Джонсон, ты влип

Ларри с трудом разлепил заспанные глаза, осознавая, что вся ночь, проведенная на чертовски твердом и холодном полу подсобки, была огромной ошибкой. Жесткая кожа куртки оставила на щеке характерный багровый отпечаток, а тело ныло так, будто по нему на полной скорости проехался грузовик, груженый тяжелым винилом. В магазине стоял лютый дубняк — старые рамы безбожно сифонили, впуская внутрь промозглый сырой воздух Нокфелла. — Боже, моя голова… — прохрипел он, садясь и хватаясь за виски. — Лучше бы домой пошел… И нахера я здесь остался ночевать? Резкий, настойчивый стук в стеклянную дверь ворвался в сознание подобно внезапному удару по тарелкам посреди тихой баллады. — Да иду я, иду... — огрызнулся Ларри в пустоту. Он шмыгнул носом, едва не подавившись собственными соплями — простуда, честно заработанная ночными прогулками под ледяным дождем, давала о себе знать. Кое-как пригладив ладонью взъерошенные, стоящие дыбом волосы, Ларри поплелся к выходу. Он уже набрал в легкие побольше воздуха, готовясь рявкнуть на раннего покупателя, что магазин открывается только через час, но все слова мертвым грузом застряли в горле. За стеклом, окутанный утренним сизым туманом, стоял он. Голубые хвостики, растрепанные безжалостным ветром, выглядывали из-под серого капюшона, а бледная фарфоровая маска в тусклом свете рассвета казалась почти призрачной. Сердце Ларри сделало дикий кульбит, пробило ребра и улетело куда-то в район пяток. Адреналин ударил в кровь так мощно, что усталость, ломота в костях и боль в спине испарились в секунду. Он уже дернулся было вперед, готовый распахнуть дверь, схватить этого парня за плечи и наконец-то выпалить все, что мертвым грузом копилось в душе за эту бесконечную неделю. Но на полпути его словно ударило током. Он резко затормозил. В памяти слишком вовремя всплыл вчерашний вечер: ироничная, понимающая улыбка Эшли, пакет с мелочью и его собственное, унизительное отчаяние. Гордость — та самая, колючая, глупая и дурная — выставила ему подножку. Ларри медленно, шумно выдохнул сквозь зубы, поправил воротник косухи и, заставив лицо принять выражение «мне вообще-то глубоко плевать на твое существование», неспешно подошел к двери. Внутри всё исходило истошным криком: «Впусти его! Дурак, хватай его и не отпускай!», но обида, гноившаяся внутри целых семь дней, оказалась сильнее. Он криво, натянуто усмехнулся, глядя прямо в черные, бездонные прорези протеза, и демонстративно прижал ладонь к дверной раме. — Мы сегодня закрыты, — бросил он сухим, чужим и абсолютно безжизненным тоном. — Приходи в другой раз. Снаружи тут же раздался новый стук — на этот раз более робкий, частый и какой-то умоляющий. Салли явно не ожидал такого ледяного приема. Но Джонсон даже не обернулся. Он чувствовал, как в груди закипает опасная, пьянящая смесь из чистой ярости и болезненного восторга. Не оборачиваясь, он просто вскинул правую руку над головой и четко, красноречиво выставил средний палец в сторону закрытой двери. Но стоило ему скрыться в полумраке подсобки и захлопнуть за собой дверь, как весь образ «холодного, неприступного рокера» мгновенно рассыпался в прах. — Черт! Черт! Черт! — зашипел Ларри, сползая спиной по крашеной деревянной двери прямо на грязный пол. Он крепко зажал рот ладонью, чтобы не заорать во весь голос от избытка разрывающих его эмоций, и начал лихорадочно, ритмично биться затылком о косяк. Лицо пылало огнем, сердце колотилось где-то в самом горле, препятствуя вдоху, а дыхание перехватило так, будто он только что наперегонки с поездом пробежал марафон. — Он пришел! — Ларри схватил себя за длинные волосы, раскачиваясь из стороны в сторону, как влюбленная школьница, которой на перемене наконец-то подмигнул капитан футбольной команды. — Этот придурок реально пришел! Сам! С утра пораньше! Ко мне! Я все еще сплю? Это галлюцинация от простуды? Он уткнулся лицом в свои колени, издавая невнятные звуки, похожие то ли на глухой скулеж, то ли на приглушенный, безумный