Когда становится слишком поздно

Брак между Изанами и Мадарой был заключён почти полгода назад. Срок, по меркам человеческой жизни, ничтожный, но для людей, привыкших считать дни между боями, почти вечность. За это время кланы осторожно сблизились, не доверяя до конца, но уже не ожидая удара при каждом повороте головы. Деревня медленно росла, словно живое существо, только начинающее верить в то, что боль может отступить. Люди снова учились простым вещам. Просыпаться не от криков. Выходить из домов без страха. Говорить о будущем. В их движениях ещё оставалась привычная скованность, словно тело помнило войну лучше разума, однако воздух стал легче. Даже тишина теперь не пугала и не казалось опасным затишьем. Казалось, мир решил дать им передышку. И всё же под этим спокойствием скрывалось то, о чём общество не могло знать и, быть может, не вынесло бы, узнав. Потому что мир, каким бы прочным он ни казался, строится не только на договорах и печатях, но и на людях. А люди редко бывают цельными. Изанами жила в этом мире, словно в хорошо освещённой комнате, где слишком много зеркал. Всё вокруг было ясным, правильным, но вот только отражение не совпадало с реальностью. Она улыбалась, говорила нужные слова, принимала поздравления, но чаще осуждения и никто не замечал, как часто её дыхание становилось неровным, как долго она задерживала взгляд на одном и том же месте, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Мадара же воспринимал происходящее иначе. Для него договор был необходимостью, шагом вперёд, платой за будущее, в которое он верил, хотя и не позволял себе называть это верой. Он видел, как меняется деревня, и считал это доказательством правильности выбранного пути. Всё остальное казалось второстепенным. Они жили рядом, но не вместе. Разговаривали редко, смотрели друг на друга словно через стекло. И если бы кто-то со стороны попытался описать их жизнь, он, вероятно, назвал бы её спокойной. Даже счастливой. Ведь не было ни скандалов, ни ругани, ни открытой вражды. Был порядок и молчание. А иногда именно молчание становится самым надёжным укрытием для беды. Тёплый летний вечер медленно опускался на деревню, растворяясь в золотистом свете и мягких тенях. Воздух был неподвижен, словно сам мир решил задержать дыхание. В доме Учиха, как и прежде, царил покой. Изанами двигалась по дому туда сюда, расставляла посуду, накрывала на стол к ужину не торопясь. В них было что-то успокаивающее, что-то, позволяющее не думать о времени. День уже клонился к вечеру, а он всё ещё не вернулся. Утром Мадара ушёл ещё до того, как она проснулась. Она знала об этом лишь по пустому футону в соседоей комнате и отсутствию обуви в прихожей. За день у неё были свои дела, но она уже выполнила их так старательно, словно этим могла приблизить вечер. Она ждала его возвращения и возможности поговорить. Прошло уже достаточно времени, чтобы молчание перестало быть необходимостью. Их брак, хоть и вынужденный, всё же был жизнью под одной крышей. Редкими и молчаливыми совместными вечерами, которую можно было бы разбавить словами. Разве разговор был запрещён? Разве разговор требовал любви? Она надеялась, что сегодня они поужинают вместе, что он задержится хоть ненадолго и они поговорят как обычные люди. Возможно, она спросит о будущем, вернее видит ли он это будущее вообще. И если да, то есть ли в нём место для неё. Изанами поправила скатерть, выровняла тарелки и на мгновение остановилась, прислушиваясь. Он вернулся, когда солнце уже почти скрылось за линией домов. Дверь открылась и закрылась без лишнего звука, будто он не хотел, чтобы его появление что-то изменило. Изанами подняла голову сразу, ещё до того, как услышала шаги и направилась в