Моя история превращения

Я шел на парковку, и каждый шаг отдавался в сознании неестественной дробностью. Мягкая шерсть кардигана щекотала кожу предплечий, но это было не тепло — скорее легкий, постоянный зуд, напоминание о чужом покрове. Встречные взгляды, мимолетные и задержанные, пронзали меня, как разряды статического тока, заставляя внутренне сжиматься. Я сел в машину, и юбка, послушная законам гравитации, тут же задралась, обнажив колени. Колготки, скользкие и плотные, с непривычным шелестом терлись об кожу и обивку кресла. Я потянул ремень безопасности — он лег поперек груди тупой, давящей полосой, подчеркнув плоскую, обманчивую плоскость под тонким трикотажем. В этом было столько неудобства, столько чуждости, что захватывало дух. В этом и была вся суть. Завел двигатель, и первые метры стали чистейшим адом. Мне казалось, что каждый прохожий, каждый водитель в соседней машине видит сквозь стекла мой секрет, мою игру. На светофоре рядом остановилось такси. Таксист, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, повернул голову и смотрел. Просто смотрел. Я, сжавшись внутри, сделал вид, что лихорадочно ищу что-то в бардачке, отвернувшись к пассажирской двери. Сердце глухо и тяжело било в висках, отдаваясь в ушах гулом. И тогда в зеркале заднего вида вспыхнули синие огни. Не мигалка «остановись», просто патрульная машина ДПС вынырнула из потока и встала позади. Следующие три квартала я ехал, не дыша. Они не сигналили, не подгоняли, просто неотступно следовали за мной. Может, им было просто по пути. А может, они разглядывали меня, строили догадки. В голову ударила мысль: а продлена ли страховка? Панически пытался вспомнить — и не мог. Память стиралась под давлением страха. Ладони стали влажными и холодными. На повороте они свернули на другую улицу. Я выдохнул, и почти сразу же уперся в глухую пробку. Движение встало. В соседнем внедорожнике трое парней. Один что-то сказал другому, обернулся и уставился прямо на меня. Улыбнулся. Улыбка была не злая, а наглая, заинтересованная. Он поднял руку, показал пальцем на свой телефон, потом снова на меня — мол, дашь номер? Я резко отвернулся, уткнувшись в экран навигатора, чувствуя, как горит щека. В ушах зазвенело от напряжения. Машины не двигались — впереди чей-то старенький седан заглох, перегородив обе полосы. Люди начали выходить, чтобы помочь столкнуть помеху. Время растянулось, стало вязким и тягучим. Боковым зрением я заметил, что тот парень вышел из своего джипа и теперь медленно, небрежной походкой идет в мою сторону. Ужас, холодный и тошнотворный, сжал мне горло. Душа буквально ушла в пятки. Я замер, парализованный, и только внезапный стук костяшками пальцев по стеклу вырвал меня из ступора. Это был он. Стучал и улыбался. Улыбка не злая — наглая, любопытствующая. «Эй, красотка! Окно опусти!» Я не опускал. Он показал жестами: «Я не кусаюсь!» Медленно, чтобы не спровоцировать, я опустил стекло на пару сантиметров. В салон ворвался холодный воздух и его голос — низкий, с хрипотцой. «Далеко путь держишь?» — он наклонился, заглядывая внутрь. Его взгляд, тяжелый и медленный, пополз от моих ног в колготках вверх по юбке, задержался на кардигане, на моих губах. Он видел всё. И ему нравилась эта картинка. «Молчишь? Ну и ладно. Смотри, я тебе номер на бумажке напишу. Позвони». Он что-то быстро нацарапал на обрывке чека и просунул в щель. Бумажка упала мне на колени. «Евгений. Или просто Женя. А тебя как?» Он ждал. Его друг из машины крикнул: «Да она же трусит, Жек, брось её!» Но он не уходил. Положил ладонь на рамку окна, его пальцы оказались в сантиметре от моего лица. «Я серьёзно. Ты… необычная. Чувствуется. Мне такие нравятся. Позвони. А то я сам найду». Не дождавшись пока я сам возьму его записку - он бросил ее мне на ноги, ухмыльнулся и направился к своей машине. Я сидел, вцепившись в руль. Бумажка на коленях жгла, как уголёк. Светофор переключился на зеленый. Машина сзади резко засигналила. Я тронулся и в зеркале увидел, как его внедорожник плавно вырулил из ряда и поехал следом. Он не отставал долго, пока я не свернул в свой район и не потерял его из виду. Он не шутил. Он меня запомнил. Оставшийся путь домой проплыл за окном как в густом тумане. Заехав во двор, я намеренно припарковался в самом дальнем углу, подальше от своего подъезда. План был прост: переодеться в машине. Сердце колотилось, руки дрожали. Я потянулся за пакетом со своей одеждой, но, развернув его, замер. Внутри лежало не моё. Это было красивое черное платье, а под ним — кружевное