Милый друг давно ушедших дней

Средь шумного бала, случайно,

В тревоге мирской суеты.

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты.

Лишь очи печально глядели,

А голос так дивно звучал,

Как звон отдаленной свирели,

Как моря играющий вал.

Мне стан твой понравился тонкий

И весь твой задумчивый вид,

А смех твой, и грустный и звонкий,

С тех пор в моем сердце звучит.

В часы одинокие ночи

Люблю я, усталый, прилечь —

Я вижу печальные очи,

И слышу веселую речь;

И грустно я так засыпаю,

И в грезах неведомых сплю...

Люблю ли тебя — я не знаю,

Но кажется мне, что люблю. ©

Сквозной дымок терялся в ленинградском хрустале, и глазу даже было больно. Кирсанов чувствовал, как стеклянный холод осколками пронзает лёгкие. Утром двенадцатого апреля сорок седьмого года Феликс пришёл к причалу «Дворцовая набережная», расположенному у Дворцового моста. Причал был деревянный, с железными опорами, покрашен в серо-зелёный цвет, над входом висела табличка: «Маршрут М-1. Дворцовая — Летний сад. Интервал — 30 мин». Билеты продавались в кассе у причала, стоимость проезда составляла 30 копеек для взрослых и 15 копеек для детей. Оплата производилась рублями образца 1947 года, введёнными в обращение 1 января того же года в результате денежной реформы. Купив билет, Кирсанов зашёл на борт моторной лодки типа «ЛЭПТ-М» — деревянного катера довоенной постройки, отремонтированного в 1946 году на судоремонтной базе №3. На борту красным значилось: «ЛЭПТ. М-1. Вместимость — 18 чел.», а двигатель — судовой мотор «Вихрь-12» — работал шумно, периодически выпуская клубы дыма. На борту уже находились девять пассажиров: три женщины, очевидно служащие, два рабочих в робах с завода «Красный маяк», пожилая женщина с сумкой, двое школьников в гимназической форме, введённой в 1946 году, и демобилизованный мужчина в военной форме без погон. Скамьи были деревянные, без спинок, на дне лодки стояла вода. В 10:05 моторка отчалила и двинулась вверх по Неве к Летнему саду. По левому берегу проплывали Адмиралтейство с отреставрированным фасадом и блестящим на солнце шпилем, здание Главного штаба, где арка уже была очищена от строительных лесов, хотя часть окон всё ещё заменяли фанерой, Дворцовая площадь с восстановленной плиткой и отреставрированным памятником Александру I, Эрмитаж, открытый для ограниченного посещения с февраля 1947 года, и Английская набережная, где дома уже получили новые окна, но дворы оставались неблагоустроенными. По правому берегу виднелись Петропавловская крепость, территория которой была открыта для посещения с марта 1947 года, Троицкий мост с работающими фонарями и Летний сад, чья ограда была отремонтирована, скульптуры возвращены на места, а сам парк открыт с 1 апреля. По реке встречались грузовые баржи с песком и кирпичом, доставлявшие материалы для активного послевоенного строительства, единичные рыбацкие лодки — разрешённые с 1946 года, но только по лицензии, — и патрульный катер милиции, охранявший мосты, что оставалось обязательной мерой безопасности. Феликс сидел и любовался родным городом, вспоминая эфемерную встречу, что случилась вчера. Как случается май, неотвратимо страстный и вечно сопливо влюблённый. Кирсанов, как обычно, обходил свои владения, назидательно осматривал состояние парадных, уличных фонарей, флигельков. Сам себя он ощущал весьма важным гражданином города, достопочтенным ленинградцем, который мало того, что имеет право на всё вокруг, так ещё и слегка задирает кверху нос от своего величия. И тут произошло нечто из ряда вон, что попросту выбило Феликса из колеи. Да так, что на некоторые доли секунды он позабыл весь алфавит русского языка. А всё дело в том, что с крыши одного очень пострадавшего за блокадные годы жёлтого дома по трубе весьма ловко и атлетично спускался милиционер. Это так удивило Кирсанова, что весь его облик хозяина Ленинграда улетучился — словно первые весенние облака растаяли в лимонном сахаре мартовского солнца. Его глубоко посаженные синие глаза округлились. Приоткрыв рот, Феликс никак не мог поверить в дерзновение этого человека: тот нагло лезет с крыши! Да ещё и по трубе! И в общем-то делает это весьма изящно, и его чёрные сапоги блестят. Наконец человек слез, поправил фуражку и строго уставился на Кирсанова. Глаза его блеснули двумя оставленными на солнце голубыми стекляшками. — Ты что смотришь? — грубовато спросил он. Его взгляд исподлобья не предвещал ничего хорошего. — А вы, собственно, кто такой? — заведя руки за спину и сжимая пальцами левой руки запястье правой, деловито поинтересовался Кирсанов. — Майор Лихолетов, — отчеканил милиционер, поправляя однобортный, стального