Я не успел тебе сказать

Я не успел тебе сказать, насколько тёплым был февраль Февраль в Заполярном дворце Предвестников выдался на удивление мягким. Словно сама Снежная уступила место чему-то… другому. Возможно, это было предвестием перемен, которые вскоре обрушатся на Тейват. А может, всего лишь аномалия. Дотторе не верил в совпадения. Он верил в закономерности, в науку, в возможность управлять реальностью, препарировать её и выстраивать по своему усмотрению. И Панталоне, как никто другой, понимал его. Он уважал стремление Дотторе к знаниям, даже если методы его ужасали. В тот февраль они проводили много времени вместе. Не в лабораториях, пропитанных запахом химикатов и плоти, а в библиотеке Панталоне, среди стеллажей с книгами по экономике, истории и философии. Дотторе читал ему вслух отрывки из древних трактатов, комментируя их с циничной иронией, а Панталоне слушал, задумчиво поглаживая подбородок. «Как же забавно наблюдать за тобой, мой дорогой учёный…» — проносится в голове Панталоне, когда его пальцы случайно задерживаются на запястье Дотторе при передаче очередного фолианта. Кожа под его прикосновением кажется неожиданно тёплой для всегда такого холодного человека. Он чувствует, как подушечки его пальцев улавливают учащённый пульс, бьющийся под тонкой кожей. Интересно, осознаёт ли сам Дотторе эту физиологическую реакцию? — размышляет Панталоне, медленно проводя большим пальцем по внутренней стороне запястья, ощущая каждый миллиметр кожи, покрытой едва заметными светлыми волосками. Дотторе относился к прикосновениям как к ещё одному инструменту изучения реакции тела, не более. Сам он не испытывал потребности в тактильности, считая её проявлением слабости и иррациональности. Его тело – сложный механизм, и прикосновения, по его мнению, могли лишь вносить сбои в работу этой системы. Большинство касаний он игнорировал, словно это были незначительные помехи в сложной системе. Если же прикосновение казалось ему навязчивым или мешало его работе, он реагировал с раздражением, пресекая его резким словом или жестом. Он относился к людям, как к подопытным образцам, не испытывая к ним эмпатии или сочувствия. Однако прикосновения Панталоне… это был совсем другой вопрос. Дотторе был заинтригован реакцией своего тела на эти касания. Он чувствовал что-то… отличное от обычного раздражения или безразличия. Вначале это было просто любопытство учёного, желающего понять природу этой аномалии. Он позволял Панталоне касаться себя, наблюдая за изменениями в своём сердцебиении, дыхании, в электрической активности мозга. Со временем любопытство переросло в нечто большее. Он начал искать эти прикосновения, почти незаметно. Например, он мог непроизвольно наклониться чуть ближе, чтобы Панталоне случайно коснулся его плеча, или задержать свою руку на его, когда тот передавал ему книгу. Эти моменты были мимолетными, почти случайными, но Дотторе знал, что они не случайны. Он исследовал эту новую закономерность в своём теле, и она его захватывала. Иногда он отвечал на объятия Панталоне, легонько приобнимая его в ответ, словно экспериментируя с чем-то хрупким и неизведанным. Он даже мог слегка улыбнуться, приподняв уголки губ, что выдавало его удивление и, возможно, даже некоторую долю удовольствия. Это было больше, чем просто научный интерес. Это было началом чего-то нового, чего-то, что Дотторе ещё не до конца понимал, но что притягивало его всё сильнее. Дотторе не замечал, как Панталоне украдкой наблюдает за ним. Бизнесмен видел, как меняется взгляд учёного, как в нём возникает что-то, похожее на интерес? Любопытство? Панталоне не был уверен, но одно знал точно: Дотторе менялся. И этот процесс захватывал его не меньше, чем самого учёного. Я не успел ещё главу любимой книжки дочитать Февральские вечера в библиотеке стали для них своеобразным ритуалом. Панталоне зажигал камин, и отблески пламени играли на корешках книг, создавая уютную, почти интимную атмосферу. Дотторе читал, его голос, обычно резкий и отстранённый, приобретал мягкие оттенки. Панталоне наблюдал, как свет пляшет на его лице, как тень подчёркивает острые скулы и высокий лоб. После чтения Дотторе обычно замолкал, погружаясь в свои мысли. Тогда Панталоне мягко спрашивал о прочитанном, и учёный, словно выныривая из глубокого сна, отвечал, делясь своими мыслями и интерпретациями. Их беседы затягивались до поздней ночи, переплетаясь с философскими размышлениями, научными теориями и циничными шутками. В эти моменты они были не просто Предвестниками Фатуи, а двумя интеллектуалами, увлечёнными беседой. Также брюнет любил моменты, когда Дотторе снимал свою маску. Это происходило редко, обычно только в библиотеке, когда они оставались наедине. Без маски лицо учёного казалось другим, более живым, хотя выражение его оставалось неизменно сосредоточенным. Панталоне с завороженностью наблюдал за тем, как Дотторе проводил рукой по волосам, как морщился лоб от напряжения мысли. В эти моменты отчуждённость учёного немного отступала, обнажая что-то более человеческое, более уязвимое. Он любил смотреть, как Дотторе читает. Как его глаза бегают по строчкам, жадно впитывая каждое слово. Как его губы шепчут отдельные фразы, словно пробуя их на вкус. Панталоне находил странное очарование в этой сосредоточенности, в этой поглощённости текстом. Ему казалось, что в эти мгновения он видит Дотторе настоящим, без примеси цинизма и научного расчёта. Он любил просто… просто Дотторе. Со всеми его странностями и противоречиями, с его острым умом и холодным сердцем. Он любил его за его непредсказуемость, за его умение удивлять и восхищать. Часто случалось, что ни Дотторе, ни Панталоне не дочитывали книги до конца. У Дотторе причиной тому служила научная неудовлетворённость. Он мог погрузиться в трактат по алхимии, увлечённо перелистывая страницы, пока не сталкивался с теорией, которую считал ошибочной или недоказанной. Тогда книга отправлялась на полку, словно провинившийся подопытный, и Дотторе забывал о ней, переключаясь на новые исследования. Панталоне, напротив, бросал книги из-за практического несоответствия. Он мог начать читать экономический анализ, надеясь найти полезные стратегии для управления финансами Фатуи, но если книга оказывалась слишком теоретической или оторванной от реалий Тейвата, он терял интерес. Для него чтение было инструментом, а не развлечением, и если инструмент не приносил пользы, он откладывал его в сторону. Иногда они не дочитывали книги вместе. Гений мог заснуть, склонив голову на плечо Панталоне, утомлённый сложными формулами и философскими изысканиями. Панталоне, любуясь его безмятежным лицом, бережно закрывал книгу и укрывал учёного пледом, оставляя недочитанную главу на потом. А иногда чтение прерывалось чем-то более важным. Неожиданным визитом Царицы, срочным докладом о ситуации в Ли Юэ, или внезапным научным прозрением Дотторе, требовавшим немедленного воплощения в эксперименте. Книга оставалась раскрытой на столе, напоминая о незавершённой беседе, о моменте близости, который они обязательно хотели бы возобновить. Я не успел вам показать свою коллекцию цветов Панталоне узнал этот цветок сразу. Он сорвал его в саду Заполярного дворца в тот день, когда Дотторе особенно яростно критиковал теорию экономического устройства Сумеру. Цветок был неказистым, с пожухлыми лепестками, но Панталоне преподнёс его Дотторе с самым серьёзным видом, заявив, что этот скромный экземпляр символизирует всю бессмысленность академических споров перед лицом красоты природы. Дотторе тогда лишь фыркнул, но цветок взял. Панталоне и забыл о нём, предполагая, что Дотторе давно его выбросил. Находка заставила Панталоне улыбнуться. Значит, Дотторе сохранил его. Засушенный цветок, зажатый между страницами книги, казался абсурдным, почти комичным. И в то же время… трогательным. Он осторожно вынул цветок из книги, провёл пальцем по хрупким лепесткам. В голове Панталоне возникла шальная мысль – собрать для Дотторе целую коллекцию цветов. Не каких-то экзотических диковин из дальних стран, а самых обыкновенных, тех что росли в саду Предвестников, под сенью вечных снегов. Каждый цветок мог бы стать символом чего-то – мимолетного настроения, обрывка фразы, спора или согласия. Он представил, как Дотторе, обычно равнодушный к подобным проявлениям сентиментальности, будет разглядывать эти засушенные лепестки, пытаясь разгадать смысл, скрытый за каждым экземпляром. Панталоне любил создавать тайные послания, понятные только ему и Дотторе. Ему нравилось играть словами, намёками, недосказанностями. Цветы казались идеальным средством для этой игры. Они были простыми и сложными одновременно, хрупкими и живучими. Как и сам Дотторе. Панталоне вернулся в сад, намереваясь начать свою цветовую коллекцию. Февральское солнце едва пробивалось сквозь облака, но даже его слабое тепло придавало краскам сада особую нежность. Он внимательно осматривал клумбы, выбирая самые неприметные цветы, смотря на их "характер". Он аккуратно срезал несколько цветов, стараясь не повредить их хрупкие стебли. Небрежно собранный букет казался случайным набором сорняков, но для Панталоне каждый цветок имел особое значение. Он бережно завернул цветы в кусок пергамента, найденный в садовой беседке, и направился обратно в Заполярный дворец. Он планировал оставить букет на столе в библиотеке, надеясь, что Дотторе обратит на него внимание. Панталоне предвкушал его реакцию – смесь раздражения и любопытства, которую он так любил наблюдать. Он знал, что Дотторе не признается в том, что ему приятен этот жест, но Панталоне будет знать правду. Панталоне не успел добраться до библиотеки. В коридоре его перехватила посыльная, с бледным лицом протягивая запечатанный сургучом свиток. Экстренное сообщение от Царицы. Панталоне чувствовал, как холодок пробегает по спине. Такие сообщения редко предвещали что-то хорошее. Панталоне замер с букетом в руках, пальцы непроизвольно сжали пергамент, чуть не помяв хрупкие стебли. Посыльная стояла, опустив глаза, её дыхание было учащённым — она явно бежала через весь дворец. Панталоне машинально взял свиток, ощущая, как предчувствие беды свинцом оседает в груди. Он понимал, что сейчас не время для цветочных посланий и тайных игр. Сейчас время для Царицы, для долга, для того, что всегда стояло выше личных привязанностей. Он мысленно извинился перед Дотторе за несостоявшийся подарок и отпустил посыльную, не в силах произнести ни слова. Я не успел к тебе на чай, до встречи, милая, прощай Чайные церемонии в их исполнении были далеки от традиционных ритуалов Фонтейна. Никаких изящных фарфоровых чашек, никакой изысканной обстановки. Чай заваривался в старом, закопчённом чайнике, который Панталоне откопал где-то в подвалах Заполярного дворца. Пили из простых кружек, без блюдец, часто прямо на ходу, между обсуждением очередного безумного