нижнее белье. Комплект. Видно было, что его носили — он не был новым. От этого зрелища меня пополам разорвало: странное, щемящее влечение и волна панического стыда. Но настоящий ужас накрыл с головой, когда я осознал: теперь мне придется идти к себе в квартиру в этом образе. Я сунул пакет с платьем под сиденье и вышел из машины. Путь до подъезда помню смутно: сердцебиение в ушах, туман в глазах, ощущение, что я плыву, а не иду. Каким-то чудом я добрался до своей двери, не встретив ни души. Кто бы мог подумать, что подвох поджидает в самом, казалось бы, безопасном месте. Вот я уже у своей двери. Ключ дрожал в пальцах, с трудом попадал в замочную скважину. Наконец щелчок, я внутри. Тишина. Пустота. Казалось, можно выдохнуть. Я прислонился к закрытой двери спиной и медленно сполз на пол в прихожей. Юбка опять задралась, колготки с неприятным скрипом терлись о полированный паркет. Я сидел в гробовой тишине, чувствуя, как адреналин начинает отступать, размываясь, оставляя после себя странную, дрожащую пустоту во всем теле. И в самой глубине этой пустоты — тихий, предательский, острый как игла, кайф. Я это сделал. Прошел через это. «Боже…» — раздался из гостиной чужой, сладкий, до мурашек знакомый голос. — «Ангелина говорила, что ты стал… необычным. Но чтобы настолько…» Голос был сладким, знакомым, с легкой, характерной хрипотцой — Алиса много курила. Я обернулся, и сердце провалилось куда-то в колготки. В дверном проеме гостиной, непринужденно прислонившись к косяку, стояла Алиса, подруга жены. Ее светлые, чуть вьющиеся волосы были распущены по плечам. На ней — красивое летнее платье, но взгляд… взгляд был не летним. Он был острым, сканирующим, неспешным. Он полз от моих лоферов вверх по колготкам, задерживался на обтягивающей юбке, скользил по кардигану и остановился на моем лице — на губах, на широко открытых глазах. Она не кричала. Не смеялась. Она изучала. Как редкий, диковинный экспонат. «Боже мой, — выдохнула она почти с благоговением. — Ангелина конечно шутила, что ты какой-то… необычный. Говорила, что видимо для себя ты покупал ту пробку. Но это…» Она сделала шаг вперед. Волна ее духов — не цветочных, а дымных, сандаловых — ударила мне в нос. «Юбка… не Ангелины. И кардиган — нет. У тебя даже собственный гардероб. А сегодня что, милый, у тебя… свидание было?» — она произнесла это с такой сладкой, ядовитой интонацией, что слово «свидание» прозвучало как «преступление». Я попытался что-то сказать, выдавить оправдание, но она мягко подняла руку. «Тсс. Не порти момент. Мне нравится. Мне… очень нравится». В ее глазах вспыхнул не просто интерес, а азарт, холодный и цепкий. Она подошла ближе, и я увидел, как ее взгляд зацепился за уголок бумажки, торчавшей из кармашка моего кардигана. Той самой, от Жени. Быстрым, змеиным движением она выдернула ее. Прочла. «Женя… и номер. Ох…» Она подняла на меня глаза, и на ее губах расцвела медленная, понимающая улыбка. «С ним была на свидании? Интересно. Очень интересно». Она задумчиво покрутила бумажку в пальцах, затем спрятала ее себе в декольте. «Это теперь мое. На память. И как гарантия». Она отступила на шаг, окинув меня оценивающим взглядом с ног до головы. «Ангелина звонила, пригласила меня зайти к вам, сказала, что сама она будет вот-вот... Ты в панике? Должен быть. Но я… я могу помочь. Видишь ли, тебе твой образ… — она обвела рукой мой силуэт, — …действительно очень идет. И у меня есть предложение». Она скрестила руки на груди, и ее взгляд стал деловым, властным. «Ты сейчас идешь ко мне. У меня там бардак после вчерашнего вечера. Ты приберешься. Как хорошая девочка. А я… я побуду тут, встречу Ангелину, скажу, что ты срочно уехал по делам. А потом, когда стемнеет, я привезу тебе твои старые, скучные джинсы и футболку. И мы сделаем вид, что ничего не было». Она сделала паузу, давая мне прочувствовать вес каждого слова. «Но. Есть условие. Ты идешь в этом. Всем. Не снимаешь ничего. И делаешь у меня все, что я скажу. А я… я могу быть очень изобретательной. Или ты хочешь встретить Ангелину вот так, с чужой помадой на губах и с номером какого-то Жени в кармане?» Она не улыбалась. Она просто ждала. Ее лицо было маской спокойной, почти научной заинтересованности. Она не угрожала — она предлагала единственный логичный выход. Выход, который вел прямиком в ее ловушку. «Ну что, подруга?» — от этих слов мурашки побежали по спине. — «Решай. Или… мы ждем Ангелину?» Она повернулась и пошла на кухню, будто все уже было решено. Со стола взяла ключи от своей квартиры и положила их