Свет чужих вселенных

В Найт-Сити держался запах перегретого пластика и озона. Неон стекал по стенам, как нечто физическое, липкое и неприятное. Где-то наверху гудели дроны, внизу хрипела вентиляция, и город словно бы дышал. Воздух был густым, почти вязким, так что его можно было зачерпнуть ладонью. Он оседал на коже, забивался в лёгкие, оставляя металлический привкус на языке. Каждый вдох напоминал, что этот город не предназначен для жизни, только для выживания. Где-то капала вода, смешанная с машинным маслом, отражая в лужах рекламные голограммы: розовые тела, идеальные улыбки, обещания. Костя шёл неправильно. Слишком ровно. Его ботинки не знали этих плит, не знали трещин, не знали, куда нельзя наступать. Он двигался, как человек, привыкший к идеально ровным полам, к стерильным лифтам и прозрачным стенам, которые никогда не трескаются и не грязнеют. Нижний город это чувствовал. Парень горбился сильнее обычного, старательно пряча лицо за очками. Ему давным давно поставили имплант на глаза, но отказаться от привычных очков он не смог. Все прохожие, и даже бомжи и нарики кидают на него неоднозначные, ни то вражеские ни то хищные взгляды. Очки были старомодными, почти анахронизмом, тонкая оправа, потёртые дужки. В мире, где глаза давно перестали быть просто глазами, такая деталь кричала громче любого логотипа. Люди смотрели не на стекло, они смотрели сквозь них, прямо в душу. На человека, который пытался спрятать свою улучшенную реальность за куском пластика. Как же он ненавидел все что сейчас происходило. Костя ненавидел нижний Найт-Сити и всех его обитателей. Повезло родится в нужной семьей с нужными генами, так что после 18-ти летия Пушкин не сторчался как большинство своих сверстников, а смог найти очень даже неплохую работу и продержаться на ней. Ненависть сидела в нём тугим узлом, не горячая, а холодная, выверенная. Такая что не лечат терапией и не гасят нейростимами, она вбита с самого детства с молоком матери. Он ненавидел это место за шум, за грязь, за необходимость быть здесь телом, а не аватаром. Ненавидел за то, что город напоминал: его привилегии не делает его менее уязвимым перед Найт-Сити. Работа эта заключался в исключительно бюрократичных штучках и бумаге, если забыть про то что бумагой уже никто не пользовался. Костя искренне надеялся что подобная работа не подразумевает за собой отсутствие какого либо контакта с внешним миром, но нет. Виртуальные отчёты, цифровые подписи, бесконечные таблицы, где за строчками скрывались судьбы целых районов. Он привык видеть город в цифрах: проценты, риски, убытки. А теперь город смотрел на него живыми глазами. Будучи безумно богатым, Костя ненавидел только одно — еще более богатых людей. Потому что именно они решали, когда ему спускаться сюда. Контракт всплыл утром. Сухой, как медицинская справка о смерти. Аудит низового сектора. Личное присутствие обязательно. Подписью было не имя, а логотип. Отказы не принимались. Отказы вообще давно перестали быть вариантом. Даже уведомление было оформлено бездушно, серый фон, нейтральный шрифт, ни одной эмоции. Так корпорации сообщали о смертях, катастрофах и перерасчётах. Всё одинаково. Костя сжал челюсть. Имплант в глазах мигнул, подсовывая поверх реальности навязчивые маркеры: опасная зона, нестабильное покрытие, повышенный уровень агрессии. Он мысленно вырубил интерфейс. Хотелось видеть город таким, какой он есть, грязным и настоящим, без корпоративной заботы о его безопасности. Экран погас, и мир сразу стал резче. Без фильтров город выглядел больным организмом, у которого отказали все системы, кроме тех, что отвечают за агрессию и выживание. Нижний Найт-Сити жил по своим законам. Здесь не любили тех, кто шёл слишком прямо, здесь выживали те, кто умел быть гибким, ну или скорее кривым. Из подворотни потянуло сладковатым дымом синтетики и дешёвого кайфа. Кто-то кашлянул, а потом сразу кто-то засмеялся слишком громко, не к месту как будто. Девчонка с полусплавленным лицом выглянула из за стены и посмотрела на него, не моргая. Костя на секунду поймал себя на мысли, что она видит сквозь очки. Видит ровно то, что он так старательно прячет, или может то что Костя сам не видел. Её лицо будто не до конца прогрузилось. Кожа плыла, интерфейс давал сбои, импланты жили своей жизнью. В её взгляде не было ничего кроме интереса хищника. Костя ускорил шаг. Где-то справа завыла сирена, не полицейская, а местная, самопальная. Значит, опять кого-то резали. Или уже дорезали. Костя почувствовал, как под кожей включается протокол стресса: сердце выровнялось, дыхание стало ровным, а мысли холодными. Он ненавидел это ощущение не меньше, чем сам город. Ненавидел за то, что система всегда знала лучше, как ему реагировать. Тело стало чужим, управляемым. Как будто он снова оказался в корпоративном кресле, где за тебя думают алгоритмы. Пешка с идеальными генами и чистыми руками. На перекрёстке его остановили. Не резко, даже вежливо. Двое, один слишком худой, будто его долго забывали кормить, второй наоборот, широкий, с металлической челюстью, блестящей в неоне. Они перекрыли путь, и Пушкин остановился даже не пытаясь их обойти. — Не местный, — сказал широкий, не спрашивая, а констатируя. Костя молчал. Любое слово здесь стоило дороже, чем деньги. К сожалению он забыл что молчание в нижнем Найт-Сити не было нейтральным, оно читалось как вызов. Как будто он сознательно отказывался играть по правилам этой улицы. Воздух вокруг сгущался, напряжение становилось почти физическим, давило на виски. Даже свет будто приглушился, ожидая, кто первым сорвётся. — Очки смешные, — добавил худой и улыбнулся. Губы растянулись, оголяя кривые зубы с дешёвыми вставками, один из которых мигал зелёным, вероятно, сбойный имплант. Костя впервые за весь путь почувствовал что-то похожее на страх. Не тот, что гасится имплантами, а живой, человеческий. Тёплый. Настоящий. Он поднялся откуда-то из живота, медленно растекаясь по груди. Сердце пропустило удар. Не по алгоритму. Внутренний интерфейс замешкался, словно не понимая, как реагировать на чувство, которое не было прописано в протоколах. — Спасибо, — равнодушно отвечает Пушкин, не подавая вида. Если не инстинкт самосохранения, то гордость не позволит ему дать этим крысам почуять страх. — Где взял? Папочка подарил? — Усмехаясь говорит широкий Он наклонил голову, и неон отразился в его металлической челюсти, разбившись на красные и синие осколки. Этот блеск был хищным, почти праздничным, город любил моменты перед насилием. — Мамочка, — Выплевывает язвительно Костя — Твоя. Слова вылетели быстрее, чем он успел подумать. Хотя если бы Косте предложили заново прожить этот момент он бы и бабку его затронул. Лицо широкого перекосило так что он немного стал походить на худого. Мышцы дёрнулись, металл в челюсти скрипнул. В глазах исчез даже намёк на шутку, осталась только тупая, животная ярость. — Че сказал? — С злостью ревет он и кидается вперед. Дальше всё происходит слишком быстро и одновременно слишком