изобретения Дотторе или финансового отчёта. Но даже в этой нарочитой небрежности была своя прелесть. Панталоне любил наблюдать, как Дотторе, оторвавшись от своих колб и пробирок, делает глоток чая, слегка прищурившись. В такие моменты его лицо становилось менее напряжённым, а в глазах мелькала едва заметная искра удовлетворения. Он не был гурманом и не разбирался в сортах чая, но сам факт небольшой паузы, отвлечения от научной рутины, оказывал на него благотворное влияние. Часто к чаю подавались простые сладости – печенье, иногда даже шоколад. Дотторе был равнодушен к сладкому, но Панталоне настаивал, утверждая, что глюкоза необходима для работы мозга, особенно такого перегруженного, как у Доктора. Обычно Второй пил чай очень быстро, залпом, словно тушил пожар внутри себя. Делец же предпочитал растягивать удовольствие, смакуя каждый глоток. Он любил смотреть, как пар поднимается над кружкой, чувствовать тепло в ладонях. Чай был для него не просто напитком, а поводом для короткой передышки, для возможности побыть рядом с Дотторе, пусть даже в молчании. Он часто подливал Дотторе еще чаю, улучив момент, когда тот залипал в свои мысли. Панталоне особенно часто прибегал к своей привычке крутить кольца на пальцах именно во время чаепития или размышления. Когда речь становилась серьёзной или он искал нужное слово, его пальцы споро скользили по металлу: кольцо с гравировкой на безымянном, затем другое на среднем, потом снова возвращались к первому. Он ловко перекатывал кольца по пальцам, словно зажимал в движениях мысль, и каждый оборот звучал своим тихим звонком, будто подсказывая мысль, которую словами передать не удаётся. Иногда он терял счёт времени, сосредотачивался на ощущении прохлады металла, а взгляд оставался прикованным к чашке, к свету на стене, к мысли, лежащей где-то рядом. Во время чаепития его привычка стала почти ритмом: он медленно тягал чай, Дотторе — с привычной для него быстротой — делал глоток, а Панталоне продолжал нежно вертеть кольца. Пар поднимался над кружкой, и в эти минуты внимание Дотторе иногда уходило от обсуждаемого проекта навстречу мелкой механике чувств и памяти, скрытой в жестах Панталоне. Дотторе не раздражала эта странная, на первый взгляд детская забава; наоборот, иногда он улыбался лёгкой и почти сомкнутой улыбкой и произносил: «Что на этот раз?» — как будто намеренно поддразнивал, понимая, что за каждым оборотом кольца прячется тревога или размышление. Он не требовал объяснений: достаточно было того, как пальцы найдут нужный оборот, как голова найдёт нужную мысль. Жест уже говорил сам за себя — он тревожится или ищет ответ, и Дотторе, без капли раздражения, считывает это по движению рук и по тону голоса, который иногда становится мягче, чем обычно. – До встречи, милый, прощай, – бросил Панталоне на ходу, стремительно направляясь к своему кабинету. Он чувствовал легкую вину, но неотложные дела требовали немедленного внимания. Дотторе понимающе кивнул, ему ли не знать, как много забот лежит на плечах Дельца. В кабинете царил привычный полумрак. Панталоне не любил яркое освещение, предпочитая приглушенный свет ламп, подчеркивающий строгие линии мебели. Он опустился в кресло, заваленное бумагами и документами. Вздохнул, запуская руки в волосы. Предстояло разобраться с очередным финансовым отчётом, проверить сметы, подписать договоры. Рутина, от которой никуда не деться. В голове Панталоне всплыло лицо Дотторе, слегка рассеянное, с едва заметной улыбкой. Он представил, как тот сейчас, наверняка, снова корпит над какими-нибудь своими безумными чертежами, не замечая ничего вокруг. Ему захотелось сейчас же встать, пойти к нему, заварить свежий чай и просто посидеть рядом, в тишине, наблюдая за его работой. Но долг звал. Он зарылся в бумаги, пытаясь сосредоточиться на цифрах и таблицах. Но мысли то и дело возвращались к утреннему разговору, к цветам, к этим маленьким знакам внимания. Ему вдруг вспомнилось, как однажды Дотторе принес ему странный механизм, собранный из обломков старой игрушки. Ничего особенного, просто набор шестеренок и пружинок, но Дотторе утверждал, что эта штука идеально символизирует их отношения – сложные, запутанные, но работающие как часы. Ближе к концу дня, когда последние отчеты были подписаны и отправлены, Панталоне почувствовал приятную усталость. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. В этот момент дверь тихонько скрипнула, и в кабинете появился Дотторе. – Устал? – тихо спросил Дотторе, присаживаясь на краешек стола. Панталоне открыл глаза и устало улыбнулся. – Ты как всегда вовремя. Они помолчали немного, каждый погруженный в свои мысли, но в то же время ощущая присутствие другого. Лишь тихий звон крутящихся колец на пальцах Панталоне нарушал тишину. – Знаешь, – внезапно сказал Дотторе, – а ведь этот твой ритуал с кольцами… Он успокаивает. Не знаю, почему, но когда ты так делаешь, я чувствую, что все идет как надо. Панталоне усмехнулся. – Значит, моя нервозность тебе на пользу? – Возможно, – Дотторе пожал плечами. – Или, скорее, я просто привык к ней. Как к шуму реактора за стеной. Сначала раздражает, а потом становится фоном. Панталоне кивнул, понимая. Он и сам уже не замечал постоянного кручения колец, это было скорее рефлексом, чем осознанным действием. Но если это каким-то образом успокаивало Дотторе, он готов был крутить их хоть целыми днями. Мы проснулись под утро, в холодной квартире Панталоне скрючился под одеялом, пытаясь согреться. Дотторе сонно промычал что-то невнятное и перевернулся на другой бок, стаскивая с Панталоне остатки одеяла. Панталоне тихо застонал, чувствуя, как по телу пробегают мурашки. Он попытался выдернуть одеяло обратно, но Дотторе, видимо, во сне обладал железной хваткой. "Эх, гений", - проворчал про себя Панталоне, приподнимаясь на локте и оглядывая комнату. Полумрак зимнего утра не скрывал беспорядок, царивший вокруг: разбросанная одежда, смятые простыни, на столе – пустые стаканы и недоеденные фрукты. Вспоминая вчерашнее – вечерние посиделки, разговоры о новых экспериментах, спонтанный поцелуй, переросший в нечто большее – Панталоне невольно улыбнулся. Его размышления прервал сонный голос Дотторе: — Куда собрался? Панталоне обернулся и увидел, как тот, полусонный, смотрит на него из-под одеяла. — Замерз, — коротко ответил он, пытаясь натянуть сползшее одеяло обратно. Дотторе, недолго думая, притянул Панталоне к себе, укрывая остатками тепла. Его руки, хоть и прохладные, ощущались удивительно приятно. Прежде чем Панталоне успел что-либо сказать, лицо его покрылось легкими, сонными поцелуями. Лоб, щеки, подбородок – Дотторе, словно проснувшийся котенок, ласкался к нему, нежно мурлыча что-то неразборчивое. — Ты же знаешь, что мне щекотно! — Панталоне захихикал, когда губы Дотторе скользнули по его чувствительной шее. Он попытался увернуться, но сильные руки учёного крепко удерживали его, не давая вырваться. — М-м? — Дотторе лишь приподнял бровь, явно довольный реакцией. Его пальцы медленно скользят по прохладной коже, ища самые уязвимые места. — А вот здесь? — Он провёл пальцем по рёбрам, заставляя того вздрогнуть и снова рассмеяться. — Пре-прекрати! Дотторе заметил, как Панталоне слегка дрожит, и его выражение лица мгновенно смягчилось. Он притянул его ещё ближе, обвивая своим телом, словно пытаясь передать ему каждую каплю тепла. — Ты всё ещё холодный, — прошептал он, его голос звучал почти обеспокоенно. Его пальцы осторожно провели по рукам Панталоне, ощущая, как кожа под ними покрывается мурашками. — Мне нужно согреть тебя… полностью. Его губы снова нашли шею, но теперь поцелуи стали медленными, горячими, словно он хотел растопить лёгкий мороз, окутавший тело любимого. Дотторе не спеша, с наслаждением исследовал каждый сантиметр кожи Панталоне, оставляя после себя горячие следы поцелуев. Его ладони скользили по бокам, чувствуя, как под пальцами пробегает дрожь - то ли от холода, то ли от его прикосновений. Он прижался грудью к спине Панталоне, ощущая, как его собственное тепло постепенно передается дрожащему телу. – Ты весь ледяной… – пробормотал Дотторе, констатируя факт, который его совершенно не устраивал. Он отстранился, глядя на Панталоне с задумчивым выражением. В глазах промелькнула искра… нет, скорее, вспышка гениальной, но наверняка безумной идеи. – Оставайся здесь, – коротко приказал он и рывком поднялся с постели. Холодный воздух обжег кожу, но Дотторе, казалось, не заметил. Он быстро накинул на себя халат и направился к выходу из комнаты. Панталоне проводил его взглядом, слегка удивленный такой резкостью. "И что он задумал на этот раз?", – промелькнуло у него в голове, но вслух он ничего не сказал. Обычно, когда Дотторе что-то "задумывал", проще было подождать и посмотреть, чем пытаться это предотвратить. И отопления не было, я налил тебе пиво На кухне царил привычный хаос. Дотторе проигнорировал разбросанные вещи и направился прямиком к верхнему ящику. Открыв его, он начал лихорадочно рыться, отбрасывая в сторону тряпки, половники и прочую утварь. – Где же оно… Вот! – с удовлетворением воскликнул он, выудив оттуда… банку пива. Он вернулся в комнату с банкой в руках, на ходу отщелкивая крышку. Панталоне удивленно приподнял бровь. – Это что? – спросил он, глядя на банку с нескрываемым недоумением. – Сейчас согреешься, – многозначительно ответил Дотторе, подходя к кровати. – Только не удивляйся. Панталоне недоверчиво покосился на банку. Пиво? В качестве согревающего средства? Это было в духе Дотторе – нелогично, абсурдно и, вероятно, с каким-то скрытым подтекстом. Но спорить не хотелось, да и любопытство пересилило. Он взял протянутую банку и сделал небольшой глоток. Жидкость оказалась неожиданно теплой. Впрочем, холодильника в их комнате давно не было, так что неудивительно. – Эм… спасибо? – протянул он, чувствуя, как тепло растекается по телу, хотя вкус пива оставлял желать лучшего. Краем глаза он заметил движение. Дотторе, с каким-то маниакальным блеском в глазах, направился к радиатору отопления. – Ты же знаешь, что отопления у нас нет, да и вряд ли появится, – обреченно вздохнул Панталоне, наблюдая за действиями Дотторе. Дотторе, услышав эти слова, развернулся и подошёл к кровати, опустился на колени перед Панталоне и, не говоря ни слова, положил голову ему на колени, обнимая за талию. Панталоне, слегка опешивший от такого внезапного проявления нежности, погладил его по волосам. "Что у него в голове творится?" — пронеслось в голове банкира, но он лишь вздохнул и продолжил медленно потягивать теплое… слишком теплое пиво. Когда банка опустела, Дотторе поднял голову и посмотрел на Панталоне своими безумными, но любящими глазами. – Стало теплее? – тихо спросил он. Панталоне кивнул, чувствуя, как щеки слегка розовеют. Тепло действительно разливалось по телу, но дело было не только в пиве. Дотторе довольно