Маяковский

Тишина в квартире была почти физически ощутимой. Ваня решил не зажигать свет полностью — лишь небольшой ночник тускло светился на комоде. Он ждал. Он знал, что сегодня спектакль прошел слишком "хорошо". А это значило, что домой приедет не Никита, а его пустая оболочка, внутри которой всё еще мечется мятежная душа Маяковского... Дверь не просто открылась — она ударилась о стену. Никита вошел, не снимая пальто, и замер посреди коридора. В тусклом свете из окна он казался тенью. ‎ ‎— Ваня… — позвал он, и этот звук больше походил на хрип тонущего. ‎ ‎Ваня подошел к нему почти невесомо. ‎ ‎Никита поднял голову: глаза дикие, зрачки затопили радужку, лицо серое от усталости и плохо смытого грима. Его руки мелко дрожали, пальцы судорожно перебирали пуговицы пальто. ‎ ‎— Он меня не отпустил, — прошептал Никита, глядя в пустоту. — Я ушел со сцены, а он остался. Кричит прямо в моей голове. Я не чувствую рук. Я не чувствую, что я стою на полу. Мне кажется, я всё еще там, под софитами, и сейчас будет выстрел. ‎ ‎Никита вдруг схватил Ваню за плечи, сжимая их до боли. ‎ ‎— Ударь меня. Или толкни. Я должен почувствовать, что я настоящий. Пожалуйста... ‎ ‎Ваню захлестнула волна щемящей боли за него. Это было стекло в чистом виде — когда талант человека выжигает его изнутри до углей. ‎ ‎— Ты настоящий, — Ваня положил ладони на его щёки, заставляя смотреть только на себя. — Посмотри на меня. Кто я? ‎ ‎— Ты… — Никита запнулся, его губы задрожали. — Ты Ваня. Но всё вокруг кажется декорацией. Эти стены, эта квартира… всё ненастоящее. Кроме него. ‎ ‎Ваня понял, что разговоры не помогут в этот раз... ‎ ‎Нужно было что-то сильнее, чем слова. Он рванул Никиту на себя, впиваясь в его губы жестким, почти агрессивным поцелуем. Это не было прелюдией в обычном смысле — это была реанимация. Ваня кусал его губы, до металлического привкуса крови, до хриплого стона. ‎ ‎Никита вцепился в его волосы, отвечая с таким отчаянием, будто Ваня был последним источником кислорода на планете. Они повалились на диван, не раздеваясь, путаясь в полах пальто и конечностях. ‎ ‎— Ещё… — умолял Никита между рваными вдохами. — Ещё сделай так... ‎ ‎Ваня начал раздевать его, и это было похоже на то, как сдирают бинты с живой раны. Одежда летела на пол — черная, тяжелая, пропитанная запахом театра и пыли. Когда кожа соприкоснулась с прохладным воздухом комнаты, Никита всхлипнул, его тело сотрясла крупная дрожь. ‎Ваня навис над ним, прижимая его руки к подушке. ‎ ‎— Чувствуешь? — Ваня прижался своим телом к нему. — Чувствуешь, как мне жарко? Как я давлю на тебя? ‎ ‎— Да… — Никита зажмурился, и из уголков глаз потекли слезы, оставляя темные дорожки на висках. — Боже, да... ‎ ‎Их близость была лихорадочной. В ней было много боли — той самой, которая была необходима Никите, чтобы перебить ментальный кошмар физическим ощущением. Ваня двигался внутри него резко, глубоко, каждый раз доходя до самого предела, заставляя Никиту выгибаться и хватать ртом воздух. ‎ ‎Никита плакал в плечо Вани, и в этих слезах выходило всё то безумие, которое он нёс в себе три часа на сцене. Он царапал лопатки Вани, оставляя красные следы, и с каждым толчком его взгляд становился всё более осмысленным. ‎ ‎Когда оргазм накрыл их, Никита содрогнулся так сильно, что на мгновение показалось, словно он потерял сознание. Он вцепился в Ваню мертвой хваткой, пряча лицо в его шее и содрогаясь в беззвучных рыданиях. ‎Прошло около часа. В спальне стало совсем темно. Они лежали на диване, кругом была разбросана одежда. ‎ ‎Никита дышал ровно, уткнувшись лбом в грудь Вани. Его кожа была влажной и теплой. ‎ ‎— Он ушёл, — тихо прошептал Никита. ‎ ‎Голос был слабым, но абсолютно чистым. ‎ Ваня перебирал его спутанные волосы, чувствуя, как внутри утихал этот ледяной страх и боль за любимого человека. Никита поднял голову, посмотрел на Ваню, и теперь в его глазах была только бесконечная, тихая любовь. ‎ ‎— Ты спас меня снова. Спасибо... ‎ ‎Он потянулся и нежно, почти невесомо, поцеловал Ваню в уголок губ. ‎ ‎И это был поцелуй человека, который вернулся из небытия. ‎