медленно. Он хватает бухгалтера за грудки, притягивая лицом к себе, и бьет кулаком в нос. Переносица очков ломается, а из носа течет кровь. Удар отдался белой вспышкой. Мир дернулся, словно изображение потеряло синхронизацию. В ушах зазвенело, вкус меди мгновенно залил рот. Очки треснули с сухим хрустом и Костя почему-то отчётливо понял, что их больше не починить. Он так же понимает что это не самая сильная боль которую он может ощутить, но точно самая сильная из тех что он когда либо ощущал. Мужчина сгибается в три погибели, забыв что там надо делать с кровью из носа, поднимать или опускать голову. Широкий, или худой, хуй его знает, громко заходится смехом, и вьебывает Косте еще раз. Тот отхаркивает слюну накопившуюся в горле и с ужасом понимает что это не только слюна но и кровь. Имплант хуярит яркими вспышками и предупреждениями пытаясь то ли позвонить копам то ли еще то что то. Пушкин прикладывает усилие что бы отрубить его. Только копов тут то и не хватало. Предупреждения наслаивались одно на другое: ТРАВМА, УГРОЗА ЖИЗНИ, ВЫЗОВ ЭКСТРЕННЫХ СЛУЖБ. Цвета резали глаза, интерфейс сходил с ума, не понимая, почему владелец отказывается от помощи. Костя почти физически ощущал, как система сопротивляется отключению. Ну, из хороших новостей, на аудит он уже наверное не попадет, и даже по уважительными причинам. Может его уже наконец то убьют, и он даже перестанет боятся смерти в нищете. — Слышь, Михань, — Звучит голос за тоненькой стенкой звона в ушах — А имплант то смотри какой, а, дорогушшший. Давай заберем! Стоит наверное дохера. Слова доходили с задержкой, будто через воду. Но смысл пробивался чётко, без искажений. Костя пятится назад но его резко хватают за рукав рубашки, притягивая к себе, и за волосы тянут к верху, заставляя оголить лицо. Неносибельные очки сами падают показывая имплант. Холодный воздух коснулся кожи там, где раньше были очки. Он почувствовал себя голым. Выставленным. Как товар на витрине. Сука. Сука!!!! Ну все. В лучшем случае. В худшем прийдется жить дальше и как то объясняться начальству, и наверное покупать новый имплант и…Пессимистичные планы на светлое будущее Константина обрывает свист пули. Пуля та, к великому сожалению впивается не в голову Пушкина, а совсем наоборот, в голову его обидчика. Широкий схрипывает и падает, чудом не таща Костю за собой в землю. Звук был сухим. Как будто воздух сам решил выстрелить. Тело широкого обмякло мгновенно, без киношной паузы. Просто выключилось. Худой недолго пялит на своего друга, а после неприятно скалится и поднимает взгляд на бедного бухгалтера. Да он в душе не ебет откуда взялась эта пуля! Это же Найт-Сити, тут пули генерируются в воздухе, при чем тут он! Худого Бугаря мысленные оправдания не убеждают и он с ревом направляется прямо на Пушкина. К счастью, Найт-Сити умеет генерировать не только пули, и на голову обидчика падает что то тяжелое. Прежде чем Костя осознает что это были и откуда это взялось, нечто не менее тяжелое резко толкнула его в грудь, повалило на землю и село сверху. Асфальт встретил его холодом и грязью. Лёгкие выбило на секунду и мир снова поплыл. — Ух тыж, голубка, мама не говорила что выходить из дома без взрослых опасно? — Разносится насмешливый голос над Костей. Голос гораздо приятнее и звонче чем у бугаев, Пушкин словил себя на мысли что хочет слышать этот голос чаще. Он резал шум улицы, как лезвие. В нём не было угрозы, только игра. И что-то ещё, опасное по-своему. — Сегодня твоя мама решила не провожать меня, сказала что знает где ты ходишь, и не хочет тебя видеть — Вторая шутка про маму за последние двадцать минут, что ж ты делаешь то, Найт-Сити, с душою светлой. Незнакомец, лицо которого Костя так и не увидел, так как солнечный свет полностью его закрывает, только длинные золотые кудри и видно, в отличии от широкого заливается смехом. Смех звучит еще слаще голоса. Огни за его спиной были слишком яркими, почти нереальными. Редкий просвет между зданиями, в который пробилось солнце, отражаясь в металле и пыли. — Ахх, прелесть, просто прелесть! Неплохая ответка, но моя мама шлюха в квартале удовольствий. И не самая дорогая между прочим — Говорит незнакомец, вдоволь насмеявшись. Он наклоняется прямо к лицу Кости, оскаливая свою белоснежную улыбку. Золотые кудри падают на грудь и лицо Пушкина, щекоча кожу и видимо что то еще. Нос и уши заливаются легкой краснотой, но незнакомец этого кажется не замечает. Его губы, почти вплотную с губами Кости, тихо и очень сладко шепчут — А зовут то тебя как, прелесть? Запах у него был странный — металл, озон и что-то тёплое, живое. Не запах улицы. Не запах крови. Знал бы Костя что стоит выйти из своего офиса и его ждет такое, то рванул сразу же как научился ходить. — Ко…Константин — Запинаясь отвечает Пушкин. — Константин значит…Костечка, ага — Разгибается обратно незнакомец — А я Мамалавер1984, для своих Мамалавер. — Нет, не Костечка. Константин. — Сухо поправляет мужчина. Еще бы румянец с ушей убрать, и может он даже поверит что его все это бесит — И что за тупое имя Мамалавер? Тебя родители не сильно любили, да? — Позволю называть себя Сашей, если разрешишь называть себя Костечкой. — Начинает торговаться Мамалавер. — Идет. — Отвечает Костя. Торги не его страсть. Саша слезает с бренного тела, и подает руку что бы помочь Косте встать. Такая забота настораживает и по хорошему должна отталкивать, но что то у Кости сегодня не идет по хорошему. Ладонь была тёплой, крепкой. Живой. Не металлической, не холодной что уже само по себе выбивалось из общей картины. Его спаситель оказывается чуть ли не в два раза ниже самого Кости. Золотые кудри лежат на левом плече, а на правом лишь выбритый череп. По всей шее, спине, и левой руке Саши тянется россыпь неоновых светящихся татуировок. Костя не сильно разбирался в кибернетике, но это не выглядело как побочка от какого то импланта. Татуировки мягко пульсировали, словно реагируя на движение, на адреналин в крови. Они были частью него, и даже для такого места выглядели неестественно и не правильно. А за спиной у Саши красовалась такая же неоновая гитара, пояс от этой гитары висел через все тело в лице металической цепи. — Ты гитарист? — Спрашивает Костя, вытирая с носа кровь, пытаясь Высмотреть на полу свои очки. — Ага! Звезда мирового масштаба! — Задирает подбородок Саша. Он делает это нарочито, почти театрально, будто уже стоит не в грязном переулке, а под софитами сцены. Неон отражается в его глазах, и на секунду кажется, что этот человек действительно верит в каждое своё слово. — Что то я ни разу не слышал о тебе, звезда — С насмешкой отвечает Пушкин. Через его руки, в ночной полутьме, прошло не мало журналов с Роки-боями и записи их концертов. Ни родители, ни даже Лиза-Варя не понимали его вкусы в музыке. Ну, Костя не мог же сказать своей невесте и тем кто их засватал о том что там не совсем в музыке дело, и правая рука у него после просмотра этих концертов не от того что он бит набивал накачена. Он ловит себя на том, что