хохот. Истерика накатывала тяжелыми волнами. С одной стороны, он только что выставил своего главного объекта тревоги за дверь (что ощущалось чертовски круто, дерзко и независимо), а с другой — он только что выставил своего объекта интереса за дверь (что было, наверное, самой тупой, непоправимой ошибкой в его жизни). — Какой же ты дебил, Джонсон... — глухо простонал он в колено, но на его губах, вопреки всякой логике, цвела абсолютно сумасшедшая, счастливая улыбка. — Какой же ты гениальный, конченый дебил. Ларри вылетел через заднюю дверь магазина так, будто за ним по пятам гнался разъяренный медведь. Ему необходимо было срочно, прямо сейчас сменить обстановку, заглушить этот полыхающий пожар в груди парой литров чего-нибудь обжигающе крепкого. И желательно сделать это в «Старой косе», пока он окончательно не превратился в сентиментальную лужу из-за собственных чувств. Он уже на ходу лихорадочно застегивал молнию косухи, низко опустив голову и бормоча под нос самые грязные проклятия, как вдруг боковым зрением заметил движение. Из тени стены соткался силуэт, похожий на призрака. — Твою ж...! — Ларри подпрыгнул на месте так высоко, что едва не выронил связку ключей. — Мать твою, ты что тут забыл?! Прямо перед ним, прислонившись спиной к исписанной разноцветными граффити кирпичной стене, стоял Салли. Он выглядел до невозможного, до ярости спокойным — если, конечно, это вообще можно было определить по неподвижному белому пластику. Его руки были глубоко засунуты в карманы мешковатой толстовки, а голубые хвостики забавно и хаотично растрепались на холодном ветру. Ларри с силой прижал ладонь к груди, чувствуя, как ребра трещат под натиском пульса. — Ты... Ты как здесь оказался? — он предпринял отчаянную попытку вернуть себе суровый, безразличный тон, но голос предательски дрогнул и дал петуха. — Я же сказал, выходной! Точнее… Учет! Проваливай домой, Сал! Салли не пошевелился. Он просто стоял в этом узком грязном переулке и смотрел на Ларри своими глубокими, почти черными глазами сквозь узкие прорези протеза. Этот взгляд, казалось, прошивал насквозь. — Ты очень громко орал в подсобке, — тихо, но отчетливо произнес Сал. — Я всё слышал. Ларри почувствовал, как густая, горячая краска мгновенно заливает его лицо, шею и, кажется, даже кончики ушей. Весь его гениальный план «крутого и безразличного парня» сгорел дотла, превратившись в пепел и развеявшись по ветру. — Я не орал, — выдавил он сквозь зубы, отчаянно ища глазами любой путь к отступлению. — Я... Я распевался. Для группы. Понял? Связки грел. Салли молча, медленно наклонил голову набок, и в этом нехитром жесте читалось столько немого, сокрушительного сомнения, что Ларри захотелось, чтобы под ним разверзся асфальт, и он провалился прямо в Ад. — С дороги, — резко буркнул Ларри, сделав шаг вперед и намеренно толкнув парня плечом, пытаясь прорваться к выходу из переулка. Но вместо того, чтобы отшатнуться или пропустить его, Салли среагировал со скоростью и силой, которой в его хрупком, невысоком теле просто не могло быть. Жесткая, стальная хватка мертво сомкнулась на предплечьях Ларри, и Джонсона с глухим, сочным стуком впечатало лопатками в кирпичную стену. Воздух со свистом вылетел из его легких. Ларри опешил настолько, что его тело задеревенело; он даже не сразу сообразил, как нужно защищаться. Перед глазами всё плыло — то ли от резкого удара, то ли от стремительно поднимающейся температуры, а прямо напротив его лица — в каких-то жалких пяти сантиметрах — застыл холодный, покрытый мелкими царапинами белый пластик маски. — Пусти! Ты чего творишь, псих?! — выдохнул Ларри, дергаясь всем телом, но Салли навалился сверху, буквально блокируя каждое его движение, лишая малейшей возможности маневра. — Ты че такой сильный, коротышка?! Откуда в тебе это?! — Ты не дослушал, — глухо, с каким-то металлическим призвуком из-под ремней протеза произнес Сал. Ларри судорожно сглотнул, чувствуя, как по спине, пониже лопаток, пробежал целый табун ледяных