цвета китель, одергивая его и в общем-то глядя с ещё большим подозрением на парня. — А почему же вы, майор, сбегали по трубе? От кого? Он спрашивал вовсе не из праздного любопытства, а скорее из того любопытства, которая, возможно в хранителе музея, когда он заметит, что один из посетителей нарушает порядок. Кирсанов считал себя владельцем Ленинграда. Он был главарём Василеостровской банды беспризорников и малолетних бандитов, которых после блокады было весьма много. Потому он не мог пройти мимо и не мог без ревности смотреть на того, кто нарушал покой его владений. — Слушай, пацан, это я должен тебя спрашивать: какого чёрта ты здесь делаешь? — в грубоватой манере отвечал Лихолетов. — Давай-ка покажи мне документы, а то... — Ох, извините, гражданин начальник, документов у меня с собой нет, — абсолютно спокойно ответил Феликс и криво улыбнулся. В его глазах плескалась юношеская дерзость, которая, пожалуй, более всего характеризовала всю его метущуюся поэтическую натуру. — Тогда проедем в отделение, — голос Лихолетова, томлëный будто бы на молоке с мëдом, с некими маниакальными нотками, стал жёстче. Мужчина неспешно приблизился вплотную к Кирсанову. И вдруг они оба замерли, пристально всматриваясь друг в друга, и оба вспомнили об одном и том же событии. Пусть это был рок, некий странный ритуал, пусть был словно полусон в сумерках синего дома, где-то далеко за степями, над которыми плавает рогатый месяцок и звёзды сыпятся, сыпятся на плечи, падают в волосы. Они оба вспомнили карнавал в Михайловском, тот, что под лучами знойного августовского заката казался насыщенно-малиновым. Туда съезжались таинственные гости. Бог знает, кто есть кто. Сие было не понять. Лицо каждого гостя скрывала какая-нибудь пёстрая карнавальная маска. Ах, карнавал! Удивительный мир, где перемешан Париж и Памир. Звуки скрипки изящно сливались с плачущими мелодиями арфы и флейты с лирическими излияниями фортепиано, и залы блестели мрамором, золотом, серебром, тяжёлыми канделябрами. И вся историческая мощь этого места придавала празднику неимоверную атмосферу. Кто-то ахал, видя в толпе пёстро наряженных людей призрак убитого Павла. Было ли это на самом деле или кто-то вырядился подобным образом, чтобы пугать гостей, или это было просто галлюцинацией, сном... Августовский вечер тридцать четвёртого года опьянял и догорал угольками заката. В фокусе — брызги шампанского и чей-то оглушительный смех, изящная красная перчатка из бархата, оставленная на чёрном мраморном полу. Феликс был среди развлекающихся и словно надзиратель расхаживал с руками, заведёнными за спину, криво улыбался. На нём была чёрная маска, прикрывающая глаза, чёрный плащ — ничего пёстрого и экстравагантного. Вдруг он столкнулся с каким-то человеком. Столкновение было ненавязчивым, но ощутимым. Мужчина был чуть выше его, чуть шире, более плотный. Но глаза встретились глазами, и водянистый глубокий взгляд незнакомца был полон необъятного, пенящего магнетизма, который встречается так редко и описывается разве что в любовных романах сентиментальной прозы, где двое встречаются среди шумного бала в тревоге мирской суеты. Феликс ощутил странную дрожь, которая мгновенно сжала его сердце. Он чувствовал опьянение, словно выпил лишнего вина: пересохли губы и стало тяжело дышать. Эти двое просто смотрели друг на друга и видели в туманной дымке глаз напротив что-то куда более далёкое и глубинное, чем просто зрачок, сетчатка, белок, обрамление изящных ресниц. Это было что-то из другой жизни, некая метафора бессмертия — словно они уже когда-то встречались, и вот толкнулись вновь. Лихолетов попал на карнавал по случайности: по их следственной сводке на карнавале мог присутствовать дезертир Остапов, и поэтому ведущему дело майору ничего не оставалось, кроме как проникнуть в Михайловский под видом одного из гостей. Он был далёк от сентиментов и лирики и потому немало удивился, что его взгляд будто бы случайно задержался на чужом синем. Но глаза эти были редкостные — глубокие, дерзкие, безумные русские глаза, от которых слегка кружилась голова, и сие утопическое опьянение накатило на него всего лишь второй раз в жизни. А ведь Лихолетову было сорок три года, и молодым человеком его давно уже было не назвать. Он многое повидал, и людей встречал разных, и отношения бывали разные. Но здесь что-то перевернулось внутри, как когда-то уже было. Однажды он уже смотрел в эти глаза. Ныне он видел в них что-то неприлично знакомое — словно сон повторился через много-много лет. Ему захотелось сорвать маску, вместе с тем абсолютно не желалось рушить эту поволоку загадочности и узнавать истинное лицо. Пусть так и останется — тайна, загадка, глаза в глаза... — Прекрасный вечер, не правда ли? — мягко произнёс Лихолетов и едва заметно улыбнулся. Кирсанов ухмыльнулся, но ухмылка эта не была ядовитой или дерзкой — скорее нейтральной, спокойной, как ровные постельные тона на полотнах экспрессиониста-любителя. Лицо голубоглазого незнакомца скрывала маска синего волка с серебряным носом. Красиво... — Да, действительно, вечер чудесный, — чеканя слова, тихо отозвался Кирсанов. Мимо проходил Пьеро, держащий на подносе хрустальные бокалы с шампанским. Сейчас никто не видит их лиц, никто не знает их личности, и они оба — Лихолетов и Кирсанов — могут хотя бы на секунду отдаться этой искристой страсти, что возникла между ними. Одна секунда... Не более. Но это была вовсе не та страсть, которая заставляет рвать друг на друга одежду, оставлять укусы и бешеные царапины. Это была страсть на уровне маскарада — загадки, лёгкой интриги, таинственности, когда хочется читать длинные лирические стихи под круглой луной и касаться губами... колена... — За вас, прекрасный незнакомец, — тихо и несколько иронично, но вместе с тем страстно произнёс Лихолетов и коснулся своим бокалом бокала Кирсанова. Раздался тихий, приятный, клокочущий, будто бы колокольчик, звоночек — и они чокнулись. — За вас, мой милый друг, — добавил Кирсанов, приподнял бокал повыше, а затем опустошил содержимое. И вдруг их обоих, словно так было задумано сценарием, подтолкнули со спины, и Феликс с Лихолетовым прижались друг к другу грудью всего лишь на несколько секунд и соприкоснулись губами. Это был лёгкий, два ощутимый, туманный поцелуй с привкусом весенней фиалковой — нежное соприкосновение, воздушное дыхание коснулось лица, и маски соприкоснулись, как тайна к тайне. И вся экзистенциальность существования вдруг показалась Феликсу потрескавшимся стеклом — словно кто-то ударил зеркало золотым подсвечником, и оно пошло, пошло, пошло трещинами. Это был нежный, ни к чему не обязывающий, таинственный поцелуй, но сердце Феликса подскочило куда-то к лодке. А когда Лихолетов сморгнул, принимая в себя поцелуй, словно абрикосовый нектар, рядом уже никого не было. Точнее, были люди — они, пёстрые, кружились вокруг в разных нарядах и масках. Феликса не было. Он исчез, словно вместе с угольками заката растаял над Юсуповским дворцом, и всё потихоньку облеклось в тишину, скрытую стеклянной моросью летящего конфетти. И вот опять эти же самые глаза. Лихолетов ошалел, всматриваясь в них. Он знал, что будет помнить всю жизнь того незнакомца, губы которого он попробовал на карнавале в Михайловском. Этот парень — это и был Он. Теперь можно было рассмотреть каждую чёрточку его лица, каждую маленькую царапинку, этот старый шрам — уже почти незаметный — справа на скуле. Эти черты хотелось потрогать, и рука Лихолетова дрогнула. А тем временем перед Феликсом всё обрушилось, потому что он тоже всё узнал и вспомнил. И вдруг, развернувшись, Кирсанов сиганул прочь и растворился в ближайшей арке дома. Лихолетов бросился за ним абсолютно рефлекторно, не желая его хватать или что-то говорить, потому что даже не понимал, что он может сказать и что должен делать. Но когда майор выбежал из арки — ни справа, ни слева никого не было. Сонный Васильевский остров зевал. И теперь бедный Феликс потерял покой. Возможно, они ещё встретятся. Только теперь нужно было быть осторожным. Ведь этот милиционер будет шастать по Васильевскому. Феликс злился на него, злился на себя, злился на карнавал. Ему хотелось вытрясти всё это ненужное из себя, потому что вовсе не этим любовным, возвышенным мечтаниям он посвящал свои дни. У него были абсолютно другие интересы, у него были чёткие цели, и он не собирался превращаться — как он считал — в сентиментального влюблённого, который считает дни до встречи. Вместе с тем ему хотелось, чтобы несчастный милиционер появился прямо перед ним, чтобы Феликс бросил ему больше дерзости, гадости, ядовитых слов. Однако Ленинград жил своей жизнью, и приятный тёплый ветерок касался лица. Скоро начнётся май со всем своим благолепием. В 10:25 моторка причалила к пристани «Летний сад» — новой, деревянной, с навесом и табличкой «Летний сад. М-1. Обратный рейс — 10:35». Пассажиры сошли, и Феликс направился к выходу из сада. Кирсанов остановился у Смольного собора, взялся руками, обтянутыми бархатными перчатками, за железные прутья, голову оставил тоже между ними — словно пытался пролезть — и посмотрел на золотые купола, в которых отражалось неверное, прохладное солнце. Он просто смотрел на благостный в мученичестве своём собор, а потом оттолкнулся и пошёл дальше. Мимо скользили слепые, мутные, послеблокадные ленинградские окна.