сравнивает. Лицо Саши, живое, дерзкое, чуть наглое, не похоже на глянцевых рокербоев с обложек. В нём не было вылизанной пустоты. Скорее грязь сцены, пот, кровь под ногтями. Та самая часть образа, которая никогда не попадала в корпоративные журналы. — Ну в той закрытой колонии для богачей из с которой ты сбежал, я может и не известен — Обижено произносит Мамалавер — Да что ты возишься с этим носом? Его вправить надо, если не хочешь что бы он кривым был всю жизнь. Саша наклоняется ближе, и Костя чувствует, как его личное пространство снова растворяется. От гитариста пахнет металлом, потом и чем-то сладковатым, возможно остатками клубного дыма. Он берет в свои руки лицо новоприобретеного друга, куча колец обжигает скулы холодом, но факт наличия этих рук на лице обжигает его фантомным огнем. Костя замирает. Тело реагирует раньше головы, напряжением, жаром и странным импульсом в груди. прикосновение, которое должно было вызывать только страх или раздражение, отзывается чем-то совсем другим. Рокер левой рукой берется за нос и резко возвращает его на место. Костя вскрикивает и пытается вырваться из его рук, но Саша наоборот опускает их на торс и мягко прижимает к себе, утешительно постукивая по спине пытаясь успокоить парня. Боль накрывает волной, резкой, чистой, почти ослепляющей. Глаза наполняются влагой сами собой. Воздух вырывается из лёгких, и мир снова сужается до одной точки. До той, где пульсирует сломанная переносица. — Ох ты, ну все все, — Тихо приговаривает Мамалавер — Раньше тебя не пиздили, да? Бедненький, в семь лет конечно вправлять нос не так больно как в сорок. Голос Саши вдруг становится тише, глубже. В нём появляется что-то неожиданно заботливое, не то, что ждёшь от человека, который минуту назад шутил про шлюх и матерей. Костя не отвечает. Он ждет еще пару секунд пока боль поутихнет и отстраняется от парня. Ему нужно расстояние. Воздух. Контроль. Всё то, что этот вечер у него методично отнимает. Парню не нравилось чувствовать уязвимость перед Сашей. А он был уязвимым, не смотря на то что сам гитарист кажется и не планировал пользоваться своим выигрышным положением. Косте искренне не нравилось как он, и в частности его тело, реагировало на этот голос, эти волосы и эти руки. Реакции были слишком честными. Слишком телесными. Их невозможно было спрятать за статусом или воспитанием. — Я… — Пытается что то из себя выдавить бухгалтер — Эм, мне наверное надо вернутся…? Мысль о возвращении была расплывчатой. Куда? домой? В офис? В безопасный пузырь, где всё снова станет предсказуемым и мёртвым? На аудит он все равно уже не успеет, но имплант в глазу отключился. Из памяти вылетело, это Костя его отключил, или он сам не пережил драку, но показать путь до дома он уже не сможет. Город снова стал лабиринтом. Настоящим. — Ни в коем случае! — Восклицает Саша — Я спас тебе жизнь, ты обязан мне. — И чего же ты хочешь? — Разочаровано спрашивает Пушкин — Сходи на мой концерт, Костечка. Он где то через пару часов. Я тебя даже сам проведу, а то опять напорешься на кого то не того. — С детским восторгом говорит Саша. — ты Маме своей так клиентов находишь? — Уточняет Пушкин. Рокер сново заходится в заливистом смехе. Он разносится по улице, отражаясь от стен, будто город сам смеётся вместе с ним. — Нееет, на этом мероприятие будет только одна шлюха. — Надеюсь прайс у вас с мамой один. — Не бойся, Прелесть, тебе будет скидка — Отвечает Саша, по лисьи ухмыльнулся, и развернувшись направляется вперед. Оставив Костю одного с красными ушами. Костя стоит ещё пару секунд, прежде чем пойти следом. Он понимает, что делает глупость. Осознанную. ••• Стрип-клуб гудел, будто улей. Басы били по ушам, свет резал глаза, неон отражался в стекле и воде, ломаясь, как чужие судьбы. Голые мужчины и девушки танцевали в воздухе, на тросах, в кольцах, в аквариумах, а богатые мужчины и девушки за этим наблюдали, лениво потягивая коктейли за цену месячной жизни Нижнего сектора. Шум был многослойным: музыка, плеск воды, смех, электронные сигналы имплантов, звон бокалов. Всё это сплеталось в один непрерывный поток, от которого начинало кружиться в голове. «Водная гладь» умела делать вид, что здесь красиво. И делала это профессионально. Стены тут — сплошные аквариумы. Вода подсвечена изнутри, пузырьки медленно поднимались вверх, тела скользили между искусственных водорослей. Русалки и сирены. Улыбки, отточенные до автоматизма и взгляды, которые обещали всё и ничего одновременно. Красота здесь была товаром. Отполированным, контролируемым, выставленным на продажу. Костя стоял у входа, чувствуя себя лишним элементом интерфейса. Слишком одетый. Слишком прямой. Слишком живой для этого места. Его одежда впитывала свет, но не отражала его так, как тела вокруг. Он чувствовал на себе ленивые, оценивающие взгляды. — Расслабься, — Саша подтянулся к нему, перекрикивая музыку. — Тут всем плевать, кто ты. Буквально пару минут, обещаю. Он подмигнул и исчез в толпе, растворившись в клубе так, будто был его частью. Костя остался один. И тогда он её увидел. В центральном аквариуме, чуть выше остальных, медленно вращалась Сансетт. Ее тело полностью обнажённое, но в этом не было пошлости. Скорее демонстрация. Как выставка редкого оружия. Кожа испещрена татуировками — золотыми, розовыми, красными и оранжевыми: линии, символы, какие-то полустёртые коды. Золотые протезы заменяли ладонь на одной руке и часть позвоночника, уходя под кожу тонкими сияющими сегментами. Половина лица тоже была заменена на механическую золотую маску. Протезы светились мягко, тепло, как закат, отсюда наверное и имя. Она двигалась медленно, почти лениво, будто вода подчинялась ей, а не наоборот. Костя не знал сколько она может стоить, но явно больше нежели кто то в этом здании мог себе позволить. Девушка это прекрасно понимала. В ее действиях и взглядах была сплошная свобода и своеволие. А смотрела она прямо в зал. Не на людей, а сквозь. Костя поймал её взгляд и ему стало не по себе. Не потому что возбудился. Просто неестественный золотой глаз глядел так глубоко что казалось прожигал насквозь. Пушкину начало казаться что это не Сансетт голая, а он. Мужчина так смутился что не сразу понял, что шоу уже началось. Музыка изменилась почти незаметно. Бас стал глубже, будто ушёл под воду, высокие частоты приглушились, и клуб словно накрыли стеклянным куполом. Свет погас везде, кроме центрального аквариума. Там, где была Сансетт. Вода вокруг неё загустела, стала темнее, почти янтарной. Подсветка сменила тон, неон ушёл, остался тёплый, закатный свет, будто солнце медленно тонуло в океане. Сансетт вытянулась вдоль стекла, кончиками пальцев, золотых и металлических, едва касаясь поверхности. От прикосновения по аквариуму расходились слабые волны, и татуировки на её коже начинали светиться ярче, откликаясь на движение. Каждый её поворот был медленным, выверенным, будто кто-то прокручивал её тело на минимальной скорости, наслаждаясь каждым кадром. Позвоночный протез мерцал под кожей, тонкие