мурашек. Весь его напускной гнев, вся его грошовая показная невозмутимость рассыпались, как карточный домик. Осталось только одно — дикое, парализующее и одновременно пьянящее осознание того, насколько близко они сейчас находятся друг к другу. Ларри чувствовал чужие колени, упирающиеся в его собственные, и улавливал редкое, спокойное дыхание Сала. — И... Что тебе надо от меня? — едва слышно, почти интимно прошептал Джонсон, чувствуя, что его подкошенные колени вот-вот откажутся держать вес тела. — Я пришел, потому что ты неделю снился мне в кошмарах, — наконец произнес Сал. Его хватка на предплечьях чуть ослабла, пальцы скользнули по ткани косухи, но он все еще не отстранялся, оставаясь в непозволительной близости. Ларри застыл, боясь сделать даже самый минимальный вздох. — Ты не понимаешь… — голос Салли упал до едва различимого шепота, в котором сквозила бездонная, вековая усталость. — В этом городе... В нем что-то кардинально не так. Я видел это в апартаментах… На четвертом этаже. В подвале. В лицах людей. Ларри почувствовал, как мурашки на затылке превращаются в настоящий, осязаемый озноб. Это не было похоже на обычный подростковый бред, религиозный фанатизм или дешевую попытку привлечь к себе внимание. От тихих слов Сала веяло настоящим, первобытным, одуряющим ужасом, который не купишь ни в одной лавке с хоррор-атрибутикой. — Всю эту неделю… Как только я закрывал глаза, я видел тени. Гнилые, длинные тени. Они шептали мне мои грехи. Они тянулись ко мне со всех углов. Но каждый раз, Ларри... каждый раз, когда я начинал тонуть в этом черном дерьме, я видел твой магазин. Этот дурацкий, неоновый свет ламп, запах пыли и то, как ты смотрел на меня в ту нашу первую встречу. Я безумно боялся прийти… Боялся, что если я приближусь, эти твари заметят и тебя. Что я принесу этот могильный холод в твою жизнь… Но сегодня ночью... Сегодня они подобрались слишком близко. Они стояли у моей кровати. Я просто бежал, Ларри. Бежал сюда, потому что… Не знаю. Здесь тише. Мурашки у Ларри окончательно превратились в лихорадочный озноб, вызванный простудой и страхом, но, несмотря на это, он медленно поднял свои тяжелые руки и осторожно, бережно сжал плечи Салли. — Эй, эй, тише, чувак. Дыши. Слышишь меня? — голос Ларри стал удивительно мягким, обволакивающим. — Ты сейчас в этом вонючем, грязном переулке. Ты только со мной. Ахах, ну... какие тени, бро? Я их здесь не вижу. Он чуть ощутимо встряхнул Салли, заставляя его сфокусировать взгляд. Тот послушно перестал дрожать и как-то разом обмяк, потеряв всю свою пугающую силу. Сал просто приклонил голову вперед, упираясь холодным лбом своего протеза прямо в плечо Ларри. От этого внезапного, доверчивого жеста у Джонсона на мгновение напрочь перехватило дыхание, а в груди разлилось что-то горячее. — Слушай, — Ларри аккуратно, преодолевая внутреннее сопротивление, отстранил его от себя на расстояние вытянутой руки, заглядывая в темные, измученные прорези. — Мы сейчас сделаем вот что…. А пойдем-ка в «Старую косу»? Ларри мягко потянул Салли за рукав синей толстовки, увлекая его за собой и аккуратно направляя к выходу из сырого переулка. — Пойдем. Тебе нужно срочно согреться и выпить чего-нибудь крепкого. Ну, или хотя бы самого дрянного, переваренного кофе в Нокфелле — Генри за него с тебя денег не возьмет, если увидит твое помятое состояние. А потом ты расскажешь мне всё, что захочешь. Абсолютно всё. Я отличный слушатель, Сал. Особенно когда у меня в руках стакан! Салли молча, едва заметно кивнул и послушно пошел следом, больше не пытаясь доминировать или прятаться. Когда они с трудом ввалились в полумрак бара, колокольчик над дверью жалобно, натянуто пискнул, словно предчувствуя, что спокойное и размеренное утро Генри на этом официально закончилось. Старый бармен даже не соизволил поднять головы от глубокой раковины, где он с монотонным, раздражающим скрипом тер один и тот же идеально чистый бокал. — Рановато для похмелья, Джонсон, — прохрипел Генри, даже не глядя на