Последний патрон

Кладбище было местом застывшего воздуха, который слишком густ, чтобы его вдыхать, и земли, которая демонстративно хранит то, что мы в неё закопали. Каждый камень здесь — не память, а обвинение. Живые приходили сюда, чтобы поговорить с камнями, потому что камни молчаливее фотографий в гостиной и не смотрят на тебя пустотой с полки. Новая плита была чернее той тьмы, в которой она так любила скрываться. Луна. Лидер SIRENS. И под ним — маленькая, хрупкая правда: Хон Джиюн. Недалеко — плита сестры. Две трещины в одном сердце, разломившемся пополам. Может, так и надо? Может, сестра позвала? Вопросы, на которые у мёртвых есть все ответы, а у живых — только слёзы. По замерзшим дорожкам между могил двигалась тень. Кастиэль. Он казался выходцем с этого кладбища: впалые скулы, выточенные голодом отчаяния, фиолетовые синяки под глазами — не от ударов, а от бессонных ночей, пропитанных кошмарами. Щеки его были мокрыми от слез, которые, казалось, уже не могли высохнуть. Он встал напротив чёрного зеркала её могилы, сжимая в руках лилии. Бесполезный жест живых — дарить красоту небытию. Губы его дрогнули, прежде чем родился звук. — Привет, моя…Джиюн. Ветер выл в ветвях голых деревьев, вторя ему. — Я даже не знаю, с чего начать. Прости? Это слово такое маленькое. Оно помещается на языке. А то, что у меня внутри… не поместится ни в какие слова. Но я скажу. Прости меня за каждый вдох, который я делаю без тебя. За каждый удачный день, которого ты не увидишь. За каждый рассвет, на который мои глаза открываются, а твои — нет. Он качнулся и присел на корточки, почти падая. Руки обхватили колени, букет беспомощно лег на промёрзлую землю. — Я умолял тебя. Помнишь? Я держал тебя за плечи, смотрел в твои упрямые, горящие глаза и говорил: “Не ходи одна. Дай мне время ”. А ты… ты улыбнулась. Твоя улыбка такая живая. Ты сказала: “Каc, меня не поймать”. И ты ушла так уверенно. А я… я позволил. Потому что верил в твою неуязвимость больше, чем в собственную нужность. И это моя самая страшная вина. Я поверил в твой миф и забыл, что под ним — ты. Хрупкая. Моя. Он замолчал, давясь воздухом, который, казалось, состоял из осколков стекла. Слёзы текли теперь непрерывным потоком, капая на гранит. — Я не могу жить. Мои лёгкие отказываются расширяться. Сердце бьётся только по привычке, тупым, болезненным толчком. Я сплю, а там только кошмар: ты падаешь, а я бегу, но земля под ногами тянется, и я никогда не успеваю поймать. Я просыпаюсь с криком твоего имени на губах и понимаю, что это навсегда. Навсегда, Джиюн! До самого конца моих дней, которых слишком много! Он ударил кулаком по земле, не чувствуя боли. — Я никчёмный. Пустое место. Не уберёг Союн, и ты осталась одна. Я не уберёг Миён, и ты плакала у меня на плече ночами. А теперь… теперь я не уберёг тебя. И у меня нет даже плеча, куда можно упасть. Есть только эта… эта ледяная пустота, которая съедает меня изнутри. Я вижу тебя везде. В девушке на остановке, которая так же закинула голову, смеясь. В запахе дождя, который ты так любила. И каждый раз — это пытка, как будто это происходит прямо сейчас. Как будто я снова и снова теряю тебя в каждый момент своей никчёмной жизни! Он склонился к плите, прижавшись лбом к ледяному камню, шепча прямо в него. — Моя маленькая неприятность… Я знал, чувствовал кожей, душой. За неделю до… мне снилось, что я держу тебя. Ты была лёгкой, невесомой и смотрела на меня такими спокойными глазами… Говорила: “Всё хорошо, Каc. Всё кончено”. А я чувствовал, как тепло уходит из твоего тела. Капля за каплей. Жизнь вытекала сквозь мои пальцы, и я не мог её удержать. Я кричал, умолял, но ты просто… улыбалась и растворялась. Я проснулся в холодном поту и примчался к тебе. Обнял тебя так сильно, что ты засмеялась и оттолкнула. А я… я не сказал, что видел, так как боялся сглазить, потому что верил, что наши объятия могут отменить будущее. Какая наивная, детская глупость! Его тело сотрясала крупная, беззвучная дрожь. Он вытер лицо рукавом, но это было бесполезно. — Я убью его. Донхена. Клянусь тебе тем, что во мне ещё осталось живого. Я сделаю это медленно. Я заставлю его почувствовать каждую секунду того ужаса, который ты пережила. Я превращу его мир в ад, который он создал для тебя. Его голос вдруг сломался, обнажив дно абсолютной немощи. — Но у меня… у меня нет сил, Джиюн. Их вычерпали до дна. Во мне нет огня для мести. Только пепел. Он откинулся назад, уставившись в серое небо. — Минхек и другие… Они сильные. Они отомстят. Разнесут его проклятый клуб. И я… я должен бы радоваться, должен бы быть с ними. Но мне… мне всё равно. Прости меня. Прости за эту чудовищную правду. Меня больше не волнует справедливость, не волнует будущее, не волнует, кто выживет. Меня волнует только то, что ты здесь под этим камнем, под этой грязью одна в темноте. А я… я здесь, наверху в другой темноте. И между нами — целая вечность молчания. Он медленно поднялся на ноги, колени подкашивались. Последний раз провёл рукой по буквам её имени — жест, полнее любого поцелуя. — Я не прощаюсь. Не смей даже думать, что это прощание. Это… отсрочка. Мы встретимся. Я даю слово не как герой, а как тот, кто не умеет существовать в мире, где тебя нет. Я найду тебя на краю света, в небытии. Где угодно… Он прикоснулся губами к ледяному граниту. — Таким, как я… нет места среди людей. И нет для меня жизни… там, где нет тебя. Жди меня, милая Джиюн. Скоро. Я обещаю.