сегменты двигались синхронно с мышцами, не ломая, а подчёркивая анатомию. Золото не выглядело чужеродным, наоборот, казалось, что плоть вокруг него просто временная оболочка. Люди в зале затихли. Даже самые пьяные. Даже те, кто пришёл сюда не за искусством. Гул клуба не исчез, он просто стал фоновым, как работающий сервер где-то за стеной. Басы больше не били по телу, а лениво катились под кожей, заставляя внутренности слегка вибрировать, будто Костя оказался внутри огромного механизма. Кто-то уронил стакан, звук показался слишком громким, неуместным, и его тут же проглотила толпа. Сансетт подняла голову, и механическая половина лица поймала свет. Золотая маска была гладкой, почти безэмоциональной, но живой глаз, тёплый и тёмный, смотрел с таким вниманием, будто она выбирала. Не клиента, нет. Наверное того с кем магия ее глаза сможет вдоволь навеселиться. Музыка начала пульсировать, и вместе с ней пульсировало её тело. Не резко, а изнутри. Как дыхание города, только без боли. Она выгибалась, позволяя воде удерживать вес, позволяя себе быть лёгкой, почти невесомой. Волосы медленно расползались вокруг головы, создавая ореол, и на секунду Косте показалось, что он смотрит не на человека, а на икону, переписанную корпорациями и улицей. Вода обтекала её так, будто знала это тело наизусть. Каждый изгиб отзывался лёгкой рябью, и стекло аквариума дрожало, передавая микровибрации в пол, в подошвы обуви, в колени. Костя чувствовал это физически, как если бы человек осторожно дышал ему в грудь. Она приблизилась к стеклу. Очень близко. Между ними больше не было дистанции сцены, не смотря на то что Костя в другом конце зала, он чувствовал ее близость. Только стеклянная преграда мешала, холодная и идеально чистая. Ладонь легла на прозрачную стену — прямо напротив Кости. Золото пальцев светилось мягко, почти незаметно. Татуировки вспыхнули, линии на коже сложились в узор, похожий на карту. Она наклонилась, и её лоб коснулся стекла. Между ними осталась толщина аквариума и целая жизнь. Холод стекла будто прошёлся по коже Кости фантомным касанием. Сердце ударило чуть быстрее, не от желания, а от странного ощущения, что его заметили. В этом взгляде и движении была какая то любовь и признательность, не как женщины к мужчине. Нет. Что то сложнее. Костя понял, что задержал дыхание. Мужчина не мог бы сказать точно что было в этом взгляде. Свобода. Сила. Все то что Костя сам бы хотел обрести. Но где то на подкорке сознания он понимал что каждый видел в этой золотой фигурке то что ему было нужно. И от этого становилось не по себе. Как от зеркала, которое показывает не лицо, а желание. Сансетт медленно развернулась, позволяя свету скользить по спине, по линиям протезов, по изгибам тела. Это не было сексуально в привычном, дешёвом смысле. Это было опасно. Красиво и честно. Как оружие, выложенное на бархат. Металлические сегменты позвоночника двигались под кожей почти незаметно, но Костя видел это как видят хирурги или инженеры. Не как украшение, а как часть конструкции. Музыка достигла пика и в этот момент она резко толкнулась от дна, взмыв вверх, переворачиваясь в воде. Свет вспыхнул, аквариум озарился, и на секунду всё вокруг исчезло, осталась только она, в движении и огнях. В этот миг Найт-Сити словно остановился. Неон за стенами клуба, дроны, трассы, сделки, убийства — всё стало неважным. Осталось только тело в воде и город, который наконец-то смотрел на себя без лжи. А затем, без предупреждения, щелчок, и всё возвращается на свои места. Свет в зале вернулся, музыка сменилась на обычный клубный гул, люди зашевелились, заговорили, будто просыпаясь. Сансетт медленно опустилась вниз, скрываясь в тени аквариума, и только золотой глаз ещё секунду смотрел в зал — уже без интереса. Как будто спектакль был не для них. Как будто она уже получила всё, что хотела. Костя выдохнул. Руки дрожали. Он только сейчас понял, что сжимал пальцы так сильно, что ногти врезались в ладони. Имплант молчал. Сердце билось громко, неровно, по-человечески. — Нравится? — голос Саши возник рядом неожиданно. Он стоял с бутылкой в руке, растрёпанный и довольный, будто всё это было частью его плана. Костя не сразу нашёл слова. — Это… — он запнулся, — это не стриптиз. Саша ухмыльнулся, глядя на аквариум. — Ага. Это Сансетт. В его голосе не было ни шутки, ни пафоса. Костя снова посмотрел туда, где она исчезла.И впервые за долгое время подумал, что, возможно, в этом городе есть что-то, кроме грязи и боли. Что то от чего невозможно отвести взгляд. — Ну че, пойдем? — Вытягивает его из раздумий рокер. — Ага, — Тихо отвечает Костя — А зачем мы пришли? Что б я на Сансетт поглядел? — Ну…в том числе — Начинает юлить парень — Но не только. В любом случае, пошли. Мы опаздываем. Музыка снова набирала обороты, клуб жил дальше, перерабатывая эмоции в деньги, взгляды в кредиты, красоту — в товар. И они уходят, не заметив в дальнем углу темную фигуру в черной маске без лица. Эту фигуру кажется не заметил никто в клубе. Никто кроме Сансетт. ••• Парни идут по оживленной улице. Костя косится на каждую так или иначе выделяющуюся личность. То есть на всех. В Найт-Сити ночью не ходят, его проживают телом. Асфальт под ногами вибрирует от транспорта, где-то над головой ревут трассы второго и третьего уровня, кислотные вспышки текут по стенам, как открытая кровь. Воздух густой, тёплый, пахнет пластиком, жареным синт-мясом и чем-то химическим, что щекочет нос и не даёт вдохнуть глубоко. Если Костя и хочет вернутся домой, то только что бы подышать нормальным воздухом. Люди здесь начинают обозначать свою опасность одним только внешним видом. Светящиеся зрачки, импланты под кожей, хромированные челюсти, тени с неправильной геометрией. Без очков и фильтров Костя чувствует себя будто голым на улице. Слишком много деталей. Слишком много живого. Саша его пару раз тюкает что бы он не раздражал никого лишний раз, мол его гитара перед концертом не выдержит еще одной драки. — Мальчик, ну вот че ты такой дерганый? — В очередной раз возмущается он — Даже наркоманы себя так не ведут. Успокойся!! Он говорит это легко, на ходу, лавируя между прохожими, как будто город заранее знает его траекторию и сам расступается. Цепь гитары позвякивает в такт шагам, издавая легкий металлический звон. — Я не дерганый! — Бурчит бухгалтер — Просто…непривычно без очков. Не вижу нихера. Он щурится, моргает чаще, чем нужно. Свет режет глаза. Неон кажется слишком ярким, а тени слишком глубокими. В голове нет привычных подсказок, нет всплывающих окон, нет мягкой цифровой прокладки между ним и реальностью. — Дак у тебя ж имплант в глазах, не? Дорогой вон какой. — Уточняет Саша. — Он в драке отключился. Саша притормозил, развернулся к нему резко, так что цепь на гитаре звякнула. — Отключился… — он прищурился, внимательно вглядываясь в лицо Кости, будто пытаясь на глаз определить стоимость поломки. — Это херово. В его голосе впервые за всё время проскальзывает не шутка, и даже не флирт, а настоящее