Третий порез

Дверь медпункта закрылась за спиной Лэйн. Воздух в коридоре был спёртым и холодным. «Показатели стабильны», — как эхо, звучали в ушах слова Анны. Стабильными были только хаос внутри и ледяная пустота на его месте. Она шла, держа в голове мысль о новом задании от Донован. Они были ее возможностью на выживание и её кандалами. Она увидела Яна. Он шёл навстречу, и мир сузился до точки. Раньше он всегда чувствовал её присутствие за десятки шагов. Поднимал взгляд, и в его тёмных глазах вспыхивало что-то тёплое, только для неё. Теперь он шёл, не поднимая головы. Смотрел сквозь неё, сквозь стены, сквозь всё. Его лицо было каменной маской. Когда он поравнялся с ней, случилось то, что случалось уже много раз, но от чего с каждым разом внутри что-то откалывалось и беззвучно тонуло в темноте. Он прошел мимо. Не просто не заговорил — он сделал вид, что ее не существует. Это было как медленное удушение. Она дошла до своей комнаты, которую делила с Анной. Здесь можно было на секунду перестать быть видимой. Она села на подоконник, холод стекла пронзил тело, но был ничем по сравнению с холодом внутри. Вдох дался с трудом. Под рёбрами клубилась та самая тьма, что находилась в ней с рождения. А поверх — другая боль, для которой не было имени. Но название которой знал Ян, когда-то читавший её молчание. Но теперь он проходил мимо. Она закрыла глаза, и стены комнаты поплыли, уступив место снегу.

***

Сначала был только холод. Он пронизывал насквозь, выжигая всё, кроме одного желания — прекратить это. Победа. Она стояла посреди бескрайней белизны, и мороз рисовал иней на её ресницах, цеплялся за губы. Ещё немного — и она станет частью этого пейзажа. Всё кончено. Можно наконец остановиться. Она побрела вперёд, не чувствуя ног. Туда, где раньше была база. Туда, где он должен был быть. Но вокруг были лишь развалины, припорошенные снегом. Ни звука. Ни души. Только ветер выл в пустоте, да её собственное дыхание звучало слишком громко в этой абсолютной тишине. И тогда она увидела маску. Она лежала в снегу, наполовину скрытая, как последнее надгробие. Маска охотника. Его маска. Та самая, маска грустного мима, за которой он скрывался от всех, кроме неё. В груди что-то сжалось — тупой спазм. Она наклонилась, вытащила её. Керамика была холодной, но не такой, как всё вокруг. В ней ещё теплилась память о его лице, о тепле его кожи, о том, как он снимал её, встречаясь с ней взглядом. Она сжала маску в руках, пальцы помнили каждый её изгиб. — Где ты?... Вопрос повис в ледяном воздухе, не найдя ответа. Она осталась одна. Совершенно одна. С этой маской как последним доказательством того, что он существовал. Что они существовали. Она поднесла её к лицу, закрыла глаза. Вдохнула. Запах был горьким — пепел и сталь. А под ним — едва уловимый, но несмываемый шлейф его. Запах кожи после боя, смешанный с дымом от сигарет и чем-то неуловимо родным. И тогда память нарисовала его перед ней. Он стоял, высокий, чуть сутулясь от усталости. Чёрные волосы падают на лоб. Тёмные глаза смотрят на неё без всякой маски — уставшие, но живые, полные того странного понимания, что было только между ними. Он улыбается, и шрам у рта тянется, становясь частью этой улыбки. Она поднимает руку, касается шрама подушечкой пальца. Кожа там шершавая, несовершенная, самая дорогая из всех вещей на свете. Он наклоняется, прижимает лоб к её лбу. Молча. В этом жесте — вся их история, все невысказанные слова, весь страх и вся надежда. Потом его руки обвивают её, прижимают к себе так крепко, что больно, но в этой боли — спасение. Он забирает в этот миг весь холод вселенной, всю её боль, весь ужас, и между ними остаётся только тепло. Их тепло. Но её руки обнимали пустоту. А в пальцах была только холодная маска. Она сама сделала этот выбор. Оставила его у врат ада Баала. Сказала ему «живи», когда сама шла на смерть. Разве был выбор? В той секунде — нет. Любить — значит выбирать его жизнь вместо своей. Любить — значит теперь нести это одиночество как единственное доказательство, что любовь была настоящей.