на барную стойку с легким, звенящим звяканьем. «Ключи. Надеюсь, ты примешь верное решение. Мне бы не хотелось, чтобы Ангелина увидела тебя в таком… очаровательном виде. По крайней мере пока». И она включила чайник, демонстративно отворачиваясь, давая мне последние секунды на тихую, беззвучную панику. Выбор был, но он был призрачен. И каждый его вариант вел к тому, что Алиса становилась хранительницей моей тайны. И ее хозяйкой. Я взял ключи. Металл был холодным, как лед. Повернулся и вышел. Дорога до дома Алисы растянулась на десять минут чистилища. Дворовой пес, обычно равнодушно валявшийся у гаражей, сегодня поднял голову и проводил меня долгим, пристальным взглядом. С детской площадки на меня уставилась девочка лет пяти, перестав качаться. «Мама, смотри, какая девочка в юбке», — пропищал детский голосок. Мама, не отрываясь от телефона, пробурчала: «Не девочка, а девушка». Мой желудок сжался в тугой, болезненный комок. Проходил мимо гаражей. В полутьме одного из них тускло светилась красная точка сигареты. Чей-то невидимый взгляд из темноты следил за мной. Я ускорил шаг, и мои лоферы застучали по асфальту гулко и неестественно громко. Юбка сковывала движения. Вот и квартира Алисы. Запах на пороге ударил в нос — запах сигарет, дорогих духов и чего-то еще, кисло-сладкого, такого знакомого. Я щелкнул выключателем. Беспорядок. Но не бытовой. Следы вчерашнего свидания. Два пустых винных бокала на журнальном столике, один с четким отпечатком помады на боку. Серебристая обертка от шоколадки на полу. Рядом, на столе, лежала полоска фотографий из фотобудки. Я подошел ближе. На снимках — Алиса, прижавшаяся щекой к плечу мужчины. Она смеялась с открытым ртом, волосы в легком, соблазнительном беспорядке. Мужчина… квадратная челюсть, коротко стриженные виски, татуировка на шее, выбивавшаяся из-под ворота простой черной футболки. Его рука лежала на ее талии, пальцы впивались в тонкую ткань платья. Я отвел взгляд от фото, и он упал на приоткрытую дверь спальни. Там на полу валялось скомканное постельное белье. На тумбочке — пустая коробка от презервативов. Размер XXL. Рядом — еще две, такие же, пустые. Задание Алисы обрело новый, чудовищный смысл. Я был здесь не просто чтобы убраться. Я был здесь, чтобы стереть следы его присутствия. Его власти над Алисой прошлой ночью. И теперь — через нее — надо мной. Я начал работать методично, как автомат. Собрал простыни, швырнул их в бельевую корзину. Поднял с пола пустые блистеры от презервативов, отправил в мусорное ведро. Протер тумбочку влажной салфеткой, стирая пыль и… отпечатки. Каждое движение отдавалось внутри глухим унижением. Я здесь, в этой юбке и колготках, прибираю после него. Внезапно — громкий, наглый стук в дверь. Три четких, требовательных удара. Это не Алиса. Сердце замерло. Я подкрался к двери, встал на цыпочки, прильнул к глазку. За дверью стоял он. Тот самый парень с фотографий. В той же черной футболке, руки в карманах джинс. Он смотрел прямо в глазок, будто знал, что я там. И ухмылялся. — Эй, Алиска! Открывай, я кошелек забыл! — его голос был глуховатым, но ясно доносился внутрь квартиры. Он ждал... Я замер, прижавшись спиной к двери, затаив дыхание. Слышал, как он постукивает ногой в такт какой-то внутренней мелодии. И тогда я услышал еще один звук — тихий, но отчетливый щелчок замка за моей спиной… который я забыл закрыть… Ручка с его стороны медленно, с противным металлическим скрипом, начала поворачиваться. Дверь распахнулась. Я потерял равновесие и рухнул спиной вперед, в пространство, где секунду назад была преграда. Руки инстинктивно взметнулись, хватая воздух, и я оказался прижатым не к стене, а к твердой, высокой грудной клетке в черной хлопковой ткани. От него пахло холодом улицы, табаком и чем-то животным, мускусным — его естественным запахом. Он не стал ловить меня. Он просто стоял, как колонна, позволив ухватиться за него, чтобы не свалиться на пол. Его руки оставались в карманах. Я отскочил, как от огня, споткнувшись о порог. «Алиса?..» — начал он, но оборвал, увидев меня полностью. Его глаза, сначала вопрошающие, сузились. Взгляд, точный как сканер, прошелся от моих растрепанных волос до ног. Ухмылка, медленная, как ползущая змея, поползла по его лицу. «О-о-о… Это кто у нас тут?» Я попытался что-то сказать, но голос сорвался. «Я… я просто помогаю Алисе. Она… она попросила. Убраться». «Убраться, — повторил он, делая шаг вперед, переступая порог. Щелчок замка прозвучал как приговор. — Ты девушка с сюрпризом? Не сразу понятно... Интересные у