прихожую. Мадара вошёл в дом так, словно пришёл не к себе, а к незнакомцу. — Ты… вернулся, — сказала она и сама удивилась, как неуверенно это прозвучало. Мадара кивнул, не глядя на неё, и прошёл вглубь дома. — Ужин готов, — добавила она после короткой паузы. — Я подумала, что ты, наверное, проголодался, поздно ведь уже. Он не ответил ничего, но все же сел за стол. Изанами поставила перед ним тарелку с ужином, задержавшись на мгновение. — День был тяжёлым? — Обычным. Она кивнула, будто этого было достаточно. — В деревне сегодня много людей, — продолжила она. — Кажется, все уже привыкают к такой жизни. — Это хорошо, — отозвался он, не поднимая взгляда. Между ними повисла неловкая пауза, Изанами села напротив, сложив руки на столе. — Мы… почти не разговариваем, — произнесла она осторожно. — Я подумала, может, сейчас… Он поднял взгляд в котором читалась легкая усталость. — Сейчас не лучшее время. Она поспешила добавить: — Нет, нет! Я не о чем то..масштабном. Просто… как ты видишь всё..это.. Будущее.. — Изанами слегка замялась и слова запутались. Он помедлил с ответом, сделал глоток воды, словно выигрывая время. — Будущее строится делами, а не словами — сказал он наконец. — Я понимаю, — тихо сказала она. — Но мы ведь живём вместе. Иногда кажется, что мы… словно незнакомцы, даже не соседи.. Он едва заметно нахмурился. — Договор был заключён не для близости, Изанами. Она опустила взгляд. В груди что-то едва уловимо сжалось. — Я не прошу ничего. Я.. я просто хотела поговорить. Мадара отставил тарелку, так и не доев. — Я устал, — произнёс он уже резче. — И не настроен на разговор. Он поднялся, словно этим ставя точку. Изанами хотела бы его удержать, но видя его казалось раздражение, не стала удерживать его, лишь кивнула, принимая отказ так же, как принимала всё остальное. Когда шаги стихли, она осталась сидеть за столом одна, как всегда. Тишина сомкнулась плотнее, чем прежде. Душевная боль разлилась внутри словно плотная густая масса. Она сделала вдох и вздрогнула. Грудь отозвалась тупой больно и уже не воображаемой. Рука сама легла на грудь, чуть выше сердца. Там, глубоко внутри, что-то словно тронулось с места. Будто семечко брошенное очень давно, наконец пустило корни. Изанами закрыла глаза. Некоторое время она сидела неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию, стараясь не придавать значения неприятному ощущению в груди. День выдался долгим, и усталость казалась самым очевидным объяснением. Она продолжала бы жить так и дальше, убеждая себя, что всё дело в усталости, если бы в какой-то момент дыхание не стало почти невозможным. Воздух не наполнял лёгкие до конца, каждый вдох давался с усилием, и временами ей казалось, что ещё немного и она просто не сможет вдохнуть вовсе. Тянуть дальше она не стала. Изанами пришла к брату ближе к вечеру. — Хаширама, я не знаю, что со мной. Похоже на болезнь, но я не могу понять причину. Помоги, пожалуйста. Он внимательно выслушал её, не перебивая. Она рассказала обо всём: о боли в груди, о приступах удушья, о том, как по ночам не может спать. Хаширама хмурился всё сильнее. — Раньше с дыханием проблем не было? — спросил он. — Никогда, — ответила она. — Даже во время войны. Он осмотрел её тщательно и долго, проверил пульс, дыхание, реакцию чакры. Но чем больше времени проходило, тем яснее не становилось: он не находит причины. Никаких повреждений. Никаких признаков какой либо известной болезни. — Странно, — сказал он наконец, отступая на шаг. — Я не вижу ничего, что могло бы объяснить такое состояние. Она опустила взгляд. Если даже он, сильнейший медик, не понимает, что происходит, тогда как это понять вообще. Хаширама некоторое время молчал, словно взвешивая слова. — Возможно, ты