беспокойство. — Спасибо, я догадался, — сухо бросил Пушкин. — Не, ты не понял, — Саша понизил голос. — Это не «плохо, неудобно». Это прям хуёво. Тут даже дети с линзами ходят. Костя сглотнул. Мир вокруг действительно расплывался странно: не физически, зрение-то было, его ему и без импланта еще в детстве вылечил, а как будто без слоёв. Без интерфейса и без перевода. Город перестал быть картой и стал полноценным враждебным организмом. Он чувствовал взгляды кожей. Кто-то задерживался слишком долго. Кто-то оценивал. Кто-то просто фиксировал. Здесь всё фиксируют. — Далеко ещё? — спросил Пушкин. Голос вышел более нервный, чем он хотел. — Почти пришли, — Саша махнул рукой вперёд. — Старый ангар. Раньше там дроны чинили, теперь там мы. — «Мы» — это кто? — насторожился Костя. — Я, и подобные мне. Увидишь в общем — Отмахивается парень. Ангар вырос перед ними неожиданно. Тёмный и приземистый, облепленный граффити и голографическими наклейками, которые мигали даже сквозь ржавчину. Над входом дрожал неоновый знак без половины букв. Музыка пробивалась сквозь стены глухо, как сердцебиение под кожей. Гораздо более агрессивная нежели в стрип-клубе. Каждый удар баса отдавался в грудной клетке, будто кто-то изнутри проверял, жив ли ты ещё. У входа толпились люди. Разные. Слишком разные, чтобы быть случайными. Кто-то с ирокезами и светящимися глазами, кто-то в дешёвых костюмах, явно не из Нижнего сектора. Пахло потом, металлом и предвкушением. Запах все еще был плотный, липкий. Чужие тела слишком близко. Костя инстинктивно втянул плечи. — Добро пожаловать, Костечка, — Саша хлопнул его по плечу. — Культурная жизнь Найт-Сити. — Я уже жалею, — пробормотал Костя. — Поздно, — весело ответил Саша и, не оборачиваясь, потащил его внутрь. Внутри было темно и тесно. Сцена являлась просто приподнятой платформой, провода тянулись по полу, как кишки. Света тут минимум, только стробоскопы и редкие вспышки светомузыки. Люди стояли вплотную друг к другу, и Костю сразу накрыла волна чужих запахов. Тепло тел, влажный воздух, горький привкус во рту. Он почувствовал, как кто-то задел его плечом, потом ещё раз. Конечно никто не извинялся. Пространство здесь не принадлежало никому. — Стой тут, — крикнул Саша ему в ухо. — Я сейчас. И исчез. Легко и уверенно, будто растворился в шуме. Костя остался один. Толпа медленно сомкнулась вокруг. Музыка усиливалась. Пол под ногами слегка дрожал. Без импланта, без очков, без привычной защиты он почувствовал такую явную, чуть ли не физическую, наготу. И абсолютную беззащитность Костя потоптался на месте, не смея ослушаться человека который очевидно разбирался в этом месте гораздо лучше. Толпа дышала ему в спину. Тепло чужих тел, случайные касания, липкие взгляды, всё это ощущалось слишком отчётливо, будто кожу содрали вместе с фильтрами. Костя сжал пальцы, заставляя себя стоять прямо, не оглядываться, не искать Сашу взглядом. Но тут музыка резко сменилась. Гул стих, словно кто-то резко перекрыл подачу воздуха. На секунду повисла пустота — густая, напряжённая. Потом раздался визг обратной связи, резкий, болезненный, как вскрытый нерв, и зал взорвался криками. На сцену вышли музыканты. Свет ударил снизу, ломая фигуры, превращая людей в силуэты. Мамалавер уже с гитарой, другой, более массивной, чем та, что была на нём раньше. Корпус блестел, как влажный металл, струны ловили вспышки. Неоновые татуировки вспыхнули ярче, синхронно с первым ударом по струнам, будто тело и инструмент были частью одной цепи. Звук был грязный, ну или живой скорее. Он бил не по ушам, а по грудной клетке, по внутренностям. Костя вздрогнул, чувствуя, как басы проходят сквозь него, заставляя сердце сбиваться с ритма. Вибрация шла снизу вверх, по ногам, по позвоночнику, оседая где-то под рёбрами. Дышать стало труднее, но отступать не хотелось. Саша играл так, будто ему было плевать на всё вокруг. Будто сцена единственное место, где он по-настоящему существовал. Он двигался резко, дёргано, почти агрессивно. Золотые кудри разлетались, липли ко лбу, цепь на гитаре звенела в такт, иногда срываясь в хаотичный звон. Пот блестел на шее, свет выхватывал скулы, улыбку, обнажённые зубы. Он пел хрипло, зло, с усмешкой, будто бросая вызов каждому в зале. Не просил внимания, а требовал. И зал отвечал. Тексты Костя не сразу начал различать. Слова тонули в шуме, в теле, в ритме. А потом начали проступать. Про город. Про тела. Про контракты, которые вбиваются под кожу. Про свободу, которую продают по подписке. Вечные темы, впрочем, о чём ещё тут петь. И в какой-то момент Саша посмотрел прямо на него. Не «куда-то в зал». Не «в толпу». На него. Сквозь людей. Сквозь дым, свет и стробоскопы. Улыбнулся той самой лисьей улыбкой, от которой у Кости неприятно и сладко сжалось где-то ниже рёбер. Как будто этот взгляд прошёл без разрешения, сразу внутрь. Как будто всё это — для него. Костя поймал себя на том, что улыбается в ответ. Глупо и по-детски. Даже не пытаясь это скрыть. Он чувствовал, как напряжение, накопленное за день, за месяцы, за годы, начинает понемногу отпускать. Не исчезать, просто ослаблять хватку. Это не то же самое что выступление Сансетт. Та была иконой, божьим светом, холодной и недосягаемой. Саша никак не приближен к богам. Он человек. Потный, живой, злой, смеющийся. Он ошибается, сбивается, хрипит. И принадлежит он человеческому миру. Тому миру, в котором живёт Костя. Значит ли это, что он отчасти принадлежит Косте? ••• Лиза-Варя умела существовать так, будто мир был создан под неё, а всё остальное лишь неудачно оптимизированное окружение. Официально она из тех богатых дам что не работали ни дня в своей жизни. Неофициально, вся её жизнь была бесконечной репетицией роли, которую от неё ждали. Дочь. Невеста. Инвестиция. Символ стабильности между фамилиями, счетами и контрактами. Её детство прошло в залах без углов, где даже тени были выверены дизайнерами, а каждое движение под присмотром. Камеры, сенсоры, корректные расстояния. Она научилась улыбаться правильно. Молчать вовремя. Смеяться чуть тише, чем хотелось. Быть красивой так, чтобы никого не смущать. Имя «Лиза-Варя» появилось не случайно. Елизавета — для документов, для камер, для семейных ужинов. Варя — для своих. Но «свои» исчезли лет в шестнадцать, когда стало ясно: Варя слишком живая, слишком резкая, слишком неудобная. Осталась Лиза. Гладкая. Собранная. Идеальная. Та Лиза что выпрямляла и зализывала свои густые волны каждое утро. Та Лиза что не позволяла никому проникнуть близко к сердцу и душе. Хотя Костя продолжал звать её глупым двойным именем, словно бы до сих пор отказываясь принимать факт уничтожения той части. Она сидела в приватной ложе ангара, куда не пускали просто так. Прозрачное стекло с шумоподавлением, мягкий свет, кресло, подстраивающееся под тело. В руке у неё бокал с чем-то прозрачным и слишком дорогим для этого места. Лиза любила такие контрасты. Грязь внизу. Порядок вокруг неё. Напоминало, кто есть кто. Но девушка пришла не ради дешевой и безвкусной музыки. Её