Алиски горничные… Или ты взял одежду Алисы?» Он медленно стал обходить меня по кругу в тесной прихожей. Я чувствовал каждый его взгляд на своей спине, на бедрах, обтянутых юбкой и колготками. «Алиса просила так… помогать?» — его голос капал сладким ядом. Он остановился прямо передо мной. Слишком близко. Я отступил на шаг, уткнувшись спиной в стену. «Нет, я… Это мое…» «Врешь, — мягко отрезал он. — Плохо. Я ненавижу, когда мне врут в лицо». Он наклонился чуть ближе. Я непроизвольно приоткрыл рот, чтобы вдохнуть. Его взгляд, острый как бритва, поймал это движение. Что-то изменилось в его глазах. Любопытство сменилось более темным, более голодным интересом. «Что это?» — тихо спросил он. «Что?» «Язык. Высунь». Я замотал головой, паника сжала горло. Он медленно поднял руку. Не для удара. Он положил свой большой, шершавый указательный палец мне на подбородок и слегка надавил, заставляя приоткрыть рот. Я сопротивлялся секунду, потом, сломленный его молчаливой, абсолютной уверенностью, позволил. Он наклонился еще ближе, его дыхание было горячим. Он увидел. Металлический шарик, блестящий во влажной темноте рта. Мгновенное понимание отразилось на его лице. Сначала удивление, затем дикое, хищное удовольствие. Он отвел палец. «Пирсинг, — произнес он с благоговейным шепотом, будто обнаружил священный артефакт. — Вот оно что. Ты… оборудована для дела». Он отступил на шаг, окинул меня взглядом. Но это уже была не оценка — это был осмотр собственности. «Стой», — бросил он коротко, и в этом слове был приказ, от которого ноги сами собой вросли в пол. Он шагнул вплотную, грудь в черной футболке почти касалась моего кардигана. Его рука поднялась не для ласки — для фиксации. Большая ладонь с силой легла мне на шею, пальцы обхватили основание челюсти, прижимая голову к стене. Не больно, но неотвратимо. Дышать стало труднее. «Тише, тише…» — прошипел он, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был плоским, как лезвие. — «Смотри как трясешься. Весь затрясся, как осиновый лист. Это я пугаю? Или…» Он наклонился ближе, его дыхание пахло табаком и чем-то металлическим. «…Или твое тело уже само понимает, что для него правильно? Что оно должно делать, когда на него смотрит настоящий мужик?» Его большой палец нажал мне на кадык, заставив сделать непроизвольный глотательный движениe. Он проследил за этим, и уголок его рта дёрнулся. «Вот видишь. Уже слушаешься. На рефлексах.» Он ослабил хватку, но не убрал руку. «Ты тут не случайно. И не для уборки. Ты пришёл выслуживаться. Просто ждал, чтобы тебя поставили на место. Так?» Он ждал ответа. Я не мог вымолвить ни слова, лишь едва заметно кивнул, чувствуя, как жжёт стыд от этого признания. «Вот и умничка, — его голос стал низким, одобряющим, как при дрессировке. — Значит, договорились. Будешь слушаться. А теперь...» — он наконец отнял руку, сел на табурет, расставив ноги. — «...хочешь кое-что узнать. Никогда не пробовал с... такими, как ты. Да ещё и с таким подготовленным языком. Хочу попробовать твой пирсинг. И ты всё проглотишь. До капли. Чтобы даже запаха не осталось. Как будто ничего и не было». «Ты не понимаешь, это...» — я попытался протестовать, но он резко оборвал. «Я всё понимаю! — Он встал, снова нависая надо мной. — Поэтому выбор простой. Либо ты делаешь это хорошо, и я уйду. Молча. Либо...» Он схватил меня за плечо, развернул к двери и толкнул на шаг вперёд, так что я чуть не упал. Его пальцы впились в ткань кардигана. «...Либо мы выходим на улицу. Прямо в этом твоём... образе. И я лично оттащу тебя в участок, который в двух минутах за углом. Расскажу, как поймал вора-трансвестита, который шарится по чужим квартирам. Как думаешь, они там долго будут разбираться, куда тебя посадить — в мужскую камеру или в женскую? Или просто устроят показательную «проверку» в отделении, чтобы прояснить этот вопрос?» Он отпустил меня. Его взгляд был спокоен. Он не блефовал. Он констатировал. «Выбирай. У меня есть время. А у тебя...» Он бросил взгляд на беспорядок в спальне. «…тебе еще столько всего надо сделать…» И он отошел, прислонился к косяку, скрестил руки на груди. Он ждал. Он наслаждался каждой секундой моего унижения, моей немой паники, тем, как дрожали мои руки и как учащенно дышала грудь под кардиганом. Время тянулось, как расплавленное стекло. Я стоял и понимал, что каждый выход — это падение в бездну. Но один — падение, где я хотя бы сохраняю призрачный контроль над тайной. Другой — где тайна становится оружием против меня. И я, чувствуя, как подкашиваются ноги, как сухость