Зовите Изуной, даттебайо

Самые страшные битвы — не с врагами.

Они с теми, за кого ты готов умереть.

© неизвестный летописец.

      — Почему… — пальцы медленно скользили по мокрой стене, покрытой зелёным грибком, разросшимся из-за проржавевших водосточных труб. Это место было слишком знакомым и при этом выглядело куда более запущенным, чем он помнил. — …это произошло со мной?       Чёрные глаза спокойно прошлись по развороченному коридору, задержались на обвалившихся плитах, потемневших пятнах и оборванных кабелях, после чего вернулись к потрескавшейся кладке прямо перед ним. Худое лицо освещала единственная потускневшая лампа, и в этом неровном свете пальцы без всякой причины продолжали скользить по сколам и трещинам. Ответа не находилось.       Так не должно было быть, но было. Мысль не укладывалась. Логика спотыкалась о факты и тонула в отрицании, где любое объяснение теряло смысл.       Ещё вчера он смотрел в его глаза и не находил там ответов. В них не было ненависти: только упрямая решимость и выбор, сделанный однажды и навсегда. Теперь же мир открывался изнутри чужой жизни и, вопреки ожиданиям, казался слишком привычным.       — Я этого не хотел, — звук застрял в горле; зрачок сузился и слишком легко сменил цвет на красный. — Видят боги, не хотел.       Ещё вчера они сидели напротив друг друга, пили саке в неприметном баре и говорили о прожитом, подводя итоги. О ранах, оставленных детством. О боли юности. О войне, которая не отпускала даже после того, как закончилась. Руки тогда не дрожали, голос не срывался, и слёз не было; алкоголь лишь ослабил контроль и смыл лишние границы, позволив сказать больше, чем следовало.       Возможно, он поторопился, когда в ответ на чужую откровенность признался, что изменил своей мечте, найдя другую. И даже не задумался о том, что подобные слова иногда весят куда больше, чем кажется в моменте.       — Я только научился жить один, — он раздражённо тряхнул головой. Длинная чёлка лезла в глаза; от этого правильного, непривычно аккуратного порядка в новой причёске становилось жарко. — Только научился, даттебайо!       По стене расползлась паутина новых, ещё более уродливых трещин, когда Наруто ударил в неё кулаком. С нежных костяшек потекла кровь, мелкие ранки неприятно зачесались, но он не отступил, продолжая с каждым ударом наращивать силу и проклинать обстоятельства вместе со всем миром разом.       — Кур-рам-ма-а! — рык сорвался сам собой; в красных глазах вспыхнули чёрные томоэ. — Гребаный ты сукин сын!       Ещё вчера они с Саске стояли напротив друг друга и больше ничего не откладывали. Вопрос, который тянулся годами, наконец был поставлен прямо. Ни оправданий, ни компромиссов не осталось. Как и тогда, единственным возможным ответом был бой.       Наруто помнил его отчётливо.       Помнил завершающее чидори и собственные внутренности, вывалившиеся в воду у подножия водопада Долины Завершения. Помнил чёрные глаза Саске — в тот момент они уже не могли удержать ни силу шарингана, ни мощь риннегана. Помнил и кусанаги, вспоровшее ему живот. Как и каменную глыбу, словно в насмешку оказавшуюся частью руки блядского Мадары, придавившую его к земле. Хотя, если честно, она скорее превратила его в лепёшку.       Как ниндзя, взявший на себя ответственность за выбор лучшего друга, он должен был погибнуть от его руки.       И погиб.       — Так какого, мать твою Кагую, ты не оставил мою душу в покое, Курама?!       Толстый коридор вывел его в центр теперь уже пустого зала. Ярость, клокотавшая всё это время в груди, начала медленно угасать — непривычная тишина давила сильнее любого удара. Он слишком привык к рыжему мохнатому телу, вальяжно раскинувшемуся здесь в любое время дня и ночи. К тому, как при его появлении над лисьей головой непременно вспыхивал эдакий нимб — демонстративный и вызывающий, как всё, что Кьюби делал намеренно. Курама не страдал от своего нарциссизма — он им наслаждался.       Теперь не было ни нимба, ни самого Курамы.       Зато по округе носилась кучка неуравновешенных родственников, а будущий Бог Цукиёми числился в личных старших братьях. Мир словно перекосило, переставив акценты местами и не заботясь о логике. А сам Узумаки Наруто в этом новом порядке выглядел как более удачная карикатура на Саске.       И это бесило больше всего.       Учиха Изуна…       Наруто криво усмехнулся и с чувством сплюнул прямо в воду.       Этот мальчишка умирал — или уже умер — к тому моменту, когда он очнулся в его теле. Ками всемилостивый, Узумаки просто хотел покоя, а не счастливых слёз давнего врага, всеобщего шухера меднинов и коллективного шока Совета клана Учиха. Он вообще не собирался быть связанным с этим кланом ещё сильнее, чем уже был. Одного Саске за глаза хватало с детства; Мадара и Обито и вовсе стояли поперёк горла всю войну. Ради этих троих ему пришлось повзрослеть раньше, чем планировалось.       А теперь он в самом начале всей этой истории, и единственное, чего по-настоящему хочется, — сигануть головой вниз со скалы ещё не построенной Конохи и орать, матерясь, на одного небезызвестного Девятихвостого с его: «Сейчас будет очень крутая и запретная техника, Наруто. Не облажайся там!»       Тьфу.       Этот подарочек он Кураме ещё припомнит.       — Почему именно он? — красный цвет сошёл с глаз, уступив место чёрному. Наруто тяжело вздохнул, провёл ладонью по незнакомому, но уже своему лицу. — Что ты загадал на том свитке, друг, раз я стал этим парнем, даттебайо? И почему ты сам…       Он поднял взгляд на пустую, развороченную клетку.       — …меня покинул?       Но ответа так и не пришло.