***

Она открыла глаза. В окне был серый рассвет Роткова. Мир изменился, но боль — осталась. Отряд теперь на Небесах. Донован дергала за ниточки, а Лэйн была её лучшим инструментом, вещала с трибуны пустые слова. Но Ян был здесь. Пусть он не смотрел на неё. Пусть делал вид, что между ними ничего не было. Он дышал тем же воздухом. Этого крошечного факта — знания, что он где-то рядом, — хватало, чтобы не сойти с ума. Это была её доза. Её ничтожная, но жизненно важная подпитка. Рука сама полезла в карман. Пальцы нащупали холодный, отполированный металл. Скальпель из лаборатории Анны. Она прижала лезвие к коже предплечья. Чётко, без колебаний, провела линию. Кожа расступилась. Сначала — лишь белая полоска, потом она наполнилась алой влагой. Капля выступила, отяжелела и скатилась вниз. Боль? Почти нет. Только облегчение. Физическое доказательство того, что она ещё может что-то чувствовать. Это был её язык. Единственный, на котором она могла высказать всё, для чего не было слов. Второй надрез. Третий. Кровь сочилась, капала на подоконник, застывая тёмными бусинами. Она смотрела на это отрешенно. Каждый порез был молчаливым криком. Этот — за проповедь, которую придётся читать завтра. Этот — за взгляд Донован, холодный и расчётливый. Этот — за звук его шагов в коридоре, которые она узнавала из тысячи, которые замирали у сердца, а потом, не замедляясь, удалялись. — Я надеялась… — мысль прорвалась сквозь ледяной щит, жгучая и живая. — Тогда, в лаборатории. Когда они вводили в меня эту тьму. Я была прикована к койке, беспомощная. Ты зашёл. Я увидела тебя в дверном проёме. И на секунду всё внутри замерло. Сердце рванулось к тебе. Я подумала: вот он. Сейчас подойдёт. Скажет хоть слово. Возьмёт за руку. А ты… просто посмотрел. Твои глаза были пусты. Как-будто смотрели на незнакомца или на вещь. И ты развернулся и ушёл. Словно между нами не было ничего. Но как это может быть «ничего»? Как «ничего» может болеть так, что не продохнуть? Как «ничего» может быть единственным, о чём я думаю? Она вжала лезвие глубже, провела линию по диагонали. Теперь боль пришла — острая, ясная, честная. Она вздрогнула. — Я пытаюсь заговорить, — её шёпот был едва слышен даже в тишине комнаты. — Хотя бы «привет». Но ты… не смотришь. Ты не даёшь мне знака. Когда ты перестал видеть меня? Что с тобой случилось, пока я была в той яме? Пока я боролась не только с Баалом, но и с тем, во что он меня превращал? Рука дрогнула. Тяжёлый, сдавленный вздох вырвался из груди. Боль стала яркой, жгучей, но теперь ей было всё равно. — За что? — прошептала она в пустоту, глядя на расплывающийся красный узор на своей коже. — Это наказание за то, что я вернулась? За то, что выжила, когда должна была умереть там? Или ты… ты просто разлюбил? Сотрёшь меня из памяти, как и все остальные? Голос её сорвался, стал хриплым. — Скажи, что сделать. Скажи, что сделать, чтобы перестало болеть здесь. — Она ткнула себя в грудь. — Или просто… просто посмотри на меня. Хоть раз. Как раньше. Одного взгляда хватит. Я обещаю. Но ответа не было. Запах меди висел в комнате. Кровь капала на пол с мерным звуком. Она лилась так обильно, что сквозь алое месиво уже не было видно кожи — только рваные, темнеющие на краях дорожки. Лэйн спрятала скальпель. Нужно было привести себя в порядок. Нельзя показываться такой Отряду. Она и так была для них обузой, ходячей проблемой.

