Неразгаданное

      Слезы в глазах Лукаса — это то, к чему все привыкли за прошедшие полтора года, но сейчас повод действительно радостный.       Макс очнулась.       Макс жива, может видеть и говорить, а движения — это все восстановится.       Восстановится ли Эл?       Она рада видеть Макс, правда рада, но не может никак выразить эту радость, потому что ее мозг не успевает обрабатывать происходящее.       Кали, стена в Изнанке, силы у Уилла, кровавые слезы на его лице, Лукас, плачущий от счастья и прижимающий к себе Макс, руки которой висят, как безвольные плети.       Год назад — все иначе. У нее есть способ попадать в больницу, она уже много тренируется, но куда реже видится с друзьями и Майком. Лукас всегда у больничной койки, как немой страж. Его обычно сопровождает Уилл, потому что на Майка родители навесили много дел в отместку за предложение приютить Байерсов, а Дастин уже не такой общительный и жизнерадостный, каким Эл его знает.       Капюшон теперь обязательный элемент ее выходов, и она просто надеется, что Хоп не лишит ее этих коротких передышек и иллюзии нормальности — хотя бы походов в больницу.       Лукас всегда обнимает ее, словно они не виделись полгода, а не пару недель. Эл нравится то, какой он теплый, крепкий и широкий. Какой он ранимый в этой возведенный ужасами деяний Генри Крила клетке.       Наверное, именно ранимость занимает Эл в нем больше всего.       Она давно на него не обижается, хотя помнит все, что он наговорил ей, когда они едва познакомились. Теперь ей проще понять его недоверие, но они выросли, они пережили бок о бок куда больше кошмаров, чем можно представить, а потому ей легко опускать голову ему на плечо, как когда-то Майку.       Ему также легко обхватывать ее за плечи и шептать что-то успокаивающее, ласковое, потому что он догадывается, что она винит себя. В этом нет ничего такого.       Они почти не говорят, и Эл это нравится. Майка частенько не заткнуть, он словно считает, что в тишине происходит что-то ему неподконтрольное, а потому болтает и болтает. Может быть, он просто не знает, что с близкими можно и молчать тоже? Странная мысль, что в бережно хранимых ею воспоминаниях они так много целуются именно поэтому, не дает ей покоя почти каждый раз, когда они видят теперь.       Сейчас объятия куда важнее для них. Это им больше подходит.       И им с Лукасом — тоже.       Лукас теплый и крепкий, всегда приятно пахнет каким-то совсем уже мужественным одеколоном или лосьоном после бритья, а главное — не боится показать то, как сильно он переживает, как ему страшно, как отчаянно его желание все исправить.       Эл от этого хочется, чтобы его рука на ее плечах задерживалась как можно дольше, приветственные объятия становились все крепче. И совсем не хочется уходить.       Ей ведь тоже можно его поддержать: взять за руку, переплести пальцы, гладить темную кожу. И положить ладонь на щеку — иногда немного колючую, отчего чувствуется легкая приятная щекотка.       Когда она так делает, Лукас вроде бы немного смущается, но никогда не отстраняется, а глубоко внутри нее разные эмоции, которым сложно подобрать названия, шипят и бурлят. Эл хорошо умеет определять только злость, а для остального ей нужно задуматься.       Она чувствует любовь ко всем близким, но то, насколько ей нравятся касания и запахи, кажется неправильным. Вроде как такое ей можно чувствовать только с Майком, да?       Ей не у кого спросить. Макс хоть и также близко, как и Лукас в эти длинные тягучие минуты, наполненные гудением люминесцентных ламп, до нее не докричаться — Эл пробовала искать ее сотни раз.       Ни с кем другим она не может говорить о таком, да и не до того сейчас. Может быть, когда все закончится, она разберется.       Ей просто хорошо, тепло, приятно и немного виновато рядом с ним. Вряд ли это что-то плохое.       Она сама не замечает, как на сборах в подвале радиостанции садится поближе к Лукасу, а когда Майк напротив хмурится, начинает смутно догадываться, что делает что-то не так. Хотя, Макс же не зря учила ее, что помимо парня у нее должны быть друзья.       Лукас ее друг.       Не ее вина, что он сейчас понимает ее лучше всех и не пытается устроить бурную деятельность там, где она не требуется. Находиться рядом с ним для нее отдых. Необходимый, но такой редкий сейчас, когда ее главная цель — уничтожить Генри.       Передышки с Майком ощущаются не так, потому что его вдруг слишком много.       А Лукас ее друг.       Это ни у кого не вызывает сомнений. Уилл, например, никогда никак не комментирует, что она так легко опускает голову Лукасу на плечо в больничной палате, а он всегда умеет ее осадить.       Или больше нет, потому что Хоукинс снова разделяет их. Ей хочется поговорить с ним, но будет ли на это время?       Видимо, только после. У нее же будет это «после»?       Эл не может принять это решение. Теперь Макс очнулась, и Эл должна радоваться. Они же лучшие подруги!       Она пытается перехватить взгляд Лукаса, в котором на протяжении всех этих месяцев видела только понимание и что-то еще — более тонкое, невесомое, похожее на паутинку, но ему нет до нее дела.       Больше нет.       Все их улыбки, объятия, прикосновения, слезы бок о бок стираются быстрее, чем она успевает разобраться.       Ей даже не дают возможности проститься с этим странным, что она чувствует вот уже больше года. Все кругом происходит слишком быстро.       Ей никогда не дают понять.       Эл даже не смогла сама спасти ее для него. Все они справляются без нее. Она всегда за бортом, что бы ни делала.       Слова Кали эхом звучат в голове, пока пальцы Лукаса путаются в волосах Макс. Они красивая пара — всегда были и теперь точно будут, когда она сотрет в порошок Генри.       Будет ли он по ней скучать, когда она сотрет в порошок себя?