***

      Наверное, только сейчас он понял, как хороша тишина, нарушаемая лишь закрученным вихрем рассенгана и шумом летнего ветра из приоткрытого окна. Техника пока была далека от идеальной, а «коронной» ей ещё только предстояло стать. Но контролируемое бешенство чакры внутри небольшого шара всегда действовало успокаивающе. Правда, теперь он не обладал прежними запасами энергии, однако отказаться от рассенгана было выше его сил.       Особенно когда Учиха Мадара постоянно крутился рядом.       Наруто шумно вздохнул и уловил звук чужих шагов чуть раньше того, как кто-то подошёл к дому. В этом месте все имели привычку передвигаться почти бесшумно, поэтому приходилось постоянно держать ухо востро и напрягать слабенький дар сенсора, чтобы не попасть впросак. Меньше всего ему хотелось объяснять кому-то из Учиха, чем он тут в одиночестве занимается и о чём раз за разом думает.       Пробурчав кое-что нелицеприятное в сторону всех красноглазых демонов, то и дело норовящих испортить ему заслуженный отдых, Узумаки развеял рассенган и лёг на футон, устраиваясь поудобнее. Повязка легко вернулась на глаза. Пришедший утром ирьенин настоятельно советовал пока не напрягать зрение: пересадка прошла не без эксцессов и требовала длительной реабилитации. Насколько Наруто понял, достались ему глаза Мадары. Мысль, конечно, вызывала желание выдрать их к чёртовой биджевой бабушке и утопить в особо ядовитой кислоте, но альтернативы не предлагали. Да и выглядело бы это странно. К сожалению.       — Как ты себя чувствуешь, отото?       Голос Мадары был совсем не похож на тот, который Наруто слышал раньше, во время их сражения. Тогда этот человек говорил презрительно и надменно, с полной уверенностью в том, что мир уже лежит у его ног. Он зло выплёвывал горький сарказм, громко смеялся и снова и снова повторял, насколько жалкие потуги Объединённая Армия Шиноби выдавливает из себя в надежде его одолеть.       Здешний Мадара говорил иначе. Наруто с неприятным чувством осознавал, что даже в голосе такого чудовища, как этот Учиха, может звенеть беспокойство — и, что было куда хуже, что-то очень похожее на любовь.       — В порядке, — сказал он, повернувшись на звук шагов. Мужчина сел у футона.       От него пахло огнём и металлом, а ещё свежей бумагой и хвоей. Убийственное сочетание, но хотя бы не опостылевшими мазями или спиртом для натирки. Рядом стало теплее от присутствия Учихи, но принять эту близость получалось лишь отчасти.       Знаменитая огненная чакра. Проще думать так.       Мадара, конечно, чувствовал его отчуждённость. Не мог не чувствовать: Изуна был его братом всю жизнь, тогда как для Наруто Мадара всю жизнь оставался врагом. И всё же рука Узумаки до сих пор не тянулась к кунаю, и тот же рассенган не пробивал грудь Учихи. То ли вместе с этим телом пришло нечто чужое, то ли самому Наруто было важно понять, в какой момент этот человек станет тем, кем стал в будущем. Как бы то ни было, факт оставался фактом — он не спешил с действиями, потому что не знал, правильно ли это будет.       