во рту делает металл пирсинга инородным и огромным, очень медленно опустился перед ним на колени. Скрип паркета оглушительно громко раздался в тишине. Я не смотрел ему в глаза. Я смотрел на пряжку его ремня. Мои пальцы, холодные и неуклюжие, начали дрожаще расстегивать ее. Сверху донеслось его довольное, тяжелое дыхание. И тихие слова: «Умная девочка. А теперь… покажи класс. Покажи, что ты и сама этого хочешь». Колени упирались в холодный паркет. Глаза видели только его пояс, старую кожу ремня, потертые джинсы. Пальцы скользили по пряжке, не слушаясь. Металл звенел тихо. Мои руки будто принадлежали кому-то другому. Сверху доносилось его ровное, чуть учащенное дыхание. Он не помогал. Он наблюдал. Как будто разглядывал сложный механизм, который вот-вот заработает. Ширинка расстегнута. Запах — резкий, животный, смесь пота, ткани и него. Я отводил взгляд, но он положил руку мне на затылок, не давая отвернуться. Не грубо, но неотвратимо. Его пальцы вплелись в волосы. «Не робей, красотка, — его голос гудел где-то над головой. — Ты же сама хочешь». Он освободился. Размер XXL — это было не просто слово. Он казался неправдоподобным, и от этого страх смешивался с чем-то древним и безрассудным. «Пирсинг, — напомнил он, и его рука на затылке слегка направила меня. — Я жду». Я закрыл глаза. Больше не мог смотреть. Остались только чувства. Я чувствовал его — гладкую, горячую, пульсирующую кожу, и твердый металлический шарик моего собственного языка, который он настойчиво искал. Запах был повсюду. Заполнял нос, горло, легкие. Но этот запах… к моему стыду, был даже приятен мне. Немного терпко и в то же время сладко. Я слышал его тяжелое дыхание, скрип его джинс, когда он слегка покачивал бедрами, и тихий, унизительный звук собственных усилий. Он руководил. Ритм задавал он. Его рука на моей голове не била, не таскала — она дирижировала. Он экспериментировал, меняя угол, глубину, наблюдая за реакцией. Искал, где холодный шарик касается его самых чувствительных мест. И когда находил — издавал тихое, гортанное «Да… вот так». Это звучало как победа. Я пытался отключиться, уйти в себя, но не выходило. Каждое движение, каждый звук, каждый его довольный стон вбивал меня обратно в реальность. В реальность, где я на коленях в чужих вещах в квартире подруги, и делаю это с ее парнем… Время теряло смысл. Может, прошло пять минут, может, двадцать. Мышцы челюсти ныли, во рту пересохло, а он все продолжал. Он наслаждался не только физически. Он наслаждался властью. Полной, абсолютной. Властью сильного над слабым, «настоящего» мужика над тем, кто лишь притворяется, властью того, у кого есть тайна, над тем, кто теперь навеки ею связан. И вот его дыхание сорвалось. Пальцы в моих волосах судорожно сжались. Он издал низкий, протяжный стон, больше похожий на рык, и толкнул меня в последний раз, удерживая на месте. Я выполнил приказ. Горячая жидкость резко ударила в горло, она была солено-сладкой, запах тут же заполнил ноздри. Я глотал, давясь, слезы непроизвольно выступили на глазах. Глотал, чтобы можно было притвориться, что ничего не было. Глотал, потому что он так хотел… Это было последнее, самое глубокое унижение… Он ослабил хватку, выдохнул. Молча постоял секунду, потом отступил, приводя себя в порядок. Звук застегивающейся молнии казался невероятно громким. Я остался на коленях, опустив голову, не в силах пошевелиться. По щеке скатилась предательская слеза. Не от боли. От беспомощности. От осознания, что я только что стал соучастником в собственном падении. Он наклонился. Его рука, та самая, что только что держала мою голову, взяла меня за подбородок и заставила меня взглянуть ему в глаза. Его лицо было спокойным, удовлетворенным. На губах — все та же ухмылка, но теперь в ней было что-то почти… собственническое. «Неплохо, — произнес он тихо. — С пирсингом — и правда интересно. Но тебе надо практиковаться». Он отпустил меня, выпрямился, оглядел комнату. «Прибери тут. И за собой — тоже. Умойся. Чтобы Алиса ничего не заподозрила». Он сделал шаг к двери, потом обернулся. «А, да. Я пока никому не скажу. Но…» Он достал из кармана телефон. «Ты мне позвонишь. Сама. В течение… скажем, трех дней. Чтобы мы могли… повторить. Или обсудить что-то еще. Если не позвонишь…» Он кивнул в сторону фотографии. «Я найду тебя через нее. И мы втроем все обсудим. Понятно?» Я беззвучно кивнул, все еще не в силах издать ни звука. «Умница, — он щелкнул языком. — Жду звонка». И он ушел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я сидел на полу в полной