улыбнулся, увидев румянец на щеках Панталоне. Он аккуратно забрал пустую банку и отбросил ее в сторону, даже не заботясь о том, куда она упадет. Сейчас его волновало только одно – Панталоне. Дотторе покачивал бедрами, словно довольный кот вилял хвостом, и, поднявшись на колени, обнял Панталоне, заставляя того привстать. – Я вообще-то голый, – пробормотал Панталоне, чувствуя легкое смущение, несмотря на всю абсурдность ситуации. Дотторе лишь усмехнулся, подхватил валявшееся на кровати одеяло и заботливо обернул им своего возлюбленного. – Теперь нет, – просто констатировал он и, крепко обнимая Панталоне, понес его на руках в ванную комнату. В ванной комнате было еще холоднее, чем в спальне. Дотторе, не обращая внимания на прохладный кафель под ногами, бережно опустил Панталоне на край ванной. Не отрывая взгляда от Панталоне, Дотторе принялся колдовать над кранами, сперва пуская холодную воду, затем добавляя горячую, пока температура не достигла идеальной. Он тщательно проверил воду рукой, прежде чем кивнуть, разрешая Панталоне окунуться в пенную негу. – Слушай, а ты сам-то полезешь? – Панталоне опустился в теплую воду, блаженно прикрыв глаза. Вода приятно согревала озябшее тело, и он почувствовал, как напряжение постепенно покидает его. Дотторе, словно очнувшись, вздрогнул и посмотрел на него с какой-то болезненной решимостью. – Конечно, да! – выпалил он, и в его голосе прозвучала такая неприкрытая искренность, что Панталоне невольно улыбнулся. Дотторе резко дернул пояс халата, и ткань соскользнула с его плеч, обнажая бледное, исчерченное шрамами тело. Халат с глухим шлепком упал на кафель, оставив его стоять перед Панталоне во всей своей "научной красе". — Вот и я, — пробормотал он, и в его голосе прозвучала та самая смесь гордости и неловкости, которая бывает у человека, демонстрирующего свои шрамы. Панталоне невольно задержал взгляд на фигуре Дотторе, пропуская через себя контраст их тел. Учёный был весь в шрамах — тонких, белесых, будто кто-то разрисовал его кожу паутиной неудачных экспериментов. На рёбрах, на животе, даже на внутренней стороне бёдер — следы ожогов, царапин от чего-то острого и, вероятно, очень опасного. Один особенно длинный шрам тянулся от ключицы до самого низа живота, будто кто-то пытался его распороть… и почти преуспел. Сам же Панталоне, напротив, был куда менее "разукрашен". Панталоне скользнул взглядом по собственным рукам — бледным, почти прозрачным в утреннем свете. Вены просвечивали слабее, чем у Дотторе, но всё же заметно: голубоватые реки под тонкой кожей. Никаких шрамов, только пара синяков — один на бедре из-за того самого злополучного угла стола, другой на локте, когда случайно зацепил дверцу шкафа. Панталоне провёл пальцами по собственному запястью, ощущая гладкость кожи в сравнении с изборождённым шрамами телом Дотторе. Его ладони были мягче, без грубых мозолей от хирургических инструментов, но на костяшках правой руки красовался свежий синяк — вчерашнее столкновение с краем лабораторного стола. Дотторе, не дожидаясь приглашения, шагнул в воду. Теплая пена тут же обволокла его тело, скрывая часть шрамов, но не способная скрыть их общее количество. Он притянулся к Панталоне, прижимаясь всем телом. Он крепко обнял банкира, зарываясь лицом в его плечо. Панталоне мягко погладил еретика по спине, чувствуя под пальцами неровную поверхность шрамов. Он запустил пальцы в его волосы, ощущая их приятную, хоть и не идеальную мягкость. В голове промелькнула мысль, что нужно будет купить ему хороший шампунь, но озвучивать ее вслух он не стал. Дотторе медленно приблизил свое лицо к лицу Панталоне. Его дыхание, пахнущее мятой ополаскивателя и чем-то металлически-электрическим, коснулось губ банкира. Поцелуй начался как эксперимент — сухое, оценивающее прикосновение. Но затем Дотторе дрогнул, его пальцы впились в плечи Панталоне, а губы стали мягче, настойчивее, требуя ответа. Панталоне, опьяненный теплом и пивом, ответил взаимностью, позволяя ученому исследовать вкус своего рта с кропотливостью алхимика. Они разомкнулись. Лоб прижался ко лбу. – Наблюдение №1. Поцелуй вызывает улучшение настроения субъекта номер два на 83 процента, по моим ощущениям. Панталоне не успел возразить на статистику, как Дотторе резко нырнул, потянув за собой воду волной, словно подводная лодка. Через две секунды учёный вынырнул — с фонтаном воды, хохотом и диким блеском глаз. Вода хлестнула в лицо Панталоне, который ахнул и отшатнулся, плеснула на кафель и залила пол. Когда водопад стих, Панталоне, моргая, увидел Дотторе — мокрого, с волосами, прилипшими к скулам, с каплями, которые повисли на ресницах и стекали по шее. Он фыркнул, потом рассмеялся, смех сорвался с губ раскатисто и неожиданно. — Ты в последнее время частенько кусаешь губы, — заметил Панталоне, водя пальцем по влажной щеке к уголку рта. — Беспокоишься? Ответом был новый поцелуй — не исследовательский, а жадный и нервный. Дотторе впился в его губы, как будто хотел через них вдохнуть воздух. Его руки скользнули по мокрым плечам Панталоне вниз, ладони прижались к его рёбрам, пальцы впились в кожу так, что должно было остаться десять бледных отметин. Панталоне ответил на поцелуй, чувствуя, как под напором Дотторе смутное беспокойство медленно отступает. Его пальцы переплелись с мокрыми прядями его волос, удерживая его ближе, глубже в этом странном, бурном потоке страсти. Вкус воды, пены и чего-то отчаянно-искреннего смешался в один неповторимый букет. Поцелуй оборвался так же внезапно, как и начался. Дотторе отстранился, тяжело дыша и глядя на Панталоне. Панталоне притянул его обратно, утыкаясь носом в его мокрую шею. "Глупый, глупый учёный", - подумал он, но вместо слов выдохнул лишь тихое "Тсс". Они долго сидели в ванне, переплетясь руками и ногами, словно два ребенка, укрывшихся от бури. Вода постепенно остывала, но им было все равно. Мир за пределами ванной комнаты перестал существовать. Были только они – два идиота, нашедшие друг друга среди хаоса и неопределенности. Так давно не покупал себе новых вещей Забота Дотторе была своеобразной, иногда даже пугающей. Подогретое пиво, неожиданные объятия, резкие поцелуи – за всем этим скрывалось искреннее желание сделать Панталоне лучше, согреть его, защитить от невзгод. Нужно было просто научиться расшифровывать его странный язык любви. Любовь Дотторе, как и его научные изыскания, была полна экспериментов и новаторских подходов. Он не признавал привычных шаблонов романтики, заменяя их собственными, зачастую странными и непредсказуемыми проявлениями. Его язык любви был смесью заботы, выраженной в необычных способах, физического контакта, иногда грубого, но всегда искреннего, и слов, за которыми скрывалась глубокая привязанность, завуалированная под научные термины и наблюдения. Панталоне, привыкший к более традиционным знакам внимания, поначалу терялся в лабиринте чудачеств Дотторе. Ему требовалось время, чтобы понять, что за подогретым пивом скрывается забота о его здоровье, за внезапными объятиями – потребность в близости, а за резкими поцелуями – отчаянное желание быть принятым и любимым. Он учился распознавать оттенки в его голосе, замечать едва уловимые изменения в выражении лица, чтобы понять, что на самом деле стоит за его словами и действиями. Панталоне принимал язык любви Дотторе с терпением и пониманием, постепенно осознавая, что за внешней эксцентричностью скрывается ранимая и нуждающаяся в любви душа. Он отвечал на его заботу своей собственной – покупал ему новые инструменты для его экспериментов, терпеливо выслушивал его научные рассуждения, даже когда ничего не понимал, и всегда находил время для объятий и поцелуев, чтобы напомнить ему о своей любви. Но, как и в любом сложном эксперименте, в отношениях Панталоне и Дотторе наступил период охлаждения. Постепенно, почти незаметно, Дотторе начал отдаляться. Дни сменялись днями, месяцы – месяцами. Объятия стали реже, поцелуи – мимолетными, а в глазах, обычно сверкавших от научных идей, поселилась ледяная отстраненность. Он все больше времени проводил в лаборатории, погружаясь в свои исследования, и все меньше – рядом с Панталоне. Забота, хоть и необычная, почти исчезла, уступив место холодному профессионализму. Брюнет ощущал этот холод, как пронизывающий ветер в зимнюю ночь. Он не понимал, что происходит. Неужели он сделал что-то не так? Может быть, его попытки понять Дотторе были недостаточными? Он стал хуже спать, терял аппетит, и даже его безупречный костюм перестал сидеть так идеально, как прежде. Незаметно для себя самого он начал запускать себя, словно отражая в своей внешности внутреннюю опустошенность. Панталоне пытался поговорить с Дотторе, но все его попытки натыкались на стену из уклончивых ответов и нежелания обсуждать происходящее. Ученый, словно улитка, укрылся в своем научном мирке, отгородившись от всего остального и особенно – от Панталоне. Он перепробовал всё: задавал прямые вопросы, намекал, пытался шутить, напоминал о совместных моментах. Все впустую. Дотторе стал недосягаем. В конце концов, банкир сдался, понимая, что дальнейшие попытки лишь усугубят ситуацию. Он просто перестал ждать. На фоне этого отчуждения, одним из самых болезненных изменений стало то, что Дотторе перестал появляться лично. Вместо него Панталоне все чаще встречали его Сегменты – клоны ученого, каждый из которых обладал частью его личности и воспоминаний. Они приходили с поручениями, забирали результаты исследований, передавали короткие сообщения, но никто из них не мог заменить настоящего Дотторе. Встречи с Сегментами стали для Панталоне мучительным напоминанием о том, что он теряет. И если сердце разобьётся я залью в него клей Панталоне ненавидел Сегменты, ненавидел их механические движения, их безличные голоса, их точное соответствие оригиналу, которое лишь подчёркивало зияющую пустоту. Он старался избегать их, запирался в кабинете, притворялся спящим, лишь бы не видеть их безучастные лица. Но они приходили снова и снова, напоминая о том, что Дотторе, каким он его знал, больше нет. Раньше Панталоне относился к Сегментам нейтрально, даже мило. Маленькие срезы вызывали в нем умиление, что-то вроде отцовского тепла, и он часто подшучивал над их неуклюжестью и детской непосредственностью. Порой даже баловал их сладостями. Панталоне почти чувствовал себя виноватым за то, что испытывал к ним такую неприязнь. Ведь Сегменты не выбирали свою судьбу, они были лишь инструментами в руках своего создателя. Но в их присутствии он ощущал себя преданным дважды: сначала Дотторе, а потом и ими – его безмолвными, точными копиями. Маленьких Сегментов было немного. Дотторе перестал создавать их уже давно, предпочитая более зрелые версии. Эти крохи, будто осколки юношеского энтузиазма, напоминали о временах, когда ученый еще верил в чудо и экспериментировал без оглядки на последствия. Панталоне