Узумаки слишком хорошо помнил Цукиёми, в которое когда-то угодил вместе с Сакурой. Мир, где злодеем оказался он сам. Какова вероятность того, что сейчас это не прошлое, а иная реальность?       — В порядке, — повторил Наруто. — Жив. Это уже успех.       Мадара помолчал. Скрипнула доска пола — сменил позу, но не встал.       — Ты всегда так отвечаешь, — сказал он наконец. — Даже когда очевидно, что это неправда.       Наруто улыбнулся и прикрыл смешок кашлем. Сам того не ведая, Мадара почти дословно повторил слова Ируки-сенсея. И от этого стало особенно странно: выходило, что в такие моменты он сам и Изуна звучали одинаково — без бравады и позы различия между ними просто исчезали.       — Подожди. Я сейчас.       Учиха поднялся и подошёл к столику в углу, где стоял мизусаси с водой. Наруто изо всех сил постарался не зафыркать. Даже в самом пьяном бреду ему бы не пришло в голову такое гендзюцу — где сам Учиха Мадара заботится о нём. Будь он сейчас по-настоящему собой, мужчина скорее съел бы собственный гунбай, чем сделал нечто подобное. Но ощущать себя Изуной по-настоящему он всё ещё не мог. Несмотря на осколки памяти, странные внутренние сдвиги и упрямое, почти навязчивое желание найти Кураму — и вломить ему повторно, за всё хорошее.       — Я прослежу, чтобы тебя не беспокоили, — когда вода была выпита, а бинты проверены, Мадара решил сообщить новости. — Но раз в день Цукико-сан будет приходить. Осматривать рану и делать перевязку.       — Хорошо.       Учиха задержался рядом ещё ненадолго — словно всё никак не мог поверить, что младший брат жив и действительно идёт на поправку. Потом всё же поднялся. Уже у самой двери он обернулся, и Наруто буквально кожей ощутил его улыбку.       — Я приготовлю твои любимые данго, Изуна, — сёдзи раздвинулись, и Мадара шагнул наружу. — Поправляйся, отото.       Удержать лицо Узумаки не смог. Он ошарашенно смотрел ему вслед — даже сквозь тёмную ткань повязки.              Приготовит… данго?       Сам Мадара? Ему? Лично?       Плечи мелко затряслись, и дальше сдерживаться стало выше его сил. Он уткнулся лицом в подушку и тихо застонал, давясь смехом сквозь слёзы. Даже для такого, как Узумаки Наруто, всё происходящее было уже за гранью «слишком».       Он помнил, что братец Саске тоже любил эти сладости — да и сам Саске частенько тянулся к ним, особенно в бытность генином. Надо было спросить у Какаши-сенсея, разделял ли Обито эту слабость. Потому что, похоже, верный способ расположить к себе любого красноглазого засранца — просто угостить его данго.       Если это и есть новая жизнь, то Учихи её явно проектировали.       Оставался ещё один, действительно важный вопрос — помимо того, что именно курил Курама, когда творил такую технику…       …Где, даттебайо, ему теперь взять рамэн?!