просто переутомилась, — произнёс он осторожно. — Долгое напряжение, стресс… из-за этого может болеть грудь. Но я не могу утверждать наверняка. Он вздохнул и добавил: — Здесь нужен кто-то ещё. Один я не уверен, что смогу помочь. Но я сделаю тебе лекарства, чтобы унять боль и облегчить дыхание. Хотя бы на время. Изанами кивнула, даже временное облегчение сейчас было нужно. Вскоре вернулся и Мадара. Но, как и прежде, в их жизни ничего не изменилось. Он уходил рано утром, а если оставался дома, то запирался у себя в комнате и работал. Вечером они встречались за ужином0 и снова молчали. Он не был настроен на разговор, и это ощущалось сразу, без слов. Изанами не стала говорить ему о своём состоянии. Лекарства, которые дал брат, почти не помогали. Иногда боль действительно утихала, позволяя перевести дыхание, но затем возвращалась вновь, так внезапно и с такой силой, что становилось трудно устоять на ногах. — Ты заболела? — спросил он однажды, мельком взглянув на неё. — Обычная простуда, — ответила она и тут же отвернулась. Мадара пожал плечами. Он не стал расспрашивать. Возможно, ему было всё равно. А возможно, он просто не видел причины углубляться. Тем вечером Изанами была у себя в комнате. Кашель настиг её резко, без предупреждения. Она согнулась, стараясь вдохнуть, и вдруг почувствовала, что в горле что-то застряло. Не боль, а чио то плотное мешающее дышать. Она кашляла сильнее, почти задыхаясь, сунула пальцы в рот, пытаясь нащупать и вытащить то, что мешало. Дыхание сбивалось, в глазах темнело. Наконец что-то вышло. Она выпрямилась не сразу, пытаясь отдышаться. В ладони осталась кровь. И среди неё маленькие лепестки сакуры. Изанами смотрела на них молча, не двигаясь не понимая, что именно видит. Она на всякий случай прополоскала рот водой, медленно, несколько раз, будто это могло стереть случившееся. Потом снова посмотрела на ладонь. Лепестки никуда не исчезли. Лёгкие, тонкие, они лежали на коже так, словно им там и место. — Мне просто показалось... Нет, не показалось. Изанами вытерла губы, убирая очередные следы крови, и попыталась привести мысли в порядок. Что она могла съесть такого. Что-то необычное, что могло бы объяснить это. Но память упрямо оставалась пустой. Она бы запомнила. Такое невозможно не заметить. Она сжала пальцы, затем разжала их снова. Лепестки не исчезли. Реальность оставалась упрямо неподвижной. — Хорошо. Допустим, это действительно лепестки, но откуда? Мысль о том, чтобы рассказать кому-то, мелькнула и тут же исчезла. Хаширама сейчас занят. У него нет времени разбираться с тем, что даже она сама не может объяснить. Мадара… Она даже не закончила мысль. Он всё равно не станет слушать. Не станет спрашивать. А Тобирама уехал, как всегда, когда он действительно нужен. У него бы нашлись научные ответы. Она убрала лепестки, тщательно вымыла руки и долго стояла, опираясь о ведро с водой, глядя на своё отражение на его поверхности. Лицо было бледнее обычного. С тех пор цветы начали появляться снова. Иногда они застревали между зубами, и тогда ей приходилось осторожно вытаскивать их пальцами, стараясь не смотреть. Иногда горло наполнялось ими внезапно, и дыхание сбивалось, будто кто-то медленно перекрывал воздух. Она училась пережидать эти моменты молча. Это пройдёт. Просто ещё немного потерпеть. Она не сразу могла понять происходящее. Но ответ, которого она избегала, постепенно оформлялся сам. Словно память подсовывала его нарочно. — Я где-то слышала об этом. Цветочная болезнь. Мысль была настолько нелепой, что она почти рассмеялась.. Почти — Это не настоящая болезнь, это выдумка. Её не существует. Так говорили всегда. Так было принято считать. Истории для впечатлительных, страшилки для тех, кто