тишине, раздавленный. Во рту остался его вкус. На коленях — боль от паркета. В голове — гулкая пустота, которую медленно начали заполнять отвращение, паника и… странное, извращенное понимание. Он сделал то, о чем мои фантазии лишь шептали. Он взял меня. Без вариантов. Как настоящую девушку, как брал Алису этой ночью… Завибрировал телефон. Алиса. «Ты как там? Уже все сияет? Я скоро буду. Принесу твои вещи. И… хочу все подробно расспросить. Думаю, у нас с тобой много общего найдется». Она не представляла, насколько теперь это правда… Я остался один в тишине. Как я должен узнать его номер? Как просить? «Привет, дай номер парня, с которым ты переспала, а то он мне угрожает?» Это невозможно. Я в панике метался по квартире, пытаясь убрать последние следы своего присутствия — и его. Умылся, но холодная вода не смыла вкус. Поправил юбку, кардиган. И тут заметил, что свой кошелек со стола он все же забрал… Как я это объясню? Куда пропал кошелек? Вдруг Алиса и не заметит… Когда я уже почти закончил, внезапно — громкий, наглый стук в дверь. Он прозвучал, как удар молотка по наковальне — резкий, металлический, нетерпеливый. Я вздрогнул всем телом, еще раз машинально потрогал губы — не осталось ли чего — и пошел открывать. На пороге стояла Алиса. В одной руке — полиэтиленовый пакет из супермаркета (угадывались знакомые очертания моих джинсов), в другой — она держала сигарету. Ее лицо было спокойной, почти скучающей маской. Только глаза, эти острые, светлые глаза, выдавали пристальный, аналитический интерес. «Ну как, все чисто?» — спросила она, не дожидаясь приглашения, и прошла мимо меня в прихожую. Ее духи — те самые — смешались с запахом сигареты и еще витавшим в воздухе моим страхом. Она не спеша обвела взглядом комнату, будто оценивая работу дорогой клининговой службы. Ее взгляд — методичный, как луч сканера, — скользнул по прибранному журнальному столику, по безупречно чистой поверхности телевизора, по полу, на котором не валялось ни соринки. И остановился. Точно на том месте, у края дивана, где недавно лежал тот самый черный кожаный кошелек. Там было пусто. «Странно, — произнесла она тихо, почти задумчиво, сделав пару шагов вперед и присев на корточки, будто проверяя, не закатился ли он под мебель. — Я тут кошелек оставила. Лешин. Деньги, карты, документы… Хотела ему отдать сегодня. Не видел?» Ее голос был ровным, без обвинений. Просто констатация. Она подняла на меня глаза, не вставая с корточек. Я стоял, прижавшись спиной к притолоке, чувствуя, как сердце пытается вырваться из груди. «Н-нет, — выдавил я, и мой голос прозвучал хрипло и чужим. — Не видел». Алиса медленно выпрямилась. Она не отводила от меня взгляда. Ее изучение было не грубым, не похабным, как у Леши. Оно было научным. Она рассматривала меня, как биолог рассматривает редкий, неожиданный образец под микроскопом. Она видела все: мой взгляд, чуть покрасневшие глаза, легкую дрожь в кончиках пальцев, которую я безуспешно пытался скрыть, засунув руки в карманы кардигана. Она видела, как я неосознанно облизнул пересохшие губы. Видела идеальный, почти стерильный порядок вокруг — порядок, который был неестественным, нарочитым, как сцена после спектакля. Молчание растянулось, стало густым и липким, как сироп. Оно заполнило всю квартиру, давя на барабанные перепонки. «Ясно, — наконец сказала она, и в ее голосе послышались нотки не разочарования, а скорее любопытства, переходящего в азарт. — Значит, будем искать». Но она не стала открывать шкафы или заглядывать под кровать. Вместо этого она с деловым видом подошла к невысокой полке у телевизора, где ее пальцы, с аккуратным маникюром, ловко сняли с полки небольшую, ничем не примечательную черную коробочку, похожую на зарядку для телефона. Это была камера... Алиса вытащила из нее карту памяти. «Для безопасности, милая, — пояснила она, не оборачиваясь, подключая карту к своему планшету. Ее голос стал сладким, почти материнским. — Район не самый спокойный. Да и гости иногда бывают… непредсказуемыми. Давай посмотрим, куда же делся этот несчастный кошелек». У меня в груди все оборвалось. Воздух перестал поступать в легкие. Я застыл на месте, чувствуя, как холодный пот проступает под кардиганом на спине. Я смотрел, как на экране планшета запускается программа, появляется меню с файлами, датами, временными метками. Алиса пальцем неторопливо пролистала список, нашла сегодняшнюю дату и выбрала временной промежуток. Нажала «воспроизвести». На экране, с высоты полки, запечатлелась знакомая комната в черно-белом