взгляд скользил по залу холодно и внимательно, фиксируя лица, импланты, повадки. Она умела читать людей, как отчёты: быстро, без эмоций, вычленяя главное. И всё же, когда на сцене появился Мамалавер, Саша, если по человечески, её взгляд задержался. Чуть дольше, чем следовало. Не потому что он был красив. Таких она видела сотнями, в неоновых витринах, в промозглых переулках, в рекламных голограммах на фасадах старых корпорационных зданий. Волосы, глаза, улыбки — всё это уже давно было банальностью в этом городе. Не потому что талантлив. Талант покупается, как и импланты, киберпротезы и память на чипе. Можно выбрать голос, можно настроить движения, но нельзя купить хаос. А потому что он был опасен. Не в уличном, примитивном смысле, нет. В нём было то, что не поддаётся контролю, что невозможно измерить сенсорами и биометрией. Он существовал так, будто правила мира были всего лишь рекомендацией, и это было одновременно раздражающе и притягательно. К счастью, не только для неё, но и для тех, кому она отдавала приказы, чьи взгляды зависели от её указаний. Лиза слегка наклонила голову, наблюдая, как он движется, как толпа реагирует на каждое его движение, как звук, басы, скрежет металла, шаги и крики, ломает пространство, делая каждый момент острее. И тогда она заметила Костю. Он стоял ниже, в общей массе, слишком высокий, слишком прямой, слишком чужой для этого места. Даже без очков, даже с побитым лицом, она узнала его мгновенно. Узнала походку, жесты, способ держать плечи, словно мир слегка давил сверху. Константин Пушкин. Её Константин. Лиза почувствовала, как внутри что-то сжалось, как будто моторный контроллер в её груди дал сбой. Не ревность, это было бы слишком просто. Скорее… сбой системы. Он не должен был быть здесь. Не должен был так смотреть на сцену, как будто видит не её мир, а собственный. Не должен был улыбаться так открыто, глупо, по-настоящему, с лёгким блеском в глазах, которого она не видела уже долгие десятилетия. Это выражение не входило в его привычный набор. Она сделала глоток, не отрывая взгляда. Камеры в её ложе мягко ожили, экраны вспыхнули зеленым светом, подсовывая данные: уровень шума, плотность толпы, биометрия ближайших людей, показатели нейросети охраны. Костя высветился почти мгновенно, система знала его так же хорошо, как она. Слишком высокий пульс. Повышенный адреналин. Отключённый глазной имплант, который в обычных условиях выдавал бы её присутствие сразу. Лиза нахмурилась. — Интересно, — тихо сказала она сама себе, голос её почти растворился среди гудящих вентиляторов и голографических вывесок, отражавшихся в блестящей поверхности стакана с виски. Она не любила сюрпризы. Особенно такие, когда контроль, её валюта, вдруг ускользает сквозь пальцы. Внизу Саша снова посмотрел в зал и снова на Костю. Это было особенно. Лиза уловила это мгновенно, как улавливала малейшее изменение интонации на переговорах или колебания мощности в энергетической линии, которую она держала под контролем. Нет. Никакой интимности или близости подобные ей и Косте допускать не должны были. Её пальцы сжали бокал чуть сильнее, чем следовало. Стекло тихо хрустнуло, отдавая звонким отголоском в её ладони. Она улыбнулась. И в этой улыбке не было ничего тёплого, только холодное, рассчитанное любопытство. — Найди мне информацию, — сказала она в воздух, и интерфейс послушно отозвался, пронзая комнату серой сеткой данных. — Про группу. Про гитариста. Всё. Лиза откинулась на спинку кресла, наблюдая, как внизу толпа дышит, орёт, живёт без чьего то разрешения. Как Костя, её Костя, стоит среди этого хаоса, среди неонового дождя, гудящих дронов и мигающих рекламных голограмм, и впервые за долгое время выглядит… не принадлежащим ей полностью. Это было недопустимо. И, возможно, именно поэтому чертовски интересно. Где-то далеко, в другом конце города, золотой глаз Сансетт сверлил темноту, сканируя улицы, крыши и мосты, где свет и тень переплетаются в бесконечном киберпанковом узоре. И Найт-Сити, как всегда, готовился свести тех, кто слишком долго привык считать себя хозяевами ситуации. ••• Костя бежит к сцене. Он отталкивает людей с непонятно откуда взявшейся силой, как будто сам воздух вокруг него стал плотнее, не позволяя толпе задерживать его движение. Люди спотыкаются, кто-то задевает рядом стоящих, кто-то лишь морщится, но не успевает остановиться. В свете мигающих голограмм и лазеров его силуэт почти растворяется, а звуки ударов, шагов и ругательств сливаются в хаотичную какофонию. Костя понятия не имел, сколько времени прошло. Десять минут? Час? Да какая к черту разница! Главным было то, что он понял. Понял, что хуйня это всё. Хуйня эта жизнь, ограниченная двумя комнатами, квартира и работа, как два белых квадрата на серой карте, между которыми он скользит, не замечая, как прожигает себя. Хуйня эта жизнь в вечном подчинении кого-то сильнее, кто командует твоим дыханием и шагами. Вот это жизнь! В музыке, свете и движении. В том, чтобы творить странные, не поддающиеся логическому анализу вещи, которые оставляют в теле дрожь и боль, ощущение живого, острого, настоящего. Чтобы жить так, будто каждый миг последний, и верить, что ты действительно живёшь последний раз. Непонятно, что натолкнуло Костю на эту мысль — песни, вибрации басов, мерцающие огни сцены или обворожительная улыбка исполнителя. Главное, что он пришёл к этому выводу. Уж пусть сейчас его отшвырнут с кулаком по ебалу и он здохнет в шуме, ярком свете и потоке энергии, чем вернётся в свою квартиру, закроется за дверью и обдрочится к хуям Собачьим, пытаясь через экран найти хоть что-то близкое к этой музыке. Парень упорно пробирается к сцене, лавируя среди людей, чей взгляд вглядывается в него сквозь неоновые и лазерные блики, среди дронов, фиксирующих каждый шаг, и проектора, выкидывающих гигантские анимированные логотипы на стены. Он даже умудряется проскочить мимо охранника. Того кто по идее должен был следить за порядком в этом клубе, но, похоже, сегодня не слишком заботился о правилах. К моменту, когда Костя всё-таки добирается до сцены, группа уже начинает уходить. Он отталкивает барабанщицу, девушка вяло отскакивает, глаза её светятся красным, будто встроенные сканеры фиксируют что-то интересное за бухгалтером, стоящим у бара. А Пушкин тем временем добирается до своего друга и хватает его за правую руку. — А?! — Отскакивает от неожиданности Саша. — Костенька, прелесть моя, ты чего так пугаешь? — Я… — Костя запинается. Воспитание не позволяет просто сказать «выеби меня», а опыта для тонкого и уместного намёка не хватает. — Ты… Это было восхитительно! Он говорит сбивчиво, задыхаясь, каждый вдох отдаётся дрожью в груди, сердце глухо стучит, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, ощущая напряжение, которое невозможно отпустить. — Ух ты, рад что понравилось! Честно, думал, что после выступления Сансетт невозможно ничем удивить, — расплывается в самодовольной улыбке Мамалавер. — Чего это ты такой взбудораженный? Нормально