слишком много думает о чувствах. — Я не могу заболеть тем, чего нет. Со мной такого быть не может. Она повторяла это про себя снова и снова, стараясь сделать голос в голове уверенным. Но каждый раз, когда кашель возвращался и горло вновь наполнялось чем-то лишним, слова звучали всё менее убедительно. И это пугало сильнее всего. Ханахаки — цветочная болезнь неразделённой любви. Звучит почти красиво. Даже утешающе, если не задумываться. Но на деле это боль. — Это же вымысел, — упрямо думала Изанами, когда очередной приступ кашля внезапно сдавил грудь. — Романы для девушек, выдумки, во что не верят взрослые люди. Воздух перестал проходить свободно. Горло заполнилось чем-то плотным, мешающим, и кашель вырвался резко, без предупреждения, впрочем как всегда. Она согнулась, опираясь ладонью о край стола, пытаясь вдохнуть, но каждый новый вдох лишь усиливал ощущение, что внутри стало слишком тесно. — Как я могла заболеть этим? Со мной этого не может быть. Кашель стал тяжелее. То, что вышло на этот раз, было иным. Лепестки упали в ладонь медленно, не рассыпаясь. Они были больше и плотнее, тёмнее тех, что появлялись раньше. Не хрупкие, не почти прозрачные и маленьки, а большие и толстые. Белые лепестки, которые будто впитав кровь стали красными на её ладони. Камелия. Изанами смотрела на них очень долго. Это уже нельзя было объяснить иллюзией, простудой или ошибкой тела. Она медленно вытерла губы, чувствуя знакомый металлический привкус, и опустилась на пол. В груди всё ещё тянуло, боль не отступала, лекарства уже совсем не помогали. — Следующая стадия, — подумала она вдруг и тут же попыталась оттолкнуть эту мысль. Но лепестки в ладони были слишком тяжёлыми, чтобы их игнорировать. Когда-то она читала об этом. Куплеты, короткие строки, почти детские по своей простоте. В них говорилось, что если тот, кого ты любишь, не ответит взаимностью, цветы прорастут внутри и человек умрёт. Звучало красиво и одновременно страшно. Слишком красиво, чтобы быть правдой, но слишком больно, чтобы это игнорировать. Боль уже не отпускала так, как раньше. Она возвращалась снова и снова, не спрашивая, готова ли она терпеть дальше. Делать вид, что ничего не происходит, становилось невозможно. — Но если я расскажу… Он не поверит. Она знала его достаточно хорошо. Мадара не верил в сказки. Он верил в силу, в расчёт, в необходимость. Болезнь, рождающаяся из чувств, показалась бы ему нелепой выдумкой, как таковой и являлась. — А если и поверит, то что тогда? Что он должен сделать? Мысли путались, накатывали одна за другой. — Что теперь делать? Что делать, что? Она сидела, поджав ноги под себя, обхватив их руками, словно это могло удержать её в целости. В комнате было тихо, но тишина не успокаивала. Она лишь давала мыслям слишком много места. — Надо поговорить, — решила она наконец. Иначе будет только хуже. Он никогда не был настроен на разговор. Всегда находил причину уйти, отложить, закончить раньше. Но сейчас отступать было некуда. Придётся настоять. Мысль о предстоящем разговоре пугала почти так же, как сама болезнь. Но выбора больше не оставалось. Изанами действительно любила Мадару. Долго, вероятно дольше, чем он вообще знал о её существовании. Любовь эта началась не здесь и не сейчас, а в прошлом, о котором никто не знал и знать не должен был. Там, где он был вымыслом, красивой картинкой к которой она возвращалась снова и снова. Она вспоминала, как когда-то грезила о нём, не имея ни права, ни надежды. И когда увидела его по-настоящему, любовь не исчезла, а стала лишь сильнее. Несмотря ни на что. Несмотря на войну, на то, что он был врагом, на то, что он убивал их людей. Сердцу не прикажешь. — Сердце, — подумала она устало. — Неужели ты так играешь