помнил одного такого малыша. Он пытался повторить сложные опыты Дотторе, путал пробирки и взрывал колбы, но в его глазах горел такой неподдельный интерес, что Панталоне не мог на него сердиться. Он даже пару раз помог ему разобраться в сложных расчетах, чем вызвал восторг и бурную благодарность. Интересно, куда он подевался? Гораздо чаще встречались Сегменты среднего возраста – ровесники Дотторе времен учебы в Академии. Эти были более сдержанными и компетентными, но в их движениях еще сквозила юношеская угловатость. Они были любопытны, дотошны и невероятно преданы своему прототипу. Панталоне помнил, как один из них до хрипоты спорил с ним о преимуществах новой теории, отстаивая точку зрения Дотторе с таким жаром, будто это была его собственная. Тогда Панталоне подумал, что именно в этих Сегментах особенно ярко проявляется научный гений Дотторе, его неутолимая жажда знаний. Они были живым воплощением его пытливого ума. Взрослые же Сегменты – это были уже машины, идеально выполняющие свою работу. В их глазах не было ни искры любопытства, ни тени сомнения. Они были безжалостно эффективны, лишены каких-либо эмоций и полностью сосредоточены на выполнении поставленной задачи. Именно они больше всего раздражали Панталоне. В них он видел отражение того, во что превратился сам Дотторе – в бездушного, отстраненного ученого, увлеченного лишь своими исследованиями. В очередной раз, запершись в своем кабинете, Панталоне заметил знакомую фигуру. Высокий, подтянутый, с резкими движениями, будто каждое его действие — это удар ножом. Маска скрывает половину лица, но не может скрыть холодную, хищную ухмылку, которая появляется на его губах, когда он наблюдает за чьей-то болью. Этот Сегмент был другим. Как его там… Вебтторе? Не как те маленькие, неуклюжие копии, которые путали формулы и разбивали колбы, вызывая у Панталоне что-то вроде снисходительной нежности. Не как средневозрастные, увлеченные наукой, но все еще сохранявшие в себе что-то человеческое — спорщики, мечтатели, фанатики знаний. Панталоне медленно проводит взглядом по фигуре молодого Сегмента, отмечая каждую деталь — резкий изгиб губ, напряженные мышцы предплечий, сжатые в кулаки, холодный блеск глаз, будто выточенных изо льда. Этот Сегмент был живой бритвой, заточенной до блеска, готовой в любой момент рассечь плоть. В отличие от других, он не просто копировал Дотторе — он упрощал его, вырезая всё лишнее, оставляя только ядро: холодный расчет, жестокость, наслаждение от чужой агонии. – Ты выглядишь дерьмово, Панталоне, – произнес голубоволосый, нарушая тишину кабинета. Голос его был ровным, без намека на сочувствие или уважение. Скорее, в нем звучало некое научное любопытство, как будто Панталоне был подопытным экземпляром, чье состояние требовало изучения. Панталоне скривился. Вот уж чего он не ожидал, так это нравоучений от куска железа. А ведь прав, сукин сын. – Благодарю за заботу, – с сарказмом ответил Панталоне. – Заботы здесь нет и быть не может, – отрезал Сегмент, приближаясь к столу Панталоне. Он остановился, опершись на столешницу руками, и наклонился вперед, нависая над банкиром. – Просто констатация факта. Ты в плохой форме, а это сказывается на твоей работе. Панталоне раздраженно вздохнул, скрестив руки на груди. "Прекрасно, теперь меня еще и отчитывать будут. Когда это клоны научились давать советы?" подумал он про себя. Вслух же произнес: – Моя работа – это мое дело. Разберусь сам. Срез выпрямился, но от стола не отошел. Он окинул взглядом кабинет Панталоне – заваленный бумагами, с полумраком, сквозь который едва пробивался свет настольной лампы. Видно, что давно тут не убирались. Сам Панталоне выглядел так, будто не спал несколько дней. Мешки под глазами, смятый ворот рубашки… жалкое зрелище. – Ты всегда был педантичным. Твой кабинет сиял чистотой, костюмы идеально подобраны. Что случилось? – Ему правда было любопытно. Механизм, который всегда работал безупречно, дал сбой. И что же послужило причиной? – Допустим, у меня временные трудности. – огрызнулся Панталоне, отворачиваясь к окну. Ему не хотелось делиться с куском плоти и металла тем, что грызло его изнутри. – Трудности – это когда акции падают. – Вот именно, – Панталоне кивнул в сторону окна. – А когда акции падают, разве это не сказывается на моей форме? Клон хмыкнул, но спорить не стал. Он понимал, что Панталоне намеренно уходит от темы. Ладно, не хочет делиться – заставим. – Акции падают и поднимаются. Это циклично, как смена времен года. А вот твое состояние… оно скорее похоже на затяжную болезнь. – Ты не врач, – процедил Панталоне сквозь зубы, резко обернувшись обратно. – Занимайся своими обязанностями и не лезь не в свое дело. – Это объективная оценка ситуации. Тебе требуется отдых и восстановление. Девятый Предвестник должен быть в форме, он не может позволить себе раскисать. Клон сделал короткую паузу, а затем добавил, сжимая кулаки: – Тебе лучше поправиться. Иначе… я сам займусь тобой. – Я понял тебя, – буркнул Панталоне, отворачиваясь. – Теперь иди. Сегмент молча развернулся и направился к двери. Уже в дверях он обернулся, бросив на Панталоне презрительный взгляд. – Зайду через пару дней. Проверю, как успехи. И постарайся не разочаровать меня. С этими словами Сегмент вышел, оставив Панталоне в одиночестве, наедине со своими мыслями и чувством глубокой, всепоглощающей усталости. Хватит носить со мной картинку не вернусь и не жди Панталоне знал, что Сегмент прав. Он действительно запустил себя. Но как привести себя в форму? Он решил начать с малого. Первым делом – привести в порядок кабинет. Вызвал прислугу, распорядился выкинуть все старые бумаги, протереть пыль, проветрить помещение. Яркий солнечный свет, ворвавшийся в комнату, неприятно резанул глаза. Пришлось задернуть шторы. Затем Панталоне заставил себя принять душ и побриться. Надел свежий костюм, тщательно выглаженный и идеально сидящий по фигуре. Посмотрел на себя в зеркало. Да, стало немного лучше. Но в глазах все еще плескалась тоска. Он попробовал вернуться к работе. Открыл отчеты, начал читать, но буквы расплывались перед глазами. Мысли постоянно возвращались к Дотторе, к их прошлому, к тому, что он потерял. Панталоне отложил бумаги. Не сейчас. Нужно что-то другое, что могло бы отвлечь его от мрачных мыслей. Панталоне окинул взглядом кабинет, словно ища в нем подсказку. Книги? Он давно не читал ничего, кроме финансовых отчетов. Вино? Нет, сейчас это было бы лишь усугублением ситуации. Может быть, физическая активность? О, Архонты… Панталоне снова расхаживал по кабинету, нервно переставляя шаги. Он делал это почти беззвучно, чтобы не тревожить привычный рой мыслей, что давно занял здесь место. Руководители и бумаги остались на своих местах, но он ощущал, как каждый мазок движения тянет за собой тяжесть усталости, пробужденной за долгие ночи и сомнений. Он поправлял уголок на одном из столов, выравнивал край бумаги, чтобы та снова лежала безупречно — будто порядок был его единственным оружием против распада. На ходу он снова сделал несколько резких движений, чтобы разомкнуть затёкшие мышцы: поворот шеи, короткий рывок плеча, выпрямление спины, затем легкий наклон вперед и обратно. Но всё это ощущалось как чужое тело: раньше он мог так же быстро «раскрутить» работу и себя одновременно, а теперь — слабость отзывалась в костях, словно тело напоминало ему, кто здесь настоящий хозяин. Панталоне попробовал вернуть себе нормальный режим питания, но усталость держала крепче любого меню. Он сел на угол стола, позволил себе поесть ради привычки, не ради аппетита. Прислуга принесла обед: бокал воды, тарелку с чем-то вроде ветчины, овощей и скудной порции углеводов. Но он лишь взглянул на тарелку и отодвинул её почти жестом, который означал: не хочу. Раньше он был несгибаем в режиме питания — завтракал по часам, не позволял слабостям нарушать график. Сейчас же каждый укус казался борьбой: зубы не желали крошить, желудок отказывался «работать» как ранее, мысли срывами расползались по голове. Прислуга не стала настойчивой. Она знала, что здесь лучше оставить поле пустым. Но сам факт невозможности проглотить даже часть пищи заставил Панталоне еще глубже зарыться в кресле, будто еда была не едой, а напоминанием о прошлом долге к дисциплине. Попытка питания завершилась почти аннулированием самого смысла трапезы: тарелку он сдвинул в сторону, недовольно фыркнув. Он попытался вернуться к сну и режиму сна. Лег в постель, выключил свет и закрыл глаза, но сон никак не хотел приходить спокойно. Глаза предательски оставались открытыми, а терпко-стальной запах ночной пыли давил на нос. Целый мир в комнате неожиданно сузился: потолок стал слишком близким, а воздух — спертым, безжизненным. Полузабытое, полудушевное состояние тянуло время. Время вязло в воздухе, и цифры начали шептаться в голове, как живые существа: один за другим — счет, баланс, активы, долги. Потом цифры превратились в нечто иное: в силуэт. Силуэт — похожий на Дотторе. Неясный, но узнаваемый. Длинная тень, расплывающийся контур, маска уверенности и логики. Он видел, как цифры превращаются в эти образы, как они складываются в одну фигуру и приближаются. Дотторе становился здесь не образом памяти, а призраком контроля — того самого контроля, который он пытался вернуть. Силуэт не говорил, но слов было достаточно. И всё же ночь не поддавалась. Глаза продолжали блуждать по комнате, а воздух становился ещё тяжелее, ещё более подавляющим. Вокруг кружилась мысль: сколько ещё нужно времени, чтобы вернуть стойкость, чтобы снова почувствовать себя человеком, которому можно было смотреть в глаза и не видеть в нём только усталость? Панталоне проснулся от собственного стона, словно крик вырвался из самой глубины души. Не глядя, натянул на себя одежду, привычным движением застегнул пуговицы. Лицо в зеркале было серым и осунувшимся, с глубокими тенями под глазами. Он отвернулся, не в силах выносить собственное отражение. На работе его ждал привычный хаос бумаг и отчетов. Панталоне машинально прошел в свой кабинет, сел за стол и машинально открыл одну из книг, лежащих на столе. Внезапно из нее выпала маленькая фотография. Дотторе. Молодой, смеющийся, с лукавым блеском в глазах. Панталоне замер. В памяти всплыл тот день, то самое чаепитие. Дотторе, заметив маленького Сегмента с камерой, заразительно рассмеялся вместе с Панталоне. И этот миг был запечатлен. Момент искренней радости, беззаботности. Фотография… Как давно это было… Панталоне медленно поднял с пола выпавший снимок, пальцы слегка дрожали, когда он разглядывал запечатленный момент. Дотторе — живой, настоящий, с той самой ухмылкой, которая заставляла его сердце биться чаще даже тогда, когда он не хотел в этом признаваться. Он не смог заставить себя положить фото обратно в книгу. Вместо этого аккуратно, почти бережно, вложил его во внутренний карман