часы, висящие над стойкой. — Я еще кофемашину толком не прогрел, а ты уже выглядишь так, будто тебя дважды переехал товарный поезд… Он резко осекся, когда вытер руки полотенцем и заметил за широкой спиной Ларри невысокую, хрупкую фигуру в капюшоне. — О. Вижу, ты всё-таки поймал этого мальца. Генри остановился и внимательно, без капли привычного обывательского осуждения или брезгливости, оглядел Салли. Его опытный, наметанный взгляд старого бармена, повидавшего на своем веку сотни сломленных, калеченных душ, моментально считал всё: и мелко дрожащие пальцы парня, и то, как он буквально пытался раствориться в воздухе, прячась за плечом Ларри. — Добро пожаловать, — Генри бросил мокрое полотенце на цинковую стойку и кивнул головой в сторону самого темного, уединенного угла зала, где потертые кожаные диваны почти полностью сливались с густыми тенями. — Падайте в угол. Там вас никто не побеспокоит. — Для начала нам что-нибудь, чтобы согреться, Генри! — выкрикнул Ларри, усаживая Салли на скрипучую кожу дивана. — И чтобы мозги немного на место встали, а то день начался с какого-то безумия. — Понял тебя, — Генри молча потянулся к самой нижней, скрытой от глаз полке, извлекая оттуда пыльную, тяжелую бутылку без какой-либо этикетки. — Мозги на место — это вряд ли, Джонсон, после моего пойла они обычно окончательно улетают. Но вот душу твои тени точно не достанут. Оно её «растворит» Он неторопливо подошел к их столику, когда Салли уже сидел, буквально вжавшись спиной в угол дивана и поджав под себя одну ногу. Генри со стуком поставил перед ними две увесистые, граненые стопки и бутылку. — Пейте, — коротко бросил старик и ушел обратно к стойке. — Спасибо, старик! — крикнул ему вслед Ларри, после чего повернулся к спутнику и разлил прозрачную жидкость. — Ну, я тебя внимательно слушаю. Выкладывай. Салли говорил долго. Алкоголь, попавший на голодный желудок, и тяжелое, окутывающее тепло бара постепенно, дюйм за дюймом, развязывали ему язык. Он тихим, монотонным голосом рассказывал о странном, едва различимом шепоте, который доносится из вентиляционных шахт апартаментов Эддисона. О жутких, налитых кровью красных глазах, которые на секунду мелькают в темноте заброшенных комнат пятого этажа. О том, как липкий, неестественный холод пробирается под самую кожу, стоит только выключить в комнате свет. Ларри слушал, затаив дыхание. Он не перебивал, не вставлял свои привычные глупые шуточки, только периодически аккуратно подливал в стопки. С каждым новым глотком мир вокруг них становился всё более размытым, мягким и далеким, а потусторонние страхи Салли уже не казались пьяным бредом. Ларри верил каждому его слову. — Ты... Ты только не думай, я не псих, Ларри, — Сал уже заметно, тяжело заплетался в словах. Его голова, ставшая неподъемной от выпитого, тяжело опустилась на сложенные замком руки прямо на липкую деревянную поверхность стола. — Просто это место... Нокфелл. Оно как будто живое. Оно хочет нас сожрать. Всех до единого. Ларри, чей мозг уже приятно, невесомо плавал в алкогольном тумане, расплылся в глупой, безмерно счастливой улыбке. Он чувствовал себя персонажем какого-то культового романа: пьяным, чертовски влюбленным рокером, который готов сражаться с любыми призраками и демонами голыми руками, лишь бы защитить этого парня. — Да я... Я тебя прекрасно понимаю, чувак. Самому тошно в этой дыре жить, — икнув, отозвался Ларри. Он придвинулся чуть ближе, тщетно пытаясь сфокусировать раздваивающийся взгляд на мягком голубом хвостике Сала. — Мы прорвемся, слышишь? Вечер в Нокфелле опустился резко и неотвратимо, словно тяжелый занавес в театре. «Старая коса» постепенно, вокзал за вокзалом, начала наполняться разношерстным народом после рабочего дня. Гул чужих голосов, пьяный смех, звон пивных кружек и резкий, едкий запах дешевого табачного дыма полностью вытеснили утреннюю интимную тишину. Салли сидел, всё сильнее вжимаясь в самый угол дивана, словно пытаясь стать невидимым. Его плечи снова судорожно напряглись, а