со мной? Она знала, что вопрос не в том, любит ли она. Вопрос был в другом, ответит ли ей он. И если не ответит взаимностью, то хотя бы как-то. Одним словом, возможно признанием. Любым знаком, что она для него существует не только как необходимость или часть договора. — Разве обязательно именно взаимность? — думала она. — Неужели это единственное спасение.. Мысль казалась странной. Даже более пугающей, чем сама болезнь. Потому что болезнь была телесной, ощутимой, а это требовало от другого человека того, чего нельзя ни потребовать, ни выпросить. И всё же, несмотря на страх, несмотря на сомнения, она понимала: выбора у неё почти не осталось. Как только Мадара переступил порог, Изанами выскочила в прихожую быстрее, чем могла бы позволить ей болезнь. Её шаги были громкими и решительными. Мадара слегка удивился её напору. — Нам нужно поговорить, — сказала она, не позволяя ему пройти дальше. Он остановился, посмотрел на неё привычным для него взглядом. — О чём? — спросил он не понимая её мотива. — О нас, — ответила она, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Мадара скрестил руки на груди. — И о чём же о нас ты хочешь поговорить? — его голос был спокоен, но в нем звучала лёгкая ирония. Изанами сделала шаг вперёд, не отводя взгляда. — Кто я для тебя? — спросила она прямо. — Я имею для тебя хоть какое-то значение? Я… Я в твоей жизни занимаю хоть какое-то место? Мадара не ответил сразу. Его лицо осталось неизменным, как будто он взвешивал слова, но в глазах читалось легкое удивление. Затем он, наконец, произнёс: — Ты моя жена. — Каким образом? Вынужденно? На бумаге? — Изанами не отводила взгляда, голос её дрожал, но слова были чёткими. — Или я для тебя… просто вынужденная мера? Я ничего для тебя больше не значу? Он отвёл взгляд, будто искал нужные слова. — Я не прошу любви, — голос сорвался, но она удержалась. — Я прошу правду. Скажи… я для тебя кто? — Ты моя жена, — сказал Мадара, будто цепляясь за формулировку, как за щит. — Я знаю, как это написано на бумаге, — она безрадостно усмехнулась. — Я спрашиваю не об этом. Когда ты смотришь на меня… ты хоть что-то чувствуешь Он отвёл взгляд. Челюсть напряглась, губы сжались в тонкую линию. — Я не готов говорить об этом Не готов. А я уже не могу ждать. — Значит, ты просто живёшь рядом со мной, — тихо сказала она. — День за днём. Спишь со мной под одной крышей. И тебе… достаточно? Он сделал шаг назад, будто хотел уйти, но остановился. — Мне сложно, Изанами. Я не понимаю, что это. Я не хочу лгать — А молчать это не ложь — резко выдохнула она, и сразу же закашлялась, прикрыв рот ладонью. Мадара напрягся. — Ты опять… ты больна — Не уходи от темы, — хрипло сказала она. — Ответь. Если бы меня не стало… тебе было бы всё равно Он резко вдохнул. — Нет. Не всё равно Она подняла на него глаза, и в них была отчаянная надежда. — Тогда что я для тебя? Он замолчал снова. — Я не знаю, — сказал он наконец. — И не хочу говорить то, в чём не уверен. Вот и всё. Она кивнула, будто принимая приговор. — Спасибо, — прошептала она. Она отвернулась, и быстрым шагом вышла на улицу, потому что она снова почувствовала приступ и ее накрыл рвущий кашель. Камелия вышла тяжело, с болью на ладонь. Бутон был плотным, ещё не распустившейся. Она упала на ладонь вместе с кровью. Затем ещё одна, ещё и ещё. Изанами плакала уже беззвучно. Слёзы текли сами, не мешая кашлю, но не облегчая его. Каждый новый вдох давался всё труднее. Казалось, что внутри стало слишком мало места. Когда приступ наконец отступил, она опустилась на пол, сжав пальцы, не глядя на то, что лежало перед ней. Ночь прошла почти без сна. Утром она пподняласьс большим трудом. Дышать было тяжело, уже почти не возможно. Она умылась, привела