режиме ночной съемки, но с четким изображением. Я видел все… Видел свое испуганное лицо, как я прижимаюсь к двери. Видел, как дверь распахивается, и я падаю вперед, в объятия той самой высокой, массивной тени. Видел, как мы стоим, как он обходит меня. Звука не было, но от этого картинка становилась еще более пронзительной, как немое кино ужасов. Алиса смотрела, но ее лицо оставалось невозмутимым. Она видела, как я опускаюсь на колени. Видела его руку в моих волосах. Она не моргнула. Лишь ее глаза чуть сузились, а в уголках губ заплясали крошечные, едва заметные искорки чего-то неуместного — не злорадства, а… восхищения? Она досмотрела до момента, когда он, поправив одежду, уходит, а я остаюсь сидеть на полу. Затем поставила запись на паузу. Тишина, которая воцарилась после, была иного качества. Она была тяжелой, живой, насыщенной пониманием. Алиса медленно, очень медленно подняла на меня глаза. В них не было ни шока, ни гнева, ни отвращения. В них был чистый, нескрываемый, почти детский восторг первооткрывателя, нашедшего утраченный город. «Ох… — выдохнула она долгим, дрожащим от эмоций выдохом. Звук был тихим, но он прозвучал громче любого крика. — Ох, милая. Познакомилась с моим Лешей? Я думала, ты просто баловалась, примеряла юбочки, прятала платьица в тайничках… А ты...— Она закусила нижнюю губу, но не чтобы скрыть обиду, а словно пытаясь удержать внутри взрыв восторга. — А ты уже и парня моего уводишь». Ее пальцы, холодные и сухие, коснулись моего подбородка и приподняли его, заставив встретиться с ее взглядом. Прикосновение было не грубым, как у Леши, но от него по спине побежали такие же леденящие мурашки. Это было прикосновение владельца коллекции. «Ну что? — спросила она тихо, почти шепотом. Ее глаза сверлили мои. — Понравился? Ну скажи честно. Скажи, член у него просто фантастический. Правда? Согласна?» Я молчал. Глаза сами потянулись вниз, к узорному паркету, к своим ступням, обернутым в капрон колготок, ко всему, что только не было ее лицом. Я не мог вымолвить ни слова. Ком стоял в горле. «Согласна?» — повторила она, и в ее тихом голосе зазвенела сталь. Ее пальцы на моем подбородке слегка сжались, не причиняя боли, но лишая возможности отвернуться. «Согласна», — прошептал я, и это слово, сорвавшись с губ, прозвучало как окончательная капитуляция, как подпись под договором, который я даже не читал. Алиса отпустила меня, и на ее лице расцвела лукавая, довольная улыбка. Несколько касаний экрана планшета, и пару секунд в моем кармане завибрировал мой телефон. Я машинально достал его. На экране — уведомление от Алисы. Не текст. Не номер. Видеофайл. Иконка превью, смазанная и безжалостная. «Сувенир, — сказала она, не глядя на экран, будто читая мои мысли. — И гарантия, конечно». Она развернулась и грациозно опустилась на диван, плавно закинув ногу на ногу. Ее ноги в почти прозрачных черных колготках казались вытянутыми и невесомыми. Через тонкую ткань угадывался ровный загар кожи и безупречный педикюр с темным лаком. Она смотрела на меня, как режиссер на главного актера после изматывающей, но блестящей съемки. В ее позе читалась расслабленная, почти ленивая власть. «Подойди. Сядь здесь», — сказала она тихо, указывая изящным мыском стопы на место на полу рядом с диваном. Движение было легким, но в нем не было вопроса. Я медленно подошел и опустился на указанное место, чувствуя, как высота и угол ее взгляда окончательно закрепляют наши роли. «Условия вот какие, — начала она, поправляя складку на платье, но ее внимание, казалось, было всецело сосредоточено на медленном, едва заметном покачивании подъема стопы. — Раз уж мы с тобой, как выяснилось, партнеры по этому… хм, увлечению, ты рассказываешь мне все. С самого-самого начала. Каждый твой шаг. Каждую мысль.». Она протянула ногу, и теплый, обтянутый шелковистой тканью мысок мягко коснулся моей шеи, затем медленно провел по ключице. Прикосновение было поразительно нежным и невероятно властным одновременно. «И, естественно, — ее глаза блеснули холодным, заинтересованным огнем, — теперь ты находишься в моем полном и безоговорочном распоряжении. Когда я говорю «прибери» — ты убираешь. Когда я говорю «надень» — ты надеваешь. А когда я устала…» Она задержала паузу, а затем ее стопа легким, почти ласковым движением коснулась моего подбородка, слегка приподняв его, заставляя встретиться с ее взглядом. От ее кожи исходил едва уловимый, теплый, слегка сладковатый запах — смесь дорогого крема, чистоты и ее собственного, удивительно приятного тела. «…ты помогаешь