Проблемы(?)☆⭒

Солнце, жидкое и осеннее, пыталось пробиться сквозь слой пыли на окне, но проигрывало. Оно растекалось по стеклу жёлтым пятном, не в силах осветить комнату. Комнату Алисы. Здесь всегда царил полумрак, даже в полдень, будто стены впитали в себя всю сумрачную тишину, что годами копилась между ними. Алиса лежала на кровати, не шевелясь, уставившись в потолок. Трещина, похожая на реку на старой карте, начиналась у люстры и терялась в углу. Она знала каждый её изгиб. Когда становилось совсем невыносимо, она мысленно путешествовала по этой трещине, стараясь не думать о том, что было вчера вечером. Но мысли, липкие и назойливые, возвращались. Стук каблуков в прихожей, тяжёлое, прерывистое дыхание, запах дешёвого одеколона, смешанный с перегаром. И тихий, сиплый голос у самого уха: "Спишь, красавица? Папа пришёл… проведать". Она сжала веки, пытаясь выдавить образ. Тело помнило всё: вес, давивший на край кровати, шершавую ладонь на плече, медленно ползущую вниз. Она не кричала. Крик застревал где-то глубоко в горле, превращаясь в ком леденящего ужаса. Она делала то, что делала всегда: отключалась. Смотрела в ту самую трещину на потолке, представляя, что её сознание – это маленькая пылинка, которая отделилась и теперь медленно кружится под самым потолком, наблюдая за происходящим со стороны. Так было не так больно. И не так стыдно. Из кухни донёсся звук посуды – мама готовила завтрак. Обычный, будничный звук, который должен был означать уют, безопасность. Для Алисы он означал лишь одно: мама трезва. Ну, почти. И сейчас, за чашкой чая, можно будет попробовать. В сотый, тысячный раз. Шепнуть. Крикнуть. Уронить хоть какую-нибудь фразу, которая пробила бы броню её слепоты. Алиса поднялась с кровати. Тело ныло, будто после долгой болезни. Она надела выцветший халат, спрятав в его складках худые, покрытые мурашками руки, и вышла в коридор. На кухне пахло подгоревшей кашей и сыростью от вечно сушащегося на веревке белья. Марина, её мать, стояла у плиты, спиной к дочери. Плечи её были ссутулены, волосы, когда-то густые и светлые, теперь висели жидкой, неопрятной прядью. Она помешивала что-то в кастрюле, и в её движениях была какая-то обречённая механичность. "Доброе утро", – тихо сказала Алиса, садясь на стул у стола. Марина обернулась. Её лицо, ещё сохранявшее следы былой, заплывшей красоты, было пустым. "Каша сейчас", – буркнула она. "Хлеб на столе". Молчание повисло между ними, густое, как кисель. Алиса смотрела на мамины руки – на ссадину на костяшке, на жёлтые пятна от сигарет. Эти руки когда-то гладили её по голове, когда она плакала от детских обид. Теперь они казались ей руками чужого человека. "Мам…" Голос сорвался на шепоте. Марина поставила перед ней тарелку с серой, комковатой массой. "Что "мам"? Ешь, а то опоздаешь". "Мам, вчера… Виктор Игоревич… он опять заходил ко мне. Ночью". Слова выпали, как камни, глухо стукнув о тишину кухни. Марина замерла на мгновение, потом резко хлопнула ложкой о край раковины. "Опять завела свою пластинку!" – её голос, хриплый от утреннего кашля и вечерних сигарет, сразу же стал визгливым. "Что ты везешь-то? Отец тебе заботится! Проверить, спит ли ребёнок, одеяло поправить – это теперь преступление? Он кормит нас, поил-поит, крышу над головой даёт, а ты…" "Он не поправлял одеяло", – перебила её Алиса, и её собственный голос прозвучал чужим, ровно и бесцветно. "Он трогал меня, мама. Ты же слышала, ты же…" Треснула пощечина. Не сильная, но внезапная. От неё не было боли, лишь жжение на щеке и внутри, в самой груди, будто там лопнула тонкая-тонкая ниточка, последняя, что ещё что-то держала. "Молчать!" – прошипела Марина, и в её глазах, налитых слезами ярости и страха, не было ни капли узнавания. "Не смей такое про хорошего человека говорить! Ты сама… сама не знаешь, как себя вести! Ходишь тут, глаза строишь, а он мужик, живой! Да я тебя…" Дверь на кухню скрипнула. На пороге стоял Виктор. Он был в растянутой майке и тренировочных штанах, его широкое, мясистое лицо было отёкшим после вчерашнего, но глаза, маленькие и острые, как буравчики, сразу всё оценили: плачущую мать, дочь