взгляд через прорези то и дело испуганно метался к тяжелой входной двери, за стеклом которой сгущалась непроглядная, почти осязаемая липкая тьма. Алкоголь больше не дарил желанной легкости — он окончательно превратился в вязкую, давящую дымку, сквозь которую окружающая реальность казалась Ларри слишком громкой, агрессивной и острой. — Тебе пора, да? — негромко спросил Ларри, лениво разглядывая мутное дно своего пустого стакана. Его собственный голос казался ему чужим, тяжелым и сильно заплетающимся. Салли заметно вздрогнул от его слов. Он посмотрел на темный выход из бара, потом опустил взгляд на свои бледные пальцы. Одинаковая мысль о том, чтобы сейчас встать, выйти на эту холодную улицу, в одиночку дойти до апартаментов Эддисона и подняться в пустую квартиру, где в углах комнат его уже наверняка поджидали они, вызывала у него почти физическую, спазматическую тошноту. Но он лишь плотнее сжал зубы, отчаянно стесняясь сказать об этом вслух и не решаясь обременять Ларри своими эгоистичными страхами. — Да... — глухо, едва слышно отозвался Сал из-под белого пластика. — Наверное, пора. Эш там, скорее всего, уже совсем заждалась. Разволнуется еще... Он предпринял слабую попытку подняться, но его колени слегка подогнулись — то ли от количества наспех выпитого «растворителя», то ли от дикого, животного нежелания покидать этот теплый, безопасный, насквозь пропитанный запахом Ларри угол. Салли замер в нелепой позе, судорожно вцепившись пальцами в край стола. В этом коротком движении было столько неприкрытой беспомощности и одиночества, что Ларри почувствовал, как внутри у него, где-то в районе солнечного сплетения, что-то болезненно, с треском сжалось. — Эй, — Ларри резко, на инстинктах, перехватил его за тонкое запястье, останавливая. — Слушай сюда. Салли замер, не поднимая головы, послушно позволяя удерживать себя. — Не ходи туда сегодня, — Ларри выпалил эти слова быстрее, чем его пьяный мозг успел сообразить и выставить внутренние барьеры гордости. — В смысле... Эш взрослая девочка, она всё поймет. Можешь пойти ко мне. Прямо сейчас. Моя студия находится в подвале дома, там толстенные стены из монолитного бетона, никакие твои тени туда точно не пролезут, клянусь тебе. Посидим спокойно, включим колонки, послушаем новые пласты. Переждешь эту ночь у меня, ладно? Он резко замолчал, запоздало испугавшись собственной смелости и напора. План «вместе пойти к нему домой» звучал в его пьяной, воспаленной голове как единственный логичный и правильный способ спасения, но сейчас, под нарастающий гул пьяной толпы бара, это предложение казалось чем-то запредельно важным, меняющим всё. Салли медленно поднял на него свой взгляд. Его глаза, обычно такие скрытные, сейчас влажно блестели от плохо скрываемой, огромной благодарности. — К тебе? — тихо, с надеждой переспросил он, словно искренне сомневаясь, не послышалось ли ему это из-за шума. — Да, к черту апартаменты, — Ларри уверенно, размашисто встал из-за стола, всё еще крепко, надежно не выпуская чужую руку из своей ладони. — У меня там, конечно, полный хаос, разбросанные краски, воняет растворителем и куча старого барахла, но... там безопасно. Я серьезно, Сал. Я тебя одного в таком разобранном состоянии в эти чертовы коробки сегодня не пущу. Даже не думай. Салли еще пару секунд колебался, бросив финальный, полный отвращения взгляд на темное окно бара, а затем медленно, облегченно кивнул, делая шаг вплотную к Ларри. — Хорошо. Пойдем к тебе, Ларри. Джонсон победно, широко ухмыльнулся, хотя внутри него в этот момент всё буквально ликовало, пело и вопило от сумасшедшего восторга. Он небрежным жестом бросил на стол перед Генри пару купюр, даже не думая дожидаться сдачи, и, по-хозяйски, собственнически приобняв Салли за плечи, уверенно повел его сквозь гудящую толпу к выходу. Теперь ночная улица Нокфелла больше не казалась Ларри такой уж зловещей и опасной — по крайней мере, сегодня ночью он точно не собирался выпускать этого парня из виду ни на секунду.