своего жилета, прямо у сердца. Так… безопаснее. С тех пор он стал носить его с собой всегда. Хватит трепать мою одежду в ней исчезли духи Панталоне знал, что это глупо. Носить с собой это проклятое фото. Это как носить осколок разбитого зеркала, постоянно напоминая себе о том, что когда-то было целым. Работа не клеилась, аппетит не возвращался, сон бежал прочь. Осколки зеркала ведь способны ранить, верно же? Так почему Панталоне тогда положил этот "осколок" около своего сердца? Возможно, именно в этой боли он и искал какое-то извращенное утешение. Боль, как ни странно, иногда служит доказательством того, что ты еще жив, что чувства не умерли окончательно. Боль – это осязаемое, реальное напоминание о том, что утрата значила. И Панталоне, казалось, цеплялся за эту боль, как утопающий за соломинку. Панталоне доставал фотографию каждый день, по нескольку раз на дню. В кабинете, в коридоре, даже на совещаниях, когда никто не видел. Разглядывал детали – ухмылку Дотторе, складки у его глаз, идеально выглаженный воротник рубашки, от которого всегда исходил тонкий аромат сандала и бергамота. Он помнил эти духи. Они были созданы на заказ, специально для Дотторе, и Панталоне всегда находил их запах невероятно притягательным. Духи, созданные на заказ для Дотторе, раскрываются словно три слоя времени, каждый из которых держит внутри себя целую вселенную ощущений. Верхняя нота — яркая, стремительная цитрусовая искра: бергамот с его свежей зеленью и лёгкой горчинкой, лимон с освежающей кислинкой и сладость мандарина, которая словно садится на кожу и не спешит уходить. Когда этот всплеск исчезает, на поверхности появляется вторая струя — чистая, солнечная легкость, напоминающая утренний воздух над морем, когда еще не успел подняться жар. Сердце аромата — нероли и жасмин. Нероли приносит тёплую, почти медовую сладость с нежной кислинкой, как цветочная пыльца, застывшая в утреннем свете. Жасмин добавляет бархатистую мягкость и лёгкую таинственность, будто шелковистый шарф, который нежно касается кожи. Эти ноты смягчают цитрусовую яркость, превращая запах в тёплую, близкую к коже ауру, которая обнимает и не отпускает. База — древесная и тёплая: сандал, кедр, амбра и мускус. Сандал — бархатистый и слегка влажный; кедр приносит сухую резкость древесной коры; амбра добавляет густоту и сладость ночи, удерживая аромат рядом с кожей; мускус закрепляет его близко к телу, даруя ощущение интимности и стойкости. В сумме база создаёт ощущение глубины. Когда Панталоне приближался к шее Доктора, верхние ноты мгновенно вступали в игру, как вспышка, а сердце аромата расплывалось тёплым облаком вокруг дыхания. Он вдыхал глубже, медленно, чтобы уловить все нюансы: цитрус — яркий и резкий на мгновение, затем растворяющийся в мягкой теплоте нероли и жасмина, которые, в свою очередь, соединялись с древесной тяжестью базы. Этот переход был как возвращение к телу: холодная ясность сменялась комфортом, уверенность подчеркивала каждое движение. Панталоне медленно проводил пальцами по краю фотографии, ощущая шероховатость бумажной поверхности, его пальцы слегка дрожали, а в горле стоял ком, который он никак не мог проглотить. Глаза, обычно столь холодные и расчётливые, теперь были наполнены мучительной тоской. Панталоне сжал фотографию так сильно, что бумага смялась в его ладони, оставляя на коже следы отпечатков. Он зажмурился, пытаясь удержать в памяти каждый нюанс этого аромата, но с каждым днем воспоминания становились все более размытыми, как выцветшие чернила. — Чёрт… Чёрт! — его голос сорвался в хриплый шёпот, когда он ударил кулаком по столу, заставив дрожать стакан с виски. Он знал, что это безумие — пытаться удержать то, что уже ушло. Но разве не безумием было всё, что связывало его с Дотторе? Панталоне резко встал, откинув стул с таким грохотом, что эхо разнеслось по пустому кабинету. Он шагнул к шкафу, распахнув его с такой силой, что дверцы заскрипели на петлях. Его пальцы лихорадочно перебирали дорогие костюмы, выискивая тот самый — тот, что когда-то пленил его обоняние. Наконец он нашёл его: темно-синий пиджак с едва заметным блеском шёлка на лацканах. Дотторе забыл его здесь в тот вечер… Он прижал ткань к лицу, вдыхая глубоко, отчаянно. Сандал. Бергамот. Тончайшие нотки мускуса. Аромат был едва уловим, почти призрачный, но он был. Панталоне медленно сполз по стенке шкафа на пол, не выпуская пиджак из рук. Его пальцы впились в ткань, будто пытаясь впитать последние молекулы того, что осталось от Дотторе. Губы сами собой прижались к воротнику, где когда-то была шея Доктора, оставляя на ткани едва заметный след. — Ты… проклятый… — прошептал он, голос срываясь на хрип. — Даже уйдя, ты продолжаешь меня отравлять. Его язык неожиданно скользнул по ткани, пытаясь уловить малейший привкус соли кожи, но во рту осталась лишь горечь шерсти и пыли. Где-то в глубине сознания он понимал, насколько это жалко — сидеть на полу в тёмном кабинете, лихорадочно обнюхивая чужую одежду, словно собака, потерявшая хозяина. Но разум уже давно перестал быть его союзником. — Нет… — хрипло вырвалось у него, когда он внезапно ощутил жар внизу живота. Боже мой… Горячая волна стыда и возбуждения захлестнула его, когда он почувствовал, как член напрягся, упруго прижимаясь к внутренней стороне брюк. Панталоне сжал зубы, чувствуя, как пульсация в паху становится всё более навязчивой. Его пальцы дрожали, когда они медленно скользнули вниз, к ширинке. — Дотторе… — он выдохнул сквозь стиснутые зубы, расстёгивая брюки одной рукой, в то время как другая всё ещё сжимала пиджак. Панталоне прикрыл глаза, втягивая воздух сквозь нос. Запах духов, хоть и едва ощутимый, заполнил лёгкие. В голове всплывали обрывки воспоминаний: колкие фразы Дотторе, его надменный взгляд, тонкая усмешка, играющая на губах. И этот запах… запах, который преследовал его повсюду, даже в самые отдалённые уголки подсознания. Рука, освободившая член, задрожала ещё сильнее. Панталоне медленно провёл пальцами по головке, чувствуя, как тело вздрагивает в ответ. Стыд смешивался с неудержимым желанием, разрывая его изнутри. Он знал, что это мерзко, отвратительно, но не мог остановиться. Образ Дотторе вставал перед глазами: его надменно вздернутый подбородок, хищный блеск в глазах, запах сандала и бергамота, исходящий от его кожи. Он представил, как Дотторе стоит перед ним, насмешливо наблюдая за этой жалкой картиной. Как уголки его губ презрительно изгибаются, а в глазах плещется злорадство. «Смотри, Панталоне, до чего ты опустился…» Эта мысль должна была отрезвить, заставить остановиться, но вместо этого лишь подстегнула возбуждение. Пальцы двигались быстрее, увереннее. В голове навязчиво звучал голос Дотторе, шепчущий что-то оскорбительное, но одновременно волнующее. Панталоне закрыл глаза, представляя, как ощущает на своей коже прикосновение его холодных, расчётливых пальцев. Он вспоминал каждый раз, когда Дотторе касался его, как его взгляд прожигал насквозь, заставляя чувствовать себя одновременно ничтожным и желанным. Каждое движение, каждый вздох был пропитан болью и отчаянием. Он ненавидел себя за то, что так сильно нуждался в нём, за то, что даже после его ухода он продолжал контролировать каждое его действие, каждую мысль. Но в то же время он не мог отпустить его, не мог избавиться от этой порочной зависимости. Его тело горело, кровь стучала в висках. Панталоне почти задыхался, вдыхая остатки аромата с пиджака. Последний толчок – и его накрыла волна облегчения, смешанного с глубоким стыдом. Семя забрызгало дорогую ткань, оставляя на ней мокрый след. Панталоне замер, глядя на пятно, растекающееся по дорогой ткани. Его пальцы дрожали, когда он медленно провёл по влажному месту, ощущая липкую теплоту между пальцами. — Блять… — его голос сорвался в хриплый шёпот, полный самоотвращения. Он отшвырнул пиджак в сторону, как будто он обжёг ему кожу, но через мгновение уже снова потянулся к нему. Ты и здесь нашёл способ унизить меня, Дотторе… Его пальцы сжали ткань, впитывая остатки его же собственного позора. Господи, во что я превратился… Панталоне с отвращением наблюдал, как его собственные пальцы вцепляются в испачканную ткань, не в силах отпустить последнюю нить, связывающую его с Дотторе. Запах теперь был другим — резким, животным, смешавшимся с едва уловимыми нотами духов. Он прижал ткань к лицу, вдыхая эту гремучую смесь, и почувствовал, как по телу снова пробегает дрожь. Усталость накатила внезапно. Панталоне почувствовал, как веки становятся предательски тяжёлыми. Мысли путались, образы Дотторе то появлялись, то исчезали в мутной пелене. Он так и остался сидеть на полу, прислонившись спиной к холодной стенке шкафа, с пиджаком Дотторе, скомканным в руках. Дыхание постепенно выровнялось, стало ровным и глубоким. Панталоне больше не ощущал ни стыда, ни отвращения. Лишь всепоглощающую, тягучую пустоту. Сознание медленно утекало, растворяясь в темноте. Краем уха он слышал тихий треск половиц, шум ветра за окном, но эти звуки уже не имели значения. Он проваливался в сон. Прекрати на мне рыдать может быть в жизни другой Пробуждение было мучительным. Голова раскалывалась, во рту пересохло, а в теле чувствовалась такая слабость, словно он пробежал марафон. Панталоне с трудом разлепил веки, и первое, что увидел – знакомый кабинет, залитый холодным светом. Он лежал на полу, скомканный пиджак Дотторе по-прежнему был зажат в руке. Резким движением он отбросил пиджак в сторону, словно это была ядовитая змея. Поднявшись, он почувствовал острую боль в пояснице, но проигнорировал её. Нужно было прийти в себя, взять ситуацию под контроль. Он направился к своему рабочему столу, где всегда стоял графин с ледяной водой и стакан. Осушив залпом стакан, он почувствовал, как живительная влага возвращает его к жизни. Панталоне медленно опустился в кресло, массируя виски пальцами, и, посмотрев на край стола, вдруг вспомнил отрывок из прошлого: Сегмент, бледный от ярости, сжавший кулаки до побелевших костяшек, его слова, полные угрозы, хоть и недосказанные. «Тебе лучше поправиться. Иначе…» Этот взгляд, холодный и расчётливый, пронзил его насквозь. «Зайду через пару дней. Проверю, как успехи. И постарайся не разочаровать меня.» Пару дней… Панталоне окинул взглядом пыльный кабинет. Давно ли он здесь сидел? Сколько дней прошло с тех пор, как Дотторе… ушёл? Минуты, часы, дни слились в одну размытую массу. Он понятия не имел. Но одно он знал точно – «пара дней» Сегмента давно истекли. Паника начала подступать к горлу, душить. Нужно было действовать. Панталоне резко встал, чувствуя, как в голове зашумело. Он окинул взглядом своё отражение в тёмном стекле книжного шкафа – взъерошенные волосы, запавшие глаза, помятая рубашка. Не исправился. Первым делом – уборка. Панталоне принялся лихорадочно собирать разбросанные вещи, прятать пиджак Дотторе обратно