мне расслабиться. Начнем с малого. Помассируй мне ноги. У меня сегодня они просто убиты». Она откинулась на спинку дивана, ее взгляд стал томным и ожидающим. Это был приказ, облеченный в форму изысканной просьбы, проверка на покорность и первый, физический акт ее нового владычества. Она сделала драматическую паузу, дав всем этим словам и жестам повиснуть в воздухе, впитаться в стены, в мою кожу. «Отказываешься — и через десять секунд это милое видео летит Ангелине. С пометкой «Срочно, посмотри!». Думаю, после этого у вас будет что обсудить на семейном ужине. Соглашаешься… — она широко, но беззвучно улыбнулась, наблюдая за игрой ужаса и понимания на моем лице, — и у тебя появляется не враг, а союзница. Которая все видит. И которой ты теперь… ну, скажем так, интересен». Она не спеша опустила обе ноги мне на грудь. «Не бойся, — сказала она, и в ее голосе вдруг послышались нотки какой-то леденящей нежности. Нам обоим нужно успокоиться после такого… насыщенного дня». «Переодеваться ты будешь потом. Ангелина подождет. А теперь… руки. Мне интересно, насколько ты способен быть внимательным». Я замер. Мои собственные пальцы, холодные и скованные, безвольно лежали на коленях. Я проиграл. Не в схватке — в войне. По всем статьям. Но в ее чудовищном, выверенном ритуале подчинения, в этой смеси шантажа, ледяной логики и извращенной нежности, была своя магическая, гипнотизирующая сила. Она не просто унижала. Она признавала ту самую мою часть, о существовании которой я боялся самому себе признаться. И когда я, сжав внутри ком стыда и страха, медленно протянул дрожащие руки к ее ногам, ощутив под ладонями тепло кожи сквозь тончайший шелк колготок, где-то в самой глубине шевельнулось головокружительное, запретное возбуждение от этой новой, бесконечно опасной игры, в которой мне наконец-то назначили четкую роль... Мне показалось, что прошло около часа, пока я делал массаж ног Алисе и рассказывал ей подробно все, что произошло и что у меня в голове. Алиса слушала молча, изредка протягивая одну из ножек к моим губам и требуя поцелуя жестом, как бы закрепляя сказанное мной. И когда Алиса посчитала, что с меня достаточно, она отправила меня переодеться в ванную. Зайдя туда, я на секунду замер перед зеркалом. Отражение было чужим: подведённые брови, растрёпанное каре, губы, на которых ещё держался блеск. Но окружающий мир для меня съёжился до одного — горьковато-солёного привкуса во рту. Его было не смыть. Он был физическим свидетельством той роли, которую я принял. Памятью, въевшейся в язык. "Что теперь делать? - задумался я" Мысли прервал звук сообщения в Telegram. Я потянулся к телефону, надеясь, что это Ангелина. Но нет. Это была Вероника. Сообщение было коротким и почти смертельным. Прикреплённое фото — я в полном образе. В юбке Вероники, в блузке Кати, с подведёнными бровями и глазами, полными ужаса и странного восторга. Снимок был сделан в подсобке кофейни, крупно, безжалостно, фиксируя мой первый, настоящий выход в свет. Под фотографией — текст: «Мы с Катей решили. Завтра идём в клуб. Три девушки. Всего на один вечер. Тебе не надо решать — выбор давно сделан. Одежда у тебя уже есть. Здорово, что у Кати хранилось платье и бельё Полины после нашей встречи. Знаю, что она тебе про неё рассказывала. Вы так похожи! Думаю, размерчик твой. А теперь… наслаждайся послевкусием. До завтра.» Сообщение пришло будто из другого измерения. Но смысл его был ясен, как удар ножа. Вероника не просто шантажировала. Она втягивала. Втягивала в тот самый мир, о котором я только мечтал в самых тёмных фантазиях и которого теперь панически боялся. Она знала не только мою тайну. Она знала мои желания. И использовала их как рычаг. Телефон тяжёлой глыбой лежал в ладони. Я сжал пакет со своей одеждой. В нём лежала моя старая кожа — грубая, мужская, безопасная. Надеть её теперь было бы высшим лицемерием. Потому что под ней уже жила новая, дрожащая и преданная сущность. И самый чудовищный ужас накрывал меня волной не от унижения. Он поднимался из глубины, из самого низа живота, где жило тихое, предательское, горячее понимание: мне это нравилось. Даже эта безвыходность. Полное лишение выбора. И её слова — «наслаждайся послевкусием» — были уколом в самую суть. Потому что этот вкус всё ещё был со мной. И он был частью меня. Я понимал, что единственный путь теперь вёл вперёд — вглубь этой ловушки. И часть меня, к своему ужасу, уже жаждала следующего шага. Для меня важны ваши реакции и мнение для продолжения работы над историей. Пишите и реагируйте, плз.