всё? — Да, я… — Снова мнётся парень. — Ты можешь меня поцеловать? Саша недолго глядит на него, глаза светятся мягким, почти электрическим блеском, удивления нет, лишь интерес. Он хватает Костю за ворот рубашки и притягивает к себе, но не целует. Вместо этого тихо шепчет, и дыхание его слегка пахнет ментолом и сигаретным дымом: — Идём. Тут сейчас станет шумно. И не в хорошем смысле. — Куда? — автоматически спросил Костя, всё ещё чувствуя напряжение и остатки адреналина, пульс учащён, мышцы дрожат. Саша усмехнулся, глаза игриво сверкают в тусклом свете: — Вон туда. Тебе понравится, обещаю. Они сошли со сцены сбоку, нырнули в узкий коридор, где пыль и запах старого бетона смешались с тонким слоем моторного масла от старых дронов, потом в служебный выход. Дверь захлопнулась за ними, отрезая музыку, свет и толпу, словно ножом, оставляя только приглушённый шум ночного города. Снаружи ночь была другой. Холоднее, чище. Неон здесь не резал глаза, а дотлевал где-то вдали, оставляя лишь мягкий свет, отражённый в лужах, на ржавых крышах и мокром асфальте. Где-то далеко завыли дроны, их огоньки мелькнули над крышей, оставляя ощущение постоянного наблюдения. Костя прислонился к стене, внезапно чувствуя, как усталость накатывает волной, мышцы и сердце требуют отдыха, а разум ещё бурлит от пережитого. Он где то задним счетом отмечает что наконец то может спокойно вдохнуть свежий воздух. Без запахов и дыма. Саша стоял напротив, разглядывая его с тем вниманием, с каким, наверное, выбирал аккорд перед следующим треком, каждая линия лица, каждый взгляд словно замедленный кадр в его голове. Косте тоже хотелось быть его песней, ту самую, в которую можно вложить всю душу, мысли и страхи, чтобы она звучала только для него и только сейчас. — Ты понимаешь, — сказал он, наконец, — что после этого тебе уже будет сложнее вернуться в свою стерильную клетку? Костя подумал о квартире. О работе. О контракте. О Лизе-Варе, которая, вероятно, уже что-то подозревает. Холодные стены, монотонный свет лампочек, гул кондиционеров и тихий скрип пола… Всё это казалось теперь пленом, который сжимал грудь. Потом — о сцене. О звуке. О руках, которые держали его так, будто быть такими близкими, такими… реальными, было естественно. Как будто весь мир вокруг растворился, оставив только эту точку тепла и дрожи. — Я и не хочу, — тихо ответил он, дыхание ещё сбивалось от напряжения, а сердце стучало в груди, будто требуя, чтобы он запомнил этот момент навсегда. Саша улыбнулся. Не лисьей полуухмылкой, не издевательским оскалом, а настоящей человеческой улыбкой, той, которая согревает и одновременно будит, как утренний свет через смотанные шторы старого квартала. — Тогда тебе пиздец, Костечка. Пушкин не испугался и не ущемился. Матерное ругательство звучало не как угроза, а как приглашение, как будто двери в новый мир только что распахнулись. И Костя с радостью принял это приглашение, позволяя всему внутри себя трепетать. Ветер ласкал голую кожу, пробегая по плечам и спине, словно шепча тайные обещания. Найт-Сити ночной город. Он шумный и пульсирующий, сейчас весь купался в красках и свете. Но Костя видел лишь далекие огоньки вдали, рассыпающиеся по горизонту, как крошечные маяки чужих жизней. Если поднять голову, на черном, заслоненном смогом небе, мерцали такие же огоньки, но не цветные и дешёвые, а белые, благородные. Это были не рекламы или вывески, не попытка продать кокс или втюхать завышенную технику, это были целые жизни, возможно, боги, которые умирают за свои вселенные, но не перестают светить, не перестают дарить надежду. В Найт-Сити же всё небо запелено смогом, и свет надежды сквозь него почти не пробивается. Но жители города научились создавать своих богов самостоятельно, в виде холодных, бездушных диодов, ярких, неестественных, но таких родных, что глаз к ним привыкает, и сердце как будто верит в их силу. Лицо Саши в этих искусственных огнях становится мягче. Он перестаёт глядеть на звезды и терпеливо дожидается, когда Костя оторвёт взгляд от ночного города, от линий крыш, от мерцающих луж и дронов, скользящих по темной высоте. — Тут приятнее, не так ли? — произносит с легкой улыбкой рокер. — Лучшее место для первого поцелуя. Костя улыбается, соглашаясь. Он чувствует, как лёгкий холод смешивается с теплом тела Саши, как вибрация музыки, ушедшей за стену клуба, ещё пульсирует где-то в груди. Он даже не замечает темную фигуру поодаль, и тем более не узнает в ней свою невесту. Лиза-Варя внимательно следит за каждым его движением, держа пистолет наготове, сердце её бьётся ровно, с холодным профессиональным ритмом. Пушкин приближается к своему музыканту, неуверенно кладя руки на голый торс. Саша то ли ухмыляется, то ли фыркает, глаза его блестят в неоне, и осторожно ведёт руки Кости по своему телу, словно дирижируя невидимой мелодией. Парень нащупывает татуировки на шее и руке, они выпуклые, с едва заметным пульсом, будто в них заключена энергия города. Он слегка отстраняется, сердце стучит быстрее, дыхание сбивчиво, но сразу же улыбается и сам наклоняется к Саше, позволяя себе раствориться в этом моменте. В этот момент Лиза не выдерживает и нажимает на курок. Пуля вылетает с громким, пронзительным звуком, и сразу за ней, с еле заметной разницей, следует ещё один хлопок. Всё в этом мире замирает: шум ветра, дрожь зданий, гул дронов, даже собственное дыхание — всё как будто замерло. Девушка удивлённо поднимает голову и осматривается, её глаза сужены, дыхание ровное, холодное. Всё вокруг, ночь, ветер, люди, кажется, замерло, ожидая, что произойдет дальше. — Прости, — разносится мягкий, бархатный голос за спиной, обволакивая холодный ночной воздух — Я и так затянула. Должна была успеть до поцелуя. Лиза оборачивается. Сзади стоит Сансетт. На ней надето легкое белое платье, которое почему-то развивается на ветру, хотя абсолютно всё вокруг застыло: дымка ночного тумана висит над крышей, неоновые огни города отражаются в мокром асфальте и ржавых крышах, и даже дроны, патрулирующие небо, зависли на мгновение, словно тоже слушали голос девушки. Золотой глаз Сансетт блестит, отражая городские огни, превращая их в крошечные звезды на её лице. — Надо же, — отстранено произносит Лиза, взгляд холодный, но внутри что-то слегка подрагивает. — Впервые вижу вас одетой. — И как? — С улыбкой спрашивает Сансетт, она выглядит очень органично в уличном дыме и свете, словно сама часть этого города, вечного и холодного. — Не так эффектно. Но всё ещё богоподобно. — Лиза не может скрыть лёгкую нотку восхищения, хотя старается держать лицо невозмутимым. Сансетт тихо хихикает, звук сливается с лёгким свистом ветра между трубами и антенной на крыше. Лиза все так же не ощущает никакого ветра. Танцовщица приближается к девушке, и та ощущает, что пространство вокруг нее совершено иное. Сансетт садится на край крыши, ноги свисают над пустотой, и золотой глаз продолжает отслеживать застывших парней, тянущихся друг к другу, словно сцена замерла в мгновении между