. Выдохнув так тяжело, словно всё это время нёс на себе мешок с накопившейся усталостью, он вытянул наушники за провода и поднял взгляд.              Мартин сидел полу-боком и смотрел немного встревоженно, задумчиво. Не начинал разговора, прекрасно зная характер и автопортрет Чжао. И это всё равно не помешало ему прийти и сесть рядом. Нахрена так делать — понятно не станет даже под дулом пистолета.              — Ты что-то хотел? — заинтересованность в голосе на нуле, но надо же старшим показывать пример, как заводить разговор.              — Хотел узнать, как ты? — тут же ответил Мартин. Словно продумал ответы заранее, на все возможные вопросы. Это в его стиле.              — В порядке, спасибо, — Джеймс хотел было кивнуть, но только медленно моргнул глазами. — Не волнуйся.              Очевидно, что сказать гораздо легче, чем последовать этому. Попытка проявить лидерскую поддержку и заботу не увенчалась особым успехом. Ди и лидерское ли это обязательство? Или что-то более личное на фоне последних нескольких дней? Мартин не до конца понимал, но так и вертелся в голове ещё один повод сделать хоть что-то.              — Может, тебе чай принести?              — Что? — Джеймс смотрит не то, что вопросительно, он смотрит в ступоре. Он сам о себе позаботиться может, так зачем эта навязчивость?              — Хочешь, чай приготовлю? — пожимает плечами это недоразумение. Забавно. Его эти попытки выглядеть заботливым оттеняют чем-то родным. Это в компании во время тренировок прививают?              — Мартин, отъебись, — не злобно, но со смешком отвечает Джеймс. Его слова звучат агрессивно, но исключительно потому, что он живёт в обществе подростков, где такая манера общения считается нормой. На деле, его глаза излучают мягкость, как у старшего брата, который смотрит на глупого младшего. Почти. — Там сейчас тебя спохватятся и припрутся все вместе сюда. Оно мне не надо.              — Ладно, — выдыхает Мартин, стараясь выглядеть непринуждённо и понимающе. Как будто не его только что задели и послали. Прозрачная обида проскочила в его взгляде, но внешне он всё равно старался выглядеть стойко.              Джеймс это улавливает, как никто другой. Перешагивает свою временную отрешённость и дёргается вперёд, чтобы схватить за предплечье и… два взгляда сталкиваются. Оба не знают, что сказать. Старший хлопает глазами сквозь стекло очков, а младший, как верный пёс, не двигается — почти и не дышит.              И что делать в такой ситуации — не знает никто, потому что не встречались с подобным. Разбежаться по углам квартиры, списывая это на собственную рассеянность? Одёрнуть и не продолжить — почти как заболевание. А что за повод так бессмысленно прикасаться и останавливать? Ой, я передумал, не подумал, забылся. Что-то скребётся изнутри, но чёрт пойми что.              Просто эти глаза цвета скорлупы грецкого ореха кажутся именно тем, в чём можно быть уверенным, когда весь мир давит своими обязанностями. Как и ладонь, что мягко, но настойчиво берёт за руку, которая нехотя отпускает предплечье. Тянет на себя. Заставляет усесться прямиком на колени, перекинув через них одну ногу. Ложится вместе со второй на поясницу и прижимает теснее к себе, позволяя почувствовать жар чужого тела.              Джеймс опоминается не сразу — только, когда мягкие губы по-хозяйски оставляют влажный след на шее. Он упирается ладонями в широкую грудь напротив и пытается оттолкнуться, остановить. Но Мартин больше, его руки длиннее и теплее — он с лёгкостью обнимает поперёк спины и прижимает уже целиком к себе. Сдаётся, потому что позволил себе чуть больше, пользуясь усталостью старшего. Блядь, как бы голову пеплом посыпать, — это буквально читается в его опущенном лице и том, как ладони сжимают футболку.              — Прости, — сдавленно мычит он, утыкаясь лбом в плечо напротив. — Прости, я сам не свой последнее время, — оправдания льются рекой, перерастающей в спокойный тёплый водопад. — Мне так стыдно, это пиздец. Прости, прошу тебя, — молчание со стороны вдохновляет только на саморазрушение, которое вонзается в подростковое сознание когтистыми лапами. — Я постараюсь к тебе не подходить и не тревожить, только… только не уходи, пожалуйста.              В юной голове порядком обустроились мадагаскарские тараканы, устроив там свою вечеринку из тлена и безысходности. Мартин противоречит сам себе — просит прощения, обещает не прикасаться, что-то бессвязно шепчет в футболку, — но не отпускает. В последнем жесте старается ухватиться за спасательный круг из спокойствия Чжао, подсознательно осознавая, что бездействие со стороны может быть признаком взрослой просчитанной злости.              — Джеймс, прости, — последние слова срываются тоном повешенного, и руки наконец соскальзывают вниз по спине, высвобождая из цепкого круга объятий.               Джеймс сидит на коленях и смотрит. Дышит тихо и аккуратно, чтобы не потревожить мыслительный процесс в голове человека, что повзрослел ради других быстрее положенного. Противоречивые чувства крутятся вокруг сознания, то подталкивая утешить, то попросить выйти из комнаты. И как быть? Что делать? Идти за зовом сердца, цепляясь за необъяснимое влечение и привязанность? Или подумать о последствиях разоблачения их маленького секрета? Ахуенного такого секрета, что при входе в ванную комнату заставляет лицо краснеть. Дать шанс или не давать ничего? Как же блядь сложно, и совета ни у кого не спросить. Вернее, призрачными описаниями без имён можно было бы у ребят поинтересоваться, как бы они отреагировали на подобную ситуацию в кругу своих друзей… но это так недоразвито. Почему, смотря фильмы и видя подобные ситуации, кажется всё так просто, а, сталкиваясь с этим самолично, единственный выход похож на выход в окно?              — Эй, всё в порядке, — слова звучат глупо, оттого и даются тяжело. Такое успокоение, на самом деле, редко приносит действительные плоды. Но только так получается показать, что не стоит заниматься самобичеванием. Или не только так?              Ладони ложатся на линию челюсти и заставляют посмотреть на себя. Мартин не хочет. Уводит взгляд в сторону, ей богу провинившийся ребенок. Джеймс умилительно улыбается и дотягивается лбом до его лба. Просто так, чтобы прижаться, слабо боднуть. Чтобы приподняться над коленями и невзначай скользнуть корпусом по тяжело вздымающейся груди. Чтобы длинные руки снова обхватили за талию и прижали к себе. Чтобы голова напротив совсем поникла — или намеренно опустилась — и прижалась лицом к груди. Чтобы потом в успокоительном жесте прижаться подбородком к топорщимся в разные стороны волосам. Чтобы обнять за плечи, тем самым без слов сообщая, мол, прекрати хуйню нести. Всё хорошо.              Мартин выдыхает тяжело и шумно — хочет сказать ещё кучу вещей, но слова не идут наружу. Выразить своё беспокойство и благодарность удаётся только объятиями и горячими ладонями, сжимающими бока напротив. Это не похоже на ту подростковую страсть, подпитанную азартом и адреналином, что накатила на него в гримёрной, а потом — в ванной комнате. Это похоже на чувство уважения и привязанности — попытка сблизиться искренне, без требования получить что-то взамен. Но Джеймс так же жмётся в ответ и даже немного покачивается с этим придурком — успокаивающе, как в колыбели.              Рывок, разворот, и вот под спиной матрац, а сверху нависает Мартин. Одна его рука всё ещё придерживает за талию, а вторая — располагается под рыжей макушкой, будто даже на мягкой поверхности он опасался причинить боль. Какой же глупый. Но в этом движении — почти столько, сколько он не мог озвучить словами. Лицо совсем близко, и Джеймс пользуется этим. Просто, потому что так кажется правильным. Потому что надо разбавить это ребяческое кувыркание чем-то, что поставило бы точку. Или что побудило бы к следующим действиям. Он хватает Мартина за шею, кладёт ладони под линией челюсти, ощущая его учащённый пульс, и тянет на себя.              Мартин не сопротивляется. Он жаждал этого каждый день — во время записей, на репетициях и тренировках, на съёмках, краем глаза улавливая то, как Чжао входит в образ пожирателя юных сердец. Боги, знал бы он, что человек, что двадцать четыре на семь находится рядом, уже давно приготовил своё на блюдечке. Пока мягкие губы целуют его собственные, он просовывает руку под спину Джеймса и теснее прижимается к нему. Без разрешения, без смущения, с нажимом сильнее разводит и без того разведённые ноги и жмётся всем телом. Углубляет поцелуй и даже кусается, потому что на это Джеймс лишь довольно мычит и выгибается, — так вот как тебе хочется?              Сознание накрывает густым туманом, оставляя за собой только сдавленное учащённое дыхание и шорох одежды со спальным бельём. Тонкие пальцы ныряют под ткань майки, нащупывая тёплую кожу, а Мартин впервые задумывается о том, как бы парни отреагировали, если бы застали их здесь… Чёрт. Нет, так точно нельзя, твою ж мать.              Впервые за все моменты близости, Мартин сам останавливается. Борется с желанием вжать Джеймса сильнее в себя, не отпуская, пока тот не начнёт шептать его имя в момент оргазма, но иначе никак. Чуть склоняется и нарочито медленно проводит широкую влажную линию языком по шее, прикусывая где-то под кадыком.              — Что-то я сам забылся, — Джеймс дышит тяжело, но его губы растягиваются в улыбке. Ещё немного и он начнёт смеяться. Лишь бы не от нахлынувшей истерики, вызванной неправильностью всего происходящего. — Пожалуй, от чая я не откажусь.              — Сам пойдёшь, — Мартин выпрямляется и с прищуром смотрит на старшего сверху вниз. Ладони уже менее настойчивы, но продолжают лежать на разведённых в стороны коленях. — Или могу Сонхёна попросить.              — Так мог бы сразу его и подослать, — ухмыляется Джеймс и приподнимается на локтях. Его взгляд, как всегда, более глубокий и изучающий. Провоцирующий.              Но Мартин не из тех, кто быстро поддаётся на подколки и шутки. Или же до него доходит дольше обычного, что даёт время уже отойти от негативных эмоций. Чёрт его знает, но это играет ему на руку каждый раз. Как и сейчас — сидит и смотрит на запыхавшегося Джеймса, в себе самом унимая взбесившееся сердце. Принять правила и продолжить колоть друг друга словами или всё же?..              — Нет, не мог, — отвечает он коротко и уверенно.              Как секирой отсёк глупое насмешливое настроение, снова возвращая в реальность, где один тянется к другому, но между ними встают трое парней, что орут в главном зале.              Джеймс замирает, смотря в глаза напротив. Обдумывает пару секунд свои ощущения от услышанного, и выдыхает. С улыбкой. Соглашаясь с тем, что Мартин не озвучил.              Хотел увидеть тебя.       Хотел прикоснуться к тебе.       Хотел услышать твоё тяжёлое дыхание.