***

Кастиэль направился не в студию, где всё кричало о ней, а туда, куда стремилась его израненная душа. На окраину Сеула, в тот самый дом с панорамными окнами, спрятавшийся среди холмов, куда они сбегали между репетициями, между концертами, между вдохом и выдохом их безумной жизни. Здесь стены помнили не Луну, айдола, а Джиюн. Девушку, которая шептала, запрокинув голову на подушку, слова, которые никто, кроме него, не слышал: «Кас, я так устала. Давай останемся здесь навсегда». А он в ответ целовал не идеальную кожу, а шрам на колене от детской глупости, родинку под ключицей, тонкие линии на ладонях. Он знал, что собирается сделать. Да, в глазах других — фанатов, всего этого жестокого, яркого мира — он будет слабым, трусом, человеком, который «не справился». Они будут говорить: «Только так он и умел решать проблемы». Они не поймут. Они не чувствовали, как каждое утро просыпаться — это уже подвиг, как каждый глоток воздуха обжигает, потому что он не разделён с ней. Дверь в дом закрылась с тихим щелчком. Тишина здесь была другой — домашней, предательски уютной. Он скинул промокшее пальто, оставив его лужицей на полу, и прошёл в спальню. Огромная кровать, на которой они могли потеряться вдвоём. Он сел на край, где обычно лежала она, и уставился в панорамное окно. Их мечта висела в воздухе. «Вот закончится этот ад, — говорила она, прижимаясь к его груди, впуская пальцы в его волосы. — Контракты, выступления, эти маски. Мы переедем сюда навсегда. Будим друг друга не будильниками, а поцелуями. И будет только мы». Он верил. В этой комнате он мог поверить во что угодно. Он лёг на её сторону, уткнувшись лицом в подушку. Запах. Слабый, едва уловимый, но он был. Сладковатый, родной, нужный. Последняя частичка её, не тронутая смертью. Он вдохнул его так глубоко, что закружилась голова. Потом осмотрел комнату. Его взгляд скользил по полкам, по стулу, по трещинке на потолке, которую они вместе разглядывали. Он искал её. Но комната была пуста. По-настоящему пуста. Душа места умерла вместе с ней. Медленно он наклонился и приоткрыл тумбочку у своей стороны кровати. Там лежал небольшой свёрток из чёрного шёлка. Он продумал всё заранее. Когда понял, что мир, в котором нет Джиюн, — это мир, в котором нет воздуха. Он был готов. Если не он сам, то что или кто ещё сможет остановить эту невыносимую боль? Если не он сам, то кто подарит ему встречу с ней? Лоскут шёлка оказался холодным и скользким в его пальцах. Он развернул его. Внутри лежал небольшой пистолет. В нём был один патрон. Он ждал своего часа. Кастиэль взял оружие в руку, поднял голову, глядя в отражение в окне. — Я не смог бы сделать это при тебе, — тихо сказал он пустоте в комнате. — На кладбище… нет. Я не хотел, чтобы ты видела меня таким. Сломленным. Я хотел оставаться в твоей памяти… твоим защитником. Пусть даже ненадёжным. Он горько усмехнулся. — Но и жить в этой вечной погоне за твоим призраком, в этом страхе каждого нового дня, который лишь отдаляет меня от последнего дня, когда ты была жива, я больше не могу. А теперь… теперь страха нет. Он поднёс холодный ствол к виску. — Я делаю последнее, что считаю нужным, — прошептал он. — Единственное, что ещё имеет смысл. Встретить тебя. Палец нащупал спуск. Он не думал о мести, о фанатах, которые будут плакать. Он думал о её руке в своей. — Жди меня, маленькая неприятность, — последняя мысль пронеслась, ясная и чистая. — Я иду. Выстрел. Звук не был громким. Он не прокатился по всему Сеулу. Он остался здесь, в этой комнате, как последняя точка в их истории. Тело безвольно соскользнуло с кровати на пол, на тёплый ковёр, где они так часто валялись, сплетённые воедино. Ночью Сеул узнал, что не стало ещё одного айдола. Заголовки кричали о трагедии, о давлении индустрии, о потере. Люди плакали, неся цветы к агентству. Они не знали, что эта звезда погасла не сегодня. Она погасла в тот миг, когда перестало биться сердце Хон Джиюн. Всё, что было после — лишь медленное, мучительное падение. Возможно, где-то там нет сцен, папарацци и боли, он наконец догнал её, обнял так, как мечтал. И, наконец, наступила та самая тишина, где есть только они в их доме.