реальностью и фантазией. Лиза садится рядом, чувствуя, как холодная бетонная поверхность передаёт ночной холод в спину, а ветер играет с её волосами, заставляя их прилипать к шее и плечам. — Что вы тут делаете? — спрашивает она, не отрывая взгляд от Кости, который всё ещё стоит неподвижно, тело ее напряжено, как струна, готовая сорваться. — Пришла поглядеть на своего самого щедрого зрителя, — отвечает Сансетт, глаза её сверкают, отражая все огни города — Сколько лет я наблюдаю таинственную личность в маске в конце зала, оставляющую самые щедрые чаевые и никогда не прося ничего взамен. Откуда такая щедрость, позвольте спросить. Лиза всё так же не смотрит на девушку рядом, но и на Костю она больше не смотрит, как будто часть её контроля над ситуацией уступила место усталости. Да, весь этот вечер и открытия по большей части были просто утомляющими. — Для меня это не щедрость. Для меня это даже не деньги. — Врет она, а затем чуть теплее добавляет, почти тихо, чтобы фантомный ветер унес слова прочь: — Я Варя. — Я Вера, — с улыбкой отвечает Сансетт. — То, чего так не хватает в Найт-Сити. — девушка едва уловимо наклоняет голову, наблюдая за городом внизу, где огни реклам и диодов рисуют бесконечные узоры на стенах и крышах, но никто здесь не видит настоящего света. — К сожалению, это не та вера, которая нам всем нужна. Это аббревиатура. Варя слегка вскидывает брови, но сильно не удивляется. Такое идеальное существо, словно созданное самой улицей, не могло быть простым смертным. — Вы чей-то проект? — уточняет она. — Всё гораздо проще, — отвечает в.е.р.а., голос её звучит словно холодный шелк, скользящий по ветру — Я искусственный интеллект. Говорила же. Боги, если и существуют, точно не из крови и плоти. — И моя работа, — продолжает Сансетт, золотой глаз сияет в темноте — это следить за теми, кто пытается убить Сашу или Костю. — Костя тебя создал? — хмурится Варя, ледяной ветер играет с её волосами, когда она смотрит на сияющее лицо ИИ. Пушкин баловался нетраннингом и созданием ии. Как он успел создать такое очеловеченное сознание в тайне от неё? — О нет, милая, Костя создал нас всех, — ухмыляется девушка, и её голос звучит одновременно мягко и властно — И даже себя. в.е.р.а. отходит от края крыши, воздух дрожит от еле слышимого гудящего гула, материализует из ниоткуда бутылку пива и бросает её Варе. Та ловит напиток без усилий, кладет рядом с собой, не открывая. Металлическая поверхность бутылки маячит отражениями. — Варя, позволь мне рассказать одну историю. Мою любимую, если честно — продолжает Сансетт, поворачиваясь к собеседнице маской, — когда-то давно существовала пара. Они очень любили друг друга. Один был гениальным нетранером, второй его кулаками. Но нетраннер, как им это свойственно, погиб в очередной потасовке, а его возлюбленный не смог с этим смириться. Он поместил разум умершего нетраннера в его же ИИ-симуляцию и погрузился туда сам. И теперь Саша путешествует от личности к личности, снова и снова влюбляясь в него. Но когда они целуются… всё, пуф! — девушка изображает руками взрыв — исчезает. Основная мысль доходит до девушки сразу. То что все нереально. Никаких особенно сильных эмоций это не вызывает, живя в мире где люди впадают в симуляции внутри симуляций, это не так уж и неожиданно. Но маленький червь начинает шевелится где то ниже грудной клетки. Возможно Варе было не так уж и все равно, как она пыталась себя убедить. — Зачем Костя создал такую симуляцию? — непонимающе спрашивает девушка, ветер цепляет кончики её волос, а холод бетонной крыши пронизывает колени. — А он её не такой создавал, — отвечает в.е.р.а., — не знаю, что он изначально хотел сделать, но явно не это. Это лишь недописанный, извращённый вариант, который создал Саша. Варя долго буравит её взглядом, а потом переносит его на фигуру Кости. Ее Кости. Получается, он никогда не был её, и всегда принадлежал этому парню? С самого начала? Девушка открывает бутылку, слышится лёгкий шип, и делает глоток, холодный пенный напиток обжигает горло, разгоняя кровь и мысли. — А ты? — тихо произносит она, дыхание её смешивается с усталостью. — А я ИИ, созданный для контроля этого процесса, — с улыбкой отвечает программа. — Бездушная машина, именно та, что может наблюдать и контролировать всех, кто вырос в этой симуляции, без привязанности. Варя своим непривыкшем умом распознаёт иронию. Не такая уж и беспристрастная машина, если её что-то сподвигло остановить Лизу именно сейчас. — Почему ты не избавилась от меня раньше, если я представляла угрозу? — спрашивает она, пальцы непроизвольно сжимаются на холодном бетоне, сердце бьется быстрее. — Ну а как бы иначе я всучила тебе это? — ухмыляется Сансетт, и из горла бутылки вдруг расцветает алый цветок. Его лепестки острые, слегка волнистые на концах, а ближе к середине они желтеют, покрываясь розовыми вкраплениями. Варя смотрит на этот цветок и не может оторвать взгляд, кажется, что если прикоснёшься, обожжешься. В памяти всплывает отголосок старой сказки об алом огненном цветке. Пока Лиза где-то на задворках сознания пыталась осознать значение этого символа, Варя просто наслаждается моментом, ощущая как непонятно откуда взявшееся опьянение начинает растекаться по венам. — Не важно, насколько ты бездушная машина, — мягко говорит в.е.р.а. Она стоит прямо напротив Вари, её ноги словно растворяются в воздухе, под ними пустота — прожив столько жизней и увидев столько боли, невозможно не перенять хоть каплю человечности. ИИ наклоняется ближе к лицу девушки. Их губы почти касаются, золотой глаз в.е.р.а. смотрит прямо в голубой глаз девушки. — Перед тем как всё исчезнет, я хочу запомнить твоё лицо, — шепчет Сансетт. И замолкает. Минуты три они стоят так, почти не дыша. Глаз ИИ не двигается, но Варя чувствует, как её сканируют, как будто читают каждую мысль, каждую дрожь тела. Мысль что все нереально вновь бьет в голову Вари, на этот раз по настоящему. Она осознает что все что заставляло ее смеяться или плакать, все что так или иначе было дорого ей, на деле всего лишь декорации для одной конкретной истории. Одной из многих. Что все в этом ебаном городе было фальшиво. Что Лиза всю жизнь играла роль и страдала, пытаясь быть хорошей дочерью, для того что бы просто исчезнуть в один момент. Ее жизнь была фальшивкой, и даже фальшивую жизнь она прожила не так как хотела. Единственным хорошим и настоящим в этой жизни была маленькая золотая фигура в аквариуме, за которой Варя наблюдала каждые выходные. — Ты меня вдохновляла! — Быстро вскрикивает девушка, сильно громче чем хотелось — Каждый раз когда я смотрела на тебя, в тебе было столько свободы и силы! Ты проститутка, но твое тело принадлежало тебе гораздо в большей мере чем мое мне. — Ничто что существует вечность, свободным быть не может — Тихо шепчет в.е.р.а. А затем, без предупреждения, щелчок, и всё возвращается на свои места. Пули нет, в.е.р.а. исчезла. Только две фигуры стоят прямо перед Лизой, тянутся друг к другу, и целуются. Конец. Снова.