***

В коридоре было тихо, лишь гул генераторов отдавался в бетонных стенах. Она спустилась вниз, в купальную комнату. Пусто. Видимо, все были на заданиях или в своих каморках, прячась от реальности. Она открыла кран. Вода полилась жалкой струйкой — ровно столько, чтобы смыть улики. Алая жидкость потекла с её рук, обнажая рваные, глубокие порезы. Соприкосновение воды с плотью жгло огнём, но она прикусила губу, не издав ни звука. Эта боль была… честной. Её можно было понять. Она наклонилась, умыла лицо холодной водой, пытаясь смыть с него следы немого страдания. И, подняв голову, увидела в потрескавшемся зеркале над умывальником отражение. Своё бледное, измождённое лицо. И за ним — его. Ян стоял в дверях. Он не двигался, лишь смотрел на её спину, на её руки, на красные следы в раковине. Выражение его лица не было ни злым, ни испуганным. Оно было… тяжёлым. Она резко выключила воду, сердце бешено заколотилось, требуя исчезнуть. Но едва она сделала шаг к выходу, его рука легла ей на плечо, останавливая. — Покажи, — его голос был низким, без интонации. Без того тепла, что она помнила. Она, не сопротивляясь, протянула ему окровавленные руки. Ладони вверх, как у подсудимого, демонстрирующего улики. Кровь уже не хлестала, но сочилась из порезов густыми, тёмными каплями. — Зачем? — спросил он просто. Никакого «почему». Только «зачем», как будто искал в этом практический смысл. Она молчала. Какие слова могли объяснить то, что не имело объяснения? Тогда он, не говоря больше ни слова, достал из внутреннего кармана своего чёрного плаща небольшой рулон почти чистого бинта — роскошь в их условиях. Придвинул её к себе, взял её руки в свои. Тактильный контакт, первый за месяцы, обжёг сильнее лезвия. Она попыталась выдернуть руку. — Не надо. Бинтов мало. Тебе нужнее. Он проигнорировал её слова. — Эта боль, — заговорил он наконец, не глядя ей в глаза, — она только временно перекрывает ту, что внутри. Это самообман. Лэйн не выдержала. Она смотрела на его опущенную голову, на знакомый изгиб шеи, и вопрос, который гноился внутри, вырвался наружу. — Почему ты не разговариваешь со мной? Почему избегаешь меня? Он не поднял взгляда. Завязал узел на бинте, перешёл к правой руке. — Отнеси скальпель туда, откуда взяла, — сказал он вместо ответа. Закончив, он отпустил её руки. Его тепло тут же исчезло, оставив лишь стянутость бинтов. Он развернулся и направился к двери. — Ян, — её голос дрогнул. — Зачем тогда ты пришёл сюда? Он остановился, не оборачиваясь. — Увидел кровавые пятна на полу. Ведёт сюда. Лёд в её груди треснул. — Почему ты не говоришь со мной? — повторила она, и в голосе впервые зазвучала не просьба, а отчаяние. — Почему ты сделал вид, что ничего между нами не было? Ян повернулся. Его лицо теперь было близко. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах, наконец, вспыхнула сдержанная ярость и… боль. — Я всё помню, — прошипел он так тихо, что она едва расслышала. — Каждую секунду. И поэтому не хочу ничего обсуждать. Ничего. Резать себя — это путь слабых. Сейчас не время для этого. Лучше бы спала после их опытов. В следующий раз я не помогу. Он отступил, открыл дверь и вышел, не оглянувшись. Дверь закрылась. Лэйн стояла, вжавшись спиной в холодную плитку стены, и вдруг почувствовала на щеке влажную дорожку. Одна-единственная слеза, что появляется не от обиды, а от того, что сердце разрывается на острые осколки. Они впивались теперь во всё её существо, заполняя пустоту внутри чем-то гораздо более страшным — осознанием окончательной утраты. Он не просто отвернулся. Он отрёкся, не простил, не доверяет. А она… она всё ещё надеялась, что где-то в глубине он всё тот же, что боль, которую он носит в себе — это просто другая сторона их общей боли. Она хотела вдохнуть, но воздух застрял в горле. За что? За что он её ненавидит? За то, что она вернулась из ада не прежней? За то, что выжила, когда он, возможно, готовился её оплакивать? Она найдет ответ. Обязательно найдет. Но не сейчас. Сейчас ей хотелось одного — свернуться калачиком в самом тёмном углу, там, где её никто не найдёт, и замереть. Перестать быть хотя бы на время.