с покрасневшей щекой, напряжённую тишину. "Что это у нас?" – его голос, хриплый от сна и курения, прозвучал почти ласково. "С утра уже сцены? Опять девочка маму расстроила?" Марина сразу же превратилась в вихрь оправданий: "Витя, да она… опять фантазии свои… Я её уж не знаю, что с ней делать…" Виктор подошёл к столу, тяжёлой поступью. Его тень накрыла Алису. Она втянула голову в плечи, инстинктивно сжалась. "Фантазии, говоришь?" – Он протянул руку и положил свою огромную, мозолистую ладонь Алисе на голову. Она вся закостенела. Его пальцы медленно, с отвратительной нежностью, вплелись в её волосы. "Наша Алисонька просто книжек много умных читает. Голова забита всякой ерундой. Надо бы её разгрузить. Помочь по хозяйству больше. Да, дочка?" Его пальцы слегка сжали её волосы у корней – не больно, но достаточно, чтобы она поняла: это намёк. Угроза. Язык, на котором они общались уже два года. "Да", – выдавила она из себя. "Вот и славно". – Он убрал руку, повернулся к Марине. "Видишь, Марин? Всё улажено. Иди, готовь, я на работу собраться должен". И он ушёл, оставив после себя запах пота и тяжёлого мужского тела. Марина, утирая слёзы фартухом, бросила на дочь взгляд, полный немого упрёка: "Видишь, до чего доводишь?". Потом суетливо забегала по кухне, доставая ему чистую рубашку. Алиса встала из-за стола. Каша в тарелке остыла и покрылась плёнкой. Она отнесла её к раковине и вылила в ведро. Действия её были медленными, точными, как у автомата. Щека горела. Но внутри было холодно. Холодно и пусто, как в заброшенном колодце. Она посмотрела на мать, которая старательно гладила рубашку, на её дрожащие от напряжения руки. И в этот момент Алиса поняла окончательно и бесповоротно. Защиты не будет. Нет здесь матери. Есть испуганная, сломленная женщина, которая выбрала своего мучителя, потому что боится остаться одной ещё больше, чем потерять дочь. Она пошла в свою комнату, закрыла дверь. Не на ключ – его вывернули давно, "чтобы не запиралась, мало ли что". Она присела на край кровати и достала из-под матраса старый, поцарапанный диктофон. Бабушкин подарок, когда-то записывавший сказки. Теперь он хранил иное. Алиса нажала кнопку записи, поднесла его к губам. Её шёпот был едва слышен, монотонен, лишён всяких интонаций: "День восемьсот тридцать второй. Утро. Мама ударила меня. Сказала, что я вру. Что я сама виновата. Виктор Игоревич гладил меня по голове. Он сказал, что у меня в голове ерунда от книжек. Каша сегодня была серой, как всегда. Трещина на потолке стала длиннее на полсантиметра. Я измерила. Вчера он был у меня семь минут. Сегодня, наверное, будет больше. Я пыль. Я тишина. Я – ноль". Она выключила диктофон, спрятала его обратно в щель между матрасом и пружинным блоком. Потом подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Во дворе, в серой луже, отражалось такое же серое небо. Кто-то из соседних окон включил бодрую, дурацкую музыку. Жизнь шла своим чередом. Обычное осеннее утро. Она смотрела вниз, на асфальт, усеянный окурками и жёлтыми листьями, и впервые подумала не со страхом, а с холодным, отстранённым любопытством: а каково это – лететь? Разбивается ли звук, или тишина внутри наконец совпадает с тишиной снаружи? Она отшатнулась от окна, словно обожглась. Нужно было собираться в школу. Временное убежище. Там, за партой, можно было на несколько часов притвориться человеком. Притвориться, что у неё просто плохое настроение, что она замкнутая и странная, вот и всё. Она надела свою самую неброскую, серую кофту, собрала волосы в тугой хвост, смывавший любое выражение с её лица. Из-за двери доносился голос Виктора, он что-то говорил маме про деньги, про то, чтобы "ужин был нормальный". Обычный быт. Обычный ад. Алиса взяла рюкзак, выскользнула из комнаты и, не прощаясь, вышла из квартиры. Дверь захлопнулась за ней с тихим щелчком, отсекая её от того мира, где не было для неё места. В подъезде пахло сыростью, вареной капустой и отчаянием. Она спустилась по лестнице, ступая по знакомым, скрипящим ступенькам, каждая из которых вела её прочь. Но куда? Это был единственный вопрос, на который у неё не было ответа.