себя в порядок как могла, и долго сидела, собираясь с силами. Она нашла его ближе к полудню. — Мне нужно сказать тебе кое-что, — произнесла Изанами без колебаний. — Это важно. Он посмотрел на неё внимательнее, чем обычно, давая понять что слушает. — Я люблю тебя Мадара и очень давно. Изанами отвернулась, прикрывая рот ладонью. Лёгкие жгло, внутри что-то тянулось, цеплялось, будто корнями. Она знала, это уже не приступ. Ещё немного. Потерпи.. Только договори, услышь его ответ.. — Прости, — тихо сказала она, выпрямляясь. — Это не важно Важно. Очень важно. Просто ты не знаешь, насколько. Мадара молчал, его раздражала эта сцена. Вернее напряжение от нее. Ожидание и ощущение будто от него снова чего-то требуют. — Ты сказала, что любишь меня, — произнёс он наконец. — Но я не могу дать тебе того, чего ты ждёшь — Вот и всё, — подумала она. — Не да и нет, лишь не может. — Я не прошу обещаний, — ответила Изанами. — И не прошу чувств или ещё чего то.. Я просто… хотела, чтобы ты знал Чтобы ты знал, что я не молчала. Что я попыталась. Он посмотрел на неё внимательнее. Она была слишком бледной. — Ты выглядишь плохо.. — Я устала, — сказала она автоматически. — Ничего страшного Он кивнул, принимая это объяснение без сопротивления. Так было проще. Если бы было что-то серьёзное, она бы сказала. Она не сказала. Потому что если он не верит в чувства, он тем более не поверит в болезнь, которой не существует. — Мне нужно идти, — произнёс Мадара после паузы. — У меня дела. Он развернулся, уже мысленно выходя из этого разговора. Изанами смотрела ему в спину. Вот и всё. Я сказала, я попыталась. Больше мне нечего делать. В груди что-то сжалось сильнее, чем раньше. Словно внутри стало тесно. Значит, правда поздно. Она прикрыла глаза на мгновение, позволяя себе слабость. Неразделённая любовь. Красивая сказка и глупая смерть. Когда он ушёл, она медленно опустилась на край стола, сжимая ладонь. Дышать стало труднее. Где-то глубоко, в лёгких уже распускались бутоны цветков камелии. Она упёрлась спиной в холодную стену и медленно сползла окончательно вниз. Кашлять уже не получалось. Горло было забито полностью. Бутоны давили изнутри, распирали грудную клетку, будто телу больше не хватало места для того, что в нём росло. Она попыталась вдохнуть, но не вышло. Ветки рвались наружу. Кожа не выдерживала, острая боль пронзала тело вспышками, но даже кричать не было сил. Один глаз застлало полностью, зрение в нём исчезло, и вместо этого из глазницы прорвался первый стебель. Камелия раскрылась медленно, без спешки, будто знала, что ей больше никто не помешает. Изанами уже почти не чувствовала себя. Только тяжесть в груди и невозможность вдохнуть. — Значит, так, — мелькнула последняя связная мысль. — Вот и всё.. Она смотрела в потолок мутным, стеклянным взглядом. Мир расплывался, сознание держалось на тонкой нитке. Я сказала... Я попыталась... В этот момент в комнату влетела бабочка. Яркая и беззаботная. Она сделала круг и опустилась прямо на распустившийся цветок. Изанами заметила это краем зрения. Губы её дрогнули. Слабая улыбка появилась сама собой. — Красиво, — подумала она. Глаза закрылись, корни ушли прямо в сердце. Бутоны раскрылись полностью, а тело перестало сопротивляться.

***

Прорастая болью, словно камелия в груди,

Тонкой нитью жизни медленно стекает свет.

В тишине угасают шёпоты и крики,

Осталась лишь печаль и пустоты ответ.

Любовь, что не принята, как ветер уходит,

В лепестках хранит боль нежданных снов.

Сквозь мрак и тьму души последняя капля

Падает тихо в забвенье зов.

Бабочка нежно крыльями трепещет,

Летит сквозь ночь, где нет больше слов.

В её дыхании конец и вечность.

Светом горит последний миг вновь.

***

Конец.