в шкаф, заметая следы преступления. Он понимал, что это бессмысленно, что Сегмент всё равно заметит, но не мог ничего с собой поделать. Это была его попытка вернуть хоть какой-то контроль над ситуацией. Затем он быстро привёл себя в порядок. Умылся ледяной водой, сменил рубашку, причесался. Нанёс на лицо немного пудры, чтобы скрыть бледность. Конечно, он всё равно выглядел ужасно, но хотя бы чуть лучше, чем несколько минут назад. Панталоне налил себе ещё один стакан воды, пытаясь унять дрожь в руках. Он понимал, что уборкой и пудрой дело не ограничится. Сегмент не дурак, он сразу поймёт, что что-то не так. Не успел Панталоне сделать и глотка, как дверь кабинета с грохотом распахнулась, и на пороге возник Сегмент. На лице его не отражалось никаких эмоций, лишь холодная, непроницаемая маска. Он молча окинул взглядом комнату, сканируя её на предмет подозрительных признаков. Панталоне замер, пытаясь угадать, что сейчас последует. — Кабинет выглядит… прибранным, — медленно произнёс Сегмент, его взгляд скользнул к шкафу. — Однако, воздух здесь какой-то… спертый. Чем это так пахнет? Трясущимися пальцами сжимаю стакан, стараясь не выдать внутренней паники. Этот чертов Сегмент… всегда появляется в самый неподходящий момент. Панталоне нервно облизнул пересохшие губы, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Глаза Сегмента, словно рентген, сканировали каждый сантиметр кабинета, останавливаясь на мельчайших деталях: слегка смещенной папке на столе, пыли на полках, которую он не успел тщательно протереть. Нюх, как у собаки. — Ты… опоздал на проверку, — выдавил он, пытаясь перевести стрелки. — Опоздал? — Сегмент медленно прошёлся по кабинету, его длинные пальцы скользнули по спинке кресла, поднимая невидимую глазу пыль. Его суставы издавали едва слышный скрип — звук, который Панталоне научился ненавидеть. — Интересная формулировка. Как будто у тебя были планы на моё отсутствие. Шаг Сегмента отдается в висках глухим стуком, будто молот по наковальне. — Ты прав. — Голос Панталоне скрипит, как ржавые петли. — У меня не было никаких планов. Только… — Он резко обрывает себя, закусывая губу. Сегмент наклоняет голову, заставляя падать волосы на лоб синеватым водопадом. — Только? — Только… плохо себя чувствую, — закончил Панталоне, стараясь придать голосу уверенности, но вышло натянуто. – Переутомление, знаешь ли. Дела, сделки… Сегмент остановился прямо напротив шкафа, наклонившись к нему, словно принюхиваясь. – Любопытно. Обычно в таких случаях помогает хороший отдых. Или… компания. Сегмент медленно опустился в кресло Панталоне, закинув ногу на ногу. Кожа скрипнула под его весом. Он откинулся на спинку, обводя взглядом потолок. Тишина повисла в кабинете, давящая и зловещая. Панталоне выпрямился, втягивая воздух. – Предпочитаю одиночество, – ответил он, стараясь смотреть прямо в глаза Сегменту, но взгляд предательски скользил в сторону шкафа. – Так продуктивнее. Сегмент усмехнулся, не отрывая взгляда от потолка. – Знаешь, Панталоне, последнее время я сомневаюсь в твоей продуктивности. Акции не растут. Ты, конечно, скажешь, что это временно, что рынок нестабилен. Но я вижу другую картину. Я вижу человека, который теряет хватку. Говоря это, Сегмент резко опустил взгляд на Панталоне. – Помнишь нашу прошлую встречу? Я ведь предупреждал. Панталоне поежился. Он знал, что Сегмент говорит правду. Он чувствовал, как хватка ослабевает, как усталость и разочарование подтачивают его силы. Но признаться в этом вслух, особенно перед Сегментом, было равносильно подписанию смертного приговора. – Прошлая встреча… Я всё помню. – Панталоне собрался с духом, стараясь говорить как можно более уверенно. – Помнишь, но не делаешь выводов, – лениво протянул Сегмент, продолжая сверлить его взглядом. – "Болезнь", о которой я говорил, прогрессирует? Или ты скрываешь что-то ещё? Мне не нравятся секреты, Панталоне. Они портят доверие. А ты знаешь, что доверие – основа всего. Делец сглотнул, чувствуя, как сердце колотится в груди, как руки трясутся. Секреты… У него их было предостаточно. Но этот, самый страшный, он готов был унести с собой в могилу. – У меня нет от тебя секретов, – Панталоне постарался выдавить из себя смешок. – Просто иногда нужно время, чтобы разобраться в бумагах, найти верное решение. Рынок – штука капризная. Сегмент приподнял бровь, слегка склонив голову. – Времени у тебя было предостаточно, Панталоне. И что же ты в итоге нашёл? Рост акций? Новые перспективные сделки? Или… пустой графин и плохо прибранный кабинет? Голос Сегмента был мягким, почти ласковым, но в этой сладости чувствовалась смертельная опасность. Сегмент вздохнул, откинувшись ещё глубже в кресле. – Панталоне, не трать мое время. Ты знаешь, что я не люблю ходить вокруг да около. Я вижу, что с тобой что-то не так. И это не просто усталость или переутомление. Он замолчал на мгновение, переводя взгляд с Панталоне на шкаф и обратно. – Я не хочу, чтобы ты думал, что я здесь, чтобы давить на тебя или угрожать. Хотя, возможно, это и так. – В его голосе промелькнула едва уловимая язвительность. – Просто… я помню нашу прошлую встречу. Ты тогда выглядел не лучше. — И знаешь, в чём ирония? Ты всегда был тем, кто контролирует ситуацию, кто видит на несколько шагов вперёд. А сейчас ты похож на загнанного в угол зверька. Клон подался вперёд, сцепив пальцы в замок. – Но я не верю в случайности. Не верю в то, что сильные люди, такие как ты, внезапно теряют хватку без веской причины. И я не верю в твои сказки о переутомлении. Он выдержал паузу, внимательно наблюдая за реакцией Панталоне. – Поэтому я спрошу прямо: что ты скрываешь? И не смей мне врать. Чёрт, чёрт, чёрт… Панталоне почувствовал, как его ладони стали липкими от пота, а в горле застрял комок. Сегмент говорил это с такой… уверенностью. Как будто уже знал. Как будто уже видел. — Я… — Голос сорвался, и он резко кашлянул, прикрывая рот ладонью. Не сейчас. Только не сейчас. Но Сегмент уже заметил. Его глаза сузились, а пальцы медленно сжались в кулаки, костяшки побелели от напряжения. — Ты кашляешь. Панталоне резко выпрямился, стараясь подавить новый приступ. — Пыль. Не сейчас… только не перед ним… Панталоне резко отвернулся, сжав кулаки, пытаясь подавить новый приступ. Губы сжались в тонкую линию, когда он почувствовал, как предательский спазм сжимает горло. Но тело предало его — хриплый кашель вырвался наружу, сотрясая плечи. Сука. — Пыль? — Сегмент встал. Медленно. Каждый шаг отдавался в тишине кабинета. — Интересно. Он остановился вплотную. Близко. Слишком близко. Слишком… Панталоне отшатнулся, бок ударился о край стола. Сегмент не отступал — его пальцы впились в деревянную поверхность по обе стороны от бедер Панталоне, запирая того в ловушку. — Ты болен, — констатировал Сегмент, его голос звучал глухо и ровно. — И это не просто простуда. Панталоне опустил голову, не в силах выдержать этот пристальный взгляд. Да, он болен. Смертельно болен. И этот секрет, который он так тщательно оберегал, теперь стал его главным врагом. И теперь, когда его слабость стала очевидной, он был уязвим, как никогда прежде. — У меня… дела, — пробормотал Панталоне, пытаясь вырваться из ловушки. — Мне нужно идти. Сегмент не сдвинулся с места, лишь сильнее впился пальцами в стол. — Куда ты собрался, Панталоне? — прошептал Сегмент, наклоняясь ближе. — Умирать в одиночестве? Или, может быть, ты надеялся скрыть свою "болезнь" и продолжить вести дела? Но знаешь, что самое смешное? Ты всегда презирал слабость. И вот, она тебя настигла. Как забавно, не правда ли? Панталоне молчал, чувствуя, как сдавливает грудь от бессилия и страха. Какая разница, что он скажет? Сегмент всё равно знает правду. Он всегда всё знает. — И что ты собираешься делать? — выдохнул Панталоне, смирившись с неизбежным. — Расскажешь всем? Пустишь меня по миру? Обрадуешь Предвестников моей никчемностью? Сегмент усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. — О, успокойся, Панталоне. Я не настолько кровожаден. Пока что. Но послушай меня внимательно. — Мне не интересны твои личные трагедии. И то, как ты тоскуешь по своему… увлечению. Дрочить на пиджак Дотторе, конечно, занятие увлекательное, но, признаться, не слишком продуктивное. И да, я знаю. Зря ты думал, что твоё маленькое горе останется незамеченным. Запахи, знаешь ли, выдают сильные эмоции. И поверь, запах твоего отчаяния пропитал весь кабинет. — Ты… ты понятия не имеешь, – прохрипел Панталоне, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие достоинства. Лицо горело от стыда и унижения. Сегмент отпустил столешницу, отступив на шаг назад. – Ошибаешься, Панталоне. Я знаю больше, чем ты думаешь. И поверь, меня мало волнуют твои эротические фантазии. Но меня очень волнует, как они влияют на твою работу. Если ты тратишь время на мастурбацию, вместо того, чтобы заключать сделки, то у нас проблемы. Сегмент шагнул ближе, его голос смягчился, но в нем всё так же чувствовалась угроза. – Поэтому, вот мое предложение. Ты либо берешь себя в руки, забываешь о Дотторе и возвращаешься к работе, либо… Я сам займусь твоим "лечением". И поверь, мои методы тебе не понравятся. Губы Панталоне искривились в саркастической ухмылке, хотя его пальцы дрожали, сжимая край стола. Он не мог сдержать ядовитую реплику, даже понимая, что играет с огнём. — Ох, как благородно с твоей стороны. — Его голос дрогнул, но насмешка сквозила в каждом слове. — Так что, если я дрочил на пиджак твоего драгоценного создателя, ты решишь трахнуть меня вместо него? Это твой лечебный подход? Сегмент замер на мгновение, его красные глаза сузились, словно хищник, учуявший запах крови. Затем он резко вонзил пальцы в подбородок Панталоне, грубо приподняв его лицо. — Если это единственный способ выбить дурь из твоей жалкой головы… — его голос прозвучал низко, почти рычанием, — то да. Я разорву тебя на части, Панталоне. Засуну так глубоко, что ты забудешь, как выглядит этот чёртов пиджак. Ты будешь кричать моё имя, а не его. Панталоне резко дёрнулся, пытаясь вырваться, но пальцы Сегмента впились в его кожу, оставляя еле багровые отметины. Его дыхание участилось, губы дрогнули между яростью и чем-то… другим. — Ты… ты не смеешь… — выдохнул он, но голос уже потерял твёрдость, став предательски хриплым. Его бёдра непроизвольно дёрнулись, будто тело уже отвечало на угрозу, превращая её в обещание. Сегмент усмехнулся, чувствуя, как под его пальцами пульсирует жилка на шее Панталоне. Он наклонился ближе, так близко, что их губы почти соприкоснулись. Сегмент почувствовал, как дрожь пробежала по телу Панталоне под его прикосновением. Как сладко… — Ты прекрасно знаешь, что я позволяю себе многое, — прошептал он, медленно проводя указательным пальцем по дрожащим губам Панталоне, ощущая их теплоту и предательскую мягкость. — И ты в курсе, что я не остановлюсь, если решу довести это до