———

Школа встретила её гулом, похожим на отдалённый шум моря. Здесь всё было громко: звонкие голоса, хлопающие двери, скрежет мела по доске, грохот металлических замков на шкафчиках. Этот громкий мир всегда бил по Алисиным ушам, заставляя её внутренне съёживаться. Она шла, прижимаясь к стене, стараясь стать частью облупившейся краски, раствориться в тени от огромного, пыльного чучела лося в вестибюле. Её маршрут был отработан годами: сразу в раздевалку, в самый дальний угол, где висело старое пальто, пахнувшее нафталином. Затем – тихо в класс, за свою парту у окна. Парта была её крепостью, островком. Слева от неё сидела тихая девочка Оля, которая всё время читала под партой фэнтези и ни с кем не общалась. Справа – был мир. "О, смотри-ка, Призрак явился", – послышался знакомый, нарочито громкий шёпот. Это была Даша Кривицкая. Лидер. У неё были идеально уложенные волосы, модный рюкзак и холодные, насмешливые глаза. Её свита – две вечно хихикающие девчонки – тут же подхватила. "Прям как из подвала вылезла. Интересно, она вообще моется?" "Ага, от неё всегда пахнет сыростью. И старьём." Алиса сделала вид, что не слышит. Она вытащила учебник, тетрадь, разложила их в идеальном порядке. Руки не дрожали. Она научилась этому – абсолютной внешней неподвижности. Внутри всё кричало и рвалось на части, но снаружи – лишь лёгкая бледность и опущенные ресницы. "Эй, Призрак", – Даша приблизилась, облокотившись на соседнюю парту. "У меня ручка кончилась. Дай свою. Твоя всё равно такая же серая и унылая, как ты сама." Это был ритуал. Они не брали вещи силой, они требовали, чтобы Алиса сама отдала. Унижение в мелочах. Учительница литературы, Анна Петровна, вошла в класс и, увидев группу у парты Алисы, лишь вздохнула. "Девочки, на места. Кривицкая, отойди, мешаешь." "Я просто у Алисы ручку попросила, Анна Петровна", – сладким голосом сказала Даша. "У неё такая классная, скромная." Анна Петровна мельком взглянула на Алису. Взгляд был усталым, безразличным. "Разберитесь сами", – говорил этот взгляд. Она кивнула Даше и пошла к столу. Алиса молча протянула свою простую, синюю шариковую ручку. Даша взяла её двумя пальцами, будто что-то грязное, и со смехом пошла на своё место. Урок начался. Потом была перемена в туалете. Алиса всегда ходила туда на третьей, самой долгой перемене, когда основные потоки уже схлынули. Но сегодня её опередили. Когда она пыталась выйти из кабинки, дверь не поддалась. Снаружи раздался сдавленный смех. "Закрой-ка её там получше! Пусть посидит, подумает над своим поведением!" – это был голос одной из спутниц Даши. Алиса потянула дверь ещё раз. Бесполезно. Кто-то, видимо, прислонил к ней швабру или подпер ногой. Она замолчала. Кричать? Звать на помощь? Кто придёт? И что она скажет? "Меня заперли в туалете"? Это вызовет лишь новый виток насмешек. Она прислонилась к холодной кафельной стене, закрыла глаза. В ушах зазвучал её собственный голос с диктофона: "Я пыль. Я тишина". Через несколько минут дверь резко открылась. На пороге стояла уборщица, тётя Люба, с ведром в руках. "Ты чего тут?" – буркнула она. "Мешаешься." Алиса молча выскользнула наружу, промыкая "спасибо". Тётя Люба лишь фыркнула. Следующим уроком была физкультура. Алиса ненавидела её больше всего. Нужно было переодеваться в общем раздевалке, где все видели её худое, угловатое тело, синяки на бёдрах и рёбрах, которые она объясняла "упала". И была команда. Коллектив. А она всегда была последней, кого выбирали в команды. Сегодня, играя в пионербол, она, как обычно, прозевала простейший мяч. Раздался дружный вздох раздражения. "Ну Алиса, давай же! Проснись!" – крикнул физрук, Сергей Павлович, молодой и решительный сторонник "спорта для всех". "Нечего тут в себе копаться! Соберись, прояви характер! Дай сдачи мячу, в конце концов!" "Дай сдачи". Эти слова отозвались в ней горькой, металлической усмешкой. Дай сдачи мячу. Дай сдачи Виктору. Дай сдачи Даше. Как? Каким местом? У неё не было ни силы, ни права, ни даже голоса. Её характер был раздавлен, сплющен в тонкую, беззвучную плёнку. После урока, когда все разбежались по раздевалкам, Сергей Павлович подошёл к ней. "Слушай, Скворцова", – сказал он, стараясь говорить помягче. "Я вижу, у тебя проблемы. Но ты не должна быть такой… аморфной. Мир не любит слабаков. Тебя обижают? Так дай отпор! Один раз хорошо придумай, как поставить наглеца на место – и всё, уважать начнут. Уверенность в себе – вот что тебе нужно." Он говорил это искренне, с убеждённостью человека, чья жизнь – это соревнования, победы и поражения на площадке. Он не понимал, что её площадка – это квартира, где правила диктует не судья, а палач. Что её "отпор" может стоить жизни её матери. Или её собственной. Она молча кивала, глядя на его грязные кроссовки. "Хорошо, Сергей Павлович", – прошептала она. "Вот и молодец!" – Он хлопнул её по плечу, и она едва удержалась, чтобы не отшатнуться от этого добродушного, неосознанно жестокого жеста. "Настройся на победу!" Последние уроки прошли в тумане. Слова учителей доносились как сквозь вату. Она механически записывала, но в голове не оставалось ничего, кроме гула. На последней перемене она сидела в пустом классе, думая, что вот он – её мир. Тишина, пыльные лучи солнца, запах мела и старости. Но дверь распахнулась, и ворвалась Даша с подругами. "О, Призрак, ты ещё здесь! Как раз ты нам нужна." Алиса подняла на неё глаза. В этот раз в её взгляде не было страха. Был пустой, ледяной колодец. Даша на секунду смутилась, но тут же взяла себя в руки. "У меня конспект по биологии не дописан. Пишешь красиво. Допишешь за меня." – Она бросила на парту тетрадь в розовой обложке и простую тетрадь в клетку. "К завтраму. И чтобы почерк был как у меня. Потренируешься." Это было уже слишком. Это вторгалось в её последнее убежище – в механическую, но её собственную учебную работу. "Нет", – тихо, но чётко сказала Алиса. В классе повисла тишина. Даша обернулась к подругам с преувеличенным удивлением. "Что-что? Ты мне отказала?" "У меня… своих уроков много", – выдавила Алиса. "А у меня, значит, мало?" – голос Даши стал опасным, тихим. "Ты думаешь, ты можешь мне отказать? Кто ты такая, вообще? Никто. Ноль. Тебя даже в школе никто не замечает. Так что сиди и пиши. Или хочешь, чтобы весь класс узнал, что у тебя дома творится? Что твой отчим…" Алиса вскочила. Это было настолько неожиданно, что Даша отшатнулась. "Молчи", – прошипела Алиса. Голос у неё сорвался, стал хриплым, чужим. "Просто молчи." В её глазах было что-то такое, что даже Дашу, привыкшую к безнаказанности, прошиб холодок. Но отступать было поздно. "Ой, испугалась!" – фальшиво засмеялась она. "Ладно, забей. Всё равно от тебя воняет бедностью и псиной. Пойдём, девочки." Они вышли, хлопнув двойной дверью. Алиса стояла, дрожа всем телом. Не от страха теперь, а от бессильной, всепоглощающей ярости. Ярости, которой некуда было деться. Она схватила с парты Дашину розовую тетрадь и изо всех сил швырнула её в стену. Тетрадь шлёпнулась об шкаф и упала на пол. Жалко, глупо. Победа пигмея. Она медленно опустилась на стул, опустила голову на руки. Слёз не было. Они высохли давно. Была только пустота, более страшная, чем любой страх. Учителя говорили "дай сдачи", "прояви характер", "не будь слабаком". Они не понимали, что её война идёт на территории, где все правила написаны против неё кровью и ложью. И что любая её попытка "дать сдачи" здесь, в школе, лишь подтвердит для всех её статус "странной", "агрессивной", "проблемной". А дома за это придётся отвечать по-настоящему. Звонок с последнего урока прозвучал для неё похоронным маршем. Она медленно собрала вещи, подобрала с пола розовую тетрадь и положила её на Дашину парту. Затем вышла в коридор. Школа пустела, радостные голоса стихали за дверями. Она шла по длинному, бесконечному коридору, и её шаги отдавались эхом в пустоте. Снаружи её ждал не дом, а фронт. И у неё не осталось ни сил, ни надежды для новой битвы. Лишь тихий, неумолимый шёпот внутри, который с каждым днём звучал всё убедительнее: "Выхода нет".