конца. Его палец скользнул ниже, обрисовав линию подбородка, затем впился в кожу шеи, заставляя Панталоне резко вдохнуть. — Я буду наслаждаться каждым моментом твоего… Сегмент почувствовал, как под его пальцами учащённо забился пульс Панталоне — этот ритм выдавал куда больше, чем дрожь в голосе. — «Лечения», — закончил он фразу, растягивая слово. Его губы искривились в зловещей ухмылке, когда он наклонился ещё ближе. — И поверь, я растяну этот процесс. Настолько, насколько захочу. Сегмент наслаждался дрожью, пробегавшей по телу Панталоне, как музыкой, специально написанной для него. Его пальцы медленно вплелись в тёмные пряди, слегка потянув их, заставив Панталоне вскинуть голову. — Ведь это не таблетка, которую проглотил и забыл, — прошипел он, обнажая острые клыки в ухмылке. — Нет, это процесс. Долгий. Медленный. Его ладонь скользнула вдоль щеки Панталоне, пальцы впились в подбородок, заставляя того смотреть прямо в горящие красные глаза. — Ты будешь принимать каждую минуту моего… "лечения", — прошептал он, облизывая клык, — как должное. И когда я закончу, ты даже не вспомнишь, зачем тебе был нужен этот жалкий пиджак. — Твой ответ, — прошипел он, и в этом слове не было места возражениям. — Здесь. Сейчас… Последний звук растянулся в змеином шипении. Пальцы его свободной руки вновь впились в пряди, на этот раз сильнее, почти болезненно запрокидывая голову Панталоне назад. Клыки блеснули в полумраке кабинета. Губы Дельца искривились в язвительной усмешке, но его пальцы все еще дрожали, цепляясь за край стола. Он чувствовал, как горячая волна стыда поднимается по его спине, но гордость не позволяла ему сдаться. — Ты переоцениваешь свою значимость, — прошипел он, с усилием отстраняясь, чтобы его голос не дрогнул. — Я… вернусь к работе. Без твоих… "методов". Сегмент медленно разжал пальцы, выпуская пряди волос Панталоне, но не отступая ни на шаг. Его горячее дыхание всё ещё обжигало кожу собеседника, пропитанное ядом и обещанием насилия. — Как скажешь, — прошипел он, внезапно отстраняясь с грациозностью хищника. — Но запомни… Он сделал паузу, поворачиваясь к двери, и бросил через плечо: — Прекрати рыдать на нём. Дверь захлопнулась с громким стуком, оставив Панталоне в одиночестве с дрожащими руками и напряжёнными бёдрами. Я стал котом что во дворе ползёт лениво домой Нужно взять себя в руки. Нужно забыть об этом унизительном разговоре. Нужно… работать. Да, именно работа – лучшее лекарство от всех бед. Нужно было уничтожить все следы. Каждый намек. Каждую чертову пылинку воспоминаний. Панталоне развернулся и обвел взглядом кабинет. Он всегда считал это место своим убежищем, своей крепостью. Теперь оно казалось тюрьмой, полной призраков прошлого. Первым делом полетели книги. Толстые тома, которые они когда-то читали вместе с Дотторе, обсуждая теории и гипотезы до поздней ночи. Страницы, исписанные их заметками, подчеркиваниями и спорами. Панталоне сгреб их со стола, швыряя в мусорную корзину с остервенением. Драгоценные фолианты летели вперемешку, образуя бесформенную кучу. Символы былой близости, теперь – мусор. Чайный сервиз. Чашки с нежным цветочным узором, были следующим пунктом в его списке. Он разбил их одну за другой о край стола, наслаждаясь звоном хрупкого материала, рассыпающегося на мелкие осколки. Он помнил, как Дотторе любил пить чай именно из этой посуды, утверждая, что он лучше раскрывает вкус напитка. Глупости. Просто еще один повод почувствовать себя особенным. Фотографии. Их было немного, всего несколько случайных снимков, сделанных украдкой. Дотторе, погруженный в работу, с рассеянным выражением лица. Дотторе, смеющийся над какой-то шуткой, которую Панталоне не помнил. Дотторе… Панталоне разорвал фотографии в клочья, сжигая их в пепельнице, пока они не превратились в серый пепел, уносимый сквозняком. И, наконец, пиджак. Тот самый. Причина его позора. Предмет его тайного вожделения. Бархатный. Панталоне взял его в руки, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Он прижал пиджак к лицу, вдыхая знакомый запах — смесь нероли, жасмина и еле уловимого аромата кожи. Запах, который преследовал его в снах, в воспоминаниях, в каждом чертовом уголке его сознания. Всего лишь кусок ткани, но он был наполнен таким количеством эмоций, воспоминаний, невысказанных желаний. Панталоне застыл, не в силах пошевелиться. Он знал, что должен уничтожить пиджак. Разорвать в клочья, сжечь дотла, развеять пепел по ветру. Избавиться от него навсегда. Но что-то внутри противилось этому решению. Какая-то болезненная, извращенная привязанность, которая не позволяла ему расстаться с этим символом своей слабости. Он опустился на колени перед камином, подбрасывая в огонь сухие поленья. Языки пламени жадно лизали дерево, разгораясь все сильнее и сильнее. Панталоне смотрел на огонь, гипнотизируемый его плясками. В голове роились мысли, одна другой мрачнее. Сегмент. Его угрозы, его слова, его презрение… Жалость? Нет, это невозможно. Сегмент не способен на жалость. Он – лишь механизм, запрограммированный на выполнение поставленной задачи. А задача, очевидно, – держать Панталоне в узде. И он почти преуспел. Панталоне крепче сжал пиджак в руках, костяшки пальцев побелели. В голове билась лишь одна мысль: «Сжечь. Сейчас же». Он поднял руку, намереваясь бросить его в огонь, но в последний момент остановился. Пламя отражалось в его глазах, словно в зеркале, показывая всю его слабость, всю его зависимость. Рука с пиджаком замерла над самым огнем. В голове словно что-то переклинило. Ну вот, еще чуть-чуть – и все. Конец мучениям. Конец этой глупой одержимости. Но пальцы не разжимались, намертво вцепившись в бархатную ткань. Это было выше его сил. Он опустил руку, отводя взгляд от пляшущих языков пламени. Не сейчас. Не сегодня. Может быть, завтра. Или через неделю. Когда он станет сильнее. Когда сможет смотреть на этот пиджак без дрожи в коленках. Когда… да какая разница, когда? Он знал, что никогда его не сожжет. Этот проклятый пиджак был частью его самого. Частью его сломанной, извращенной души. Панталоне медленно поднялся с колен, продолжая сжимать пиджак в руках. Он убрал его, спрятав в шкаф. Задвинув подальше, чтобы не видеть его, чтобы не соблазняться. Он устало потер переносицу. Господи, как же все это глупо. Как жалко и унизительно. Он, один из Предвестников Фатуи, зависит от куска ткани, принадлежавшему безумному ученому. Это был верх идиотизма. Новый уровень дна. Но как говорится, всегда есть куда падать, и Панталоне был полон решимости проверить эту теорию на практике. Девятый Предвестник обреченно вздохнул, глядя на этот хаос. Ладно, сейчас не время для самоуничижения. Надо просто убраться здесь, как будто ничего и не было. Выбросить мусор, проветрить помещение, и вернуться к работе. Он начал с книг. Собрав их в корзину, Панталоне с отвращением отметил про себя, как много времени и сил ушло на эти бесполезные споры с Дотторе. Все эти знания, все эти теории – что они дали ему взамен? Ничего, кроме разочарования и головной боли. Затем он занялся осколками. Аккуратно сметая их в совок, Панталоне вспомнил, как Дотторе уверял, что именно этот сервиз помогает ему сосредоточиться. Смешно. Как будто чашки могли хоть как-то повлиять на его безумные эксперименты. Самовлюбленный идиот. Фотографии. Панталоне машинально собрал клочки бумаги, стараясь не смотреть на обрывки лиц. Его лицо, лицо Дотторе… Все это нужно было уничтожить. Он высыпал пепел в унитаз и смыл, стараясь избавиться от всякого намека на прошлое. Закончив уборку, Панталоне открыл окно, впуская свежий, морозный воздух. Он облокотился на подоконник, вдыхая полной грудью. Нужно было взять себя в руки. Нужно было забыть об этом унизительном разговоре с Сегментом. Нужно было сосредоточиться на работе. Только работа могла спасти его от самого себя. Он отвернулся от окна и направился к своему столу. Пора было вернуться к делам. Царица не терпит промедления. Он уселся за стол, разворачивая свитки с отчетами. Цифры, графики, сухие факты – вот то, что могло отвлечь его от мучительных мыслей. Он углубился в чтение, стараясь сосредоточиться на деталях, анализировать данные, строить прогнозы. Но все тщетно. В голове то и дело всплывали образы: ухмылка Сегмента, дрожащие пальцы, запах пиджака… Он бросил взгляд на шкаф, где притаилась эта вещь. Сомнения грызли его изнутри. Правильно ли он поступил, что сохранил его? Может, стоило все-таки сжечь? Избавиться от этого якоря, тянущего его на дно? Но он знал, что не сможет. Пиджак был для него чем-то большим, чем просто куском ткани. Это была частичка прошлого, частичка Дотторе, частичка его самого. Сжимает перо в пальцах, заставляя себя сосредоточиться. Подпись. Печать. Перелистывает страницу. Цифры пляшут перед глазами. Глубокий вдох. Подпись. Печать. В голове всплывает голос Сегмента: "Я разорву тебя на части, Панталоне…" Сжимает перо так, что трещит дерево. Подпись. Печать. Следующий документ. Бархат пиджака под пальцами, если потянуться к шкафу… Нет. Глубокий вдох. Выдох. Сосредоточиться. Работа. Только работа. Панталоне резко откинулся в кресле, заставив его скрипнуть под своим весом. Пальцы с белыми костяшками разжали перо, оставив на нем вмятины. Он провел ладонью по лицу, ощущая под пальцами влажный от пота лоб и напряженные мышцы челюсти. Он намеренно громко швырнул пачку документов на стол, чтобы звук бумаги и стук печати о дерево заглушили навязчивые мысли. Подпись. Печать. Следующий. Щелчок печати, оставляющей жирный оттиск на бумаге. Чернила слегка размазались — Панталоне слишком резко прижал штамп. Он скривил губы, но продолжил, методично перелистывая страницы. "Отчет о поставках руды из шахт Ли Юэ…" Его пальцы, обычно такие ловкие, сейчас двигались механически. Он чувствовал, как подушечки слегка липнут от пота, оставляя едва заметные отпечатки на глянце пергамента. "Даже бумага пахнет им…" Он резко отодвинул документ, схватил следующий — контракт с торговцами из Сумеру. Шуршание бумаги под нервными пальцами. Панталоне сжал губы, заставляя себя вчитываться в строки контракта. "Поставка… партия №47… условия хранения…" Его перо царапало пергамент, оставляя резкие, угловатые буквы. Чернила капали на край листа, образуя маленькое фиолетовое пятно. Он фыркнул и грубо зачеркнул ошибку, порвав бумагу кончиком пера. Он швырнул испорченный документ в сторону, где тот мягко приземлился на растущую кучку аналогичных "жертв" его настроения. Глубокий вдох. Медленный выдох. Панталоне разогнул спину, ощущая, как напряженные мышцы наконец-то расслабляются. Он отложил перо в сторону, больше не сжимая его в хватке с белыми костяшками. "Так… лучше." Он провел ладонью по лбу — кожа была сухой, прохладной. Никакой липкой испарины, никакого дрожания в пальцах. Только ровное, спокойное дыхание и четкие движения. "Наконец-то." Он взял следующий документ — отчет о доходах за последний квартал. Перо скользнуло по бумаге, оставляя ровные, уверенные строки. Панталоне погрузился в цифры. Доходы, расходы, прибыль, убытки… Все это было так далеко от терзавших его страстей, от невысказанных желаний, от призрака Дотторе, витавшего в его кабинете. Он начал замечать закономерности, выявлять недостатки, находить возможности для улучшения. Мозг, долгое время находившийся в тумане, прояснился. Он снова чувствовал себя Панталоне, Предвестником Фатуи, расчетливым и хладнокровным финансистом. Час сменился другим. За окном сгущались сумерки, кабинет погружался в полумрак. Панталоне даже не заметил, как пролетело время. Он был полностью поглощен работой, забыв обо всем на свете. Только цифры, только графики, только холодный, расчетливый анализ. Подпись. Печать. Еще один документ. За ним – следующий. Пачка отчетов становилась все тоньше, а в голове прояснялось все больше деталей. Он выявил несколько финансовых махинаций, умело замаскированных под обычные расходы. Виновные будут наказаны. Жестоко наказаны. Панталоне не допускал халатности в своих владениях. Наконец, последняя подпись. Последняя печать. Панталоне откинулся на спинку кресла, чувствуя приятную усталость во всем теле. Он оглядел стол, заваленный свитками и пергаментами. Да, сегодня он хорошо поработал. Он справился. Смог перебороть себя, смог сосредоточиться, смог выкинуть из головы все лишнее. Почти. Взгляд невольно скользнул к шкафу. Там, в темноте, по-прежнему ждал своего часа бархатный пиджак. Панталоне вздохнул. Ладно, это будет завтра. Сегодня он заслужил отдых. Небольшую передышку перед новым днем, полным работы и забот. Панталоне медленно поднялся из-за стола, потягиваясь, чтобы размять затекшие мышцы. Он подошел к окну и посмотрел на ночной город. Огни мерцали внизу, словно россыпь драгоценных камней. Интересно, думал ли Дотторе о нем сейчас? Вспоминал ли их споры, их эксперименты, их… любовь? Панталоне тут же одернул себя. Любовь? Нет, это было что-то другое… Что-то грязное, болезненное, порочное. Но черт возьми, как же это было сладко… Вообще, почему именно Дотторе занимал особое место в его сердце? Место, которое он не мог заполнить ничем другим. Как жалкий кот, выброшенный на помойку… Панталоне провел пальцами по подоконнику, ощущая подушечками гладкость дерева. Его движения стали вялыми, бесцельными. Раз я всё ещё думаю о Дотторе, то я не Предвестник, не банкир… Я тварь. Просто тварь, ползущая в свою нору. Я не успел тебе сказать, насколько тёплым был февраль И снова февраль. Снег хрустел под ногами, солнце слепило глаза, но в душе Панталоне было холодно. Холоднее, чем в самые лютые морозы Снежной. Он помнил тот февраль – мягкий, обманчиво тёплый, подаривший надежду на что-то… настоящее. Тогда казалось, что даже Дотторе, холодный и расчетливый, может испытывать чувства. Что за маской учёного скрывается человек, способный на привязанность. Прошел год, а Панталоне так и не смог понять, что это было. Эксперимент? Мимолетное увлечение? Или же Дотторе действительно что-то чувствовал, а потом просто решил, что чувства – это лишнее? Непроизводственный расход ресурсов, который нужно было вычеркнуть из уравнения. В голове роились мысли, воспоминания накладывались друг на друга, создавая сумбурный и болезненный калейдоскоп. "Сказать не успел…" – фраза эхом отдавалась в его сознании. Не успел сказать о многом. О надежде, которую заронил тот странный февраль. О тепле, которое он почувствовал в ответных объятиях. О вере в то, что даже самый неприступный ум способен на любовь. Он прикрыл глаза, чувствуя, как щемит в груди. Год назад он готов был поставить на кон все свои активы, лишь бы увидеть, как Дотторе окончательно сбросит маску безразличия. Он был уверен, что сможет растопить лед в его сердце, разбудить в нём человечность. Но Дотторе, как всегда, оказался непредсказуем. Он вернулся к своим экспериментам, к своим чудовищным теориям, словно ничего и не было. А Панталоне остался один, с осколками разбитых надежд. Может, он сам во всем виноват? Может, он слишком многого ожидал? Может, он неправильно истолковал знаки внимания, приняв научный интерес за нечто большее? Возможно. Но даже если так, это не отменяло боли, которую он испытывал. Боли от потери чего-то, что, как ему казалось, вот-вот станет реальностью. Реальностью, в которой у него и Дотторе было бы нечто общее, кроме научных интересов и финансовых операций. Он вздохнул, открывая глаза. Хватит предаваться воспоминаниям. Пора двигаться дальше. Дотторе выбрал свой путь, и Панталоне не мог его изменить. Оставалось лишь смириться с этим, забыть о теплом феврале и вернуться к своим делам. Хотя, признаться честно, этот февраль казался ему уже не таким уж и тёплым. Ну, для начала, нужно составить отчет для Царицы, обсудить новые экономические стратегии и продумать, как эффективнее использовать ресурсы в предстоящем году. Но, проходя мимо библиотеки, он невольно замедлил шаг, бросив взгляд на полки с книгами. Сколько часов они провели здесь вместе, обсуждая самые разные вещи? Сколько раз Дотторе, склонившись над древним томом, внезапно поднимал глаза и смотрел на него с этим своим загадочным взглядом? Он остановился. Рука сама потянулась к одной из книг, стоявшей ближе всего к краю полки. "Забытые мечты". Именно эту книгу Дотторе читал ему в тот самый февраль, прерываясь лишь для того, чтобы язвительно прокомментировать очередную моральную дилемму. Панталоне открыл ее на странице, где Дотторе оставил небольшой карандашный знак. Подчеркнутая фраза гласила: "Дружба есть высшая форма добродетели". Горькая усмешка тронула его губы. Дружба? Были ли они когда-нибудь друзьями? Или же Панталоне снова выдавал желаемое за действительное? Дотторе никогда не был склонен к дружбе в обычном понимании этого слова. Его интересовали лишь знания, эксперименты, возможности, которые открывались перед ним. И Панталоне, вероятно, был для него лишь одним из инструментов, помогающих достичь этих целей. Он закрыл книгу и вернул ее на полку. Может, хватит себя обманывать? Но он все же не удержался и бросил еще один взгляд на стеллажи. На тех же самых полках, среди томов по экономике и философии, затерялась одна небольшая книжка стихов. Сборник лирики неизвестного автора, изданный несколько столетий назад. Дотторе подарил ее ему в тот самый февраль, сопроводив подарок лишь одной фразой: "Возможно, это поможет тебе понять то, что неподвластно науке". — Как же это… типично для тебя, — усмехается Панталоне, проводя пальцами по потрёпанному корешку. Книга открывается с легким шелестом, будто вздыхая от прикосновения. Его глаза сразу же натыкаются на пометку Дотторе — аккуратный вопросительный знак на полях рядом со строчкой: "Любовь — это безумие, в котором нет логики, но есть своя неоспоримая истина." Губы Панталоне кривятся в горькой улыбке. Ты поставил здесь вопрос, но так и не дал ответа. Как всегда. Я не успел ещё главу любимой книжки дочитать Библиотека… Целый год здесь не появлялся Дотторе, да и Сегменты тоже. Панталоне медленно проходил между стеллажами, проводя пальцами по пыльным корешкам, приветствуя старых знакомых. Год назад эта библиотека пульсировала жизнью — их жизнью. Камин потрескивал, отбрасывая теплые блики на страницы, а воздух был пропитан ароматом старой бумаги и дыма. Дотторе сидел, маска отложена в сторону, глаза горели от интеллектуального азарта. Они спорили до хрипоты о теориях или интригах Ли Юэ, и Панталоне чувствовал, как в этих спорах растворяется вся их отчужденность, оставляя только чистую, почти осязаемую связь. Теперь же тишина здесь была гнетущей, как забытый эксперимент в лаборатории Дотторе. Пыль осела толстым слоем на столах, где когда-то лежали раскрытые тома, а камин стоял холодным и пустым, с паутиной в решетке. Панталоне остановился у полки с алхимическими трактатами — теми самыми, что Дотторе отшвыривал с раздраженным вздохом, объявляя их "псевдонаукой". Год назад ученый мог часами разить их аргументами, и Панталоне с улыбкой подливал масла в огонь, наслаждаясь этим танцем умов. Сейчас книги казались мертвыми, лишенными той искры, что зажигалась только в присутствии Дотторе. «Где же ты, Доктор?» — мысленно пробормотал Панталоне, сжимая в руках потрёпанный том алхимии. Его пальцы в перчатках оставили чёткие следы на пыльной обложке. Он вдруг резко захлопнул книгу, и облачко пыли взметнулось в воздух, заставив его слегка поморщиться. Даже пыль здесь кажется… одинокой. Делец медленно прошёлся вдоль стеллажа, его маленькие каблуки глухо стучали по деревянному полу, нарушая могильную тишину. «Тьфу, хоть бы след оставил…» — Панталоне провёл пальцем по краю стола, где когда-то стояла его любимая чашка с чаем. Теперь там лишь серый налёт. Он подошёл к камину, сжав зубы. Как же он мог просто исчезнуть? Вспомнилось, как Дотторе закатывал глаза, когда Панталоне начинал разглагольствовать о финансах. Как его длинные пальцы нервно барабанили по подлокотнику, когда спор заходил в тупик. Панталоне резко развернулся, его плащ развёлся, подняв новое облако пыли. Он подошёл к тому самому креслу — кожаному, с потертыми подлокотниками, где Дотторе любил разваливаться, закинув ногу на ногу. Опустился на колени перед ним, сжав в руках дубовые ручки. Пахнет им — слабый, едва уловимый шлейф. Он вжал лицо в подушку сиденья, вдыхая глубже. «Год. Целый год.» Воспоминание ударило как нож в солнечное сплетение. Панталоне уронил голову на кресло, его пальцы впились в кожаную обивку. Тот день. Когда он, дрожащий и потный, заперся в кабинете, прижав к лицу снятый с вешалки пиджак Дотторе. Ткань пахла им. Он застонал, закусив губу, одной рукой расстёгивая брюки, другой прижимая рукав к носу, к губам. «Мне не интересны твои личные трагедии, Панталоне» Отстранился от кресла резко, будто обжёгся, пальцы судорожно разжали кожаную обивку, оставив на ней десять следов от ногтей. В горле пересохло, а в висках пульсировало — этот голос, этот проклятый голос Сегмента, звучащий как скрежет металла по стеклу. Он здесь. Всегда здесь. Наблюдает. Следит. Даже сейчас… Панталоне резко выпрямился, отбросив волосы со лба. Его губы сжались в тонкую белую ниточку, когда он облизнул их, пытаясь собрать хоть каплю самообладания. — Ты… Он медленно обернулся, плащ шелестел по полу, как змеиная кожа. Библиотека была пуста… но он знал. Сегменты всегда наблюдали. Эти проклятые безликие тени Дотторе, его "совершенные создания". Панталоне тряхнул головой, стараясь отогнать навязчивое ощущение чужого присутствия. Хватит. Он не позволит этим теням контролировать его и дальше. Он пришёл сюда не для этого. Собрав остатки самообладания, Панталоне решительно направился к стеллажу с книгами. Проводя пальцами по корешкам, он остановился у полки с поэзией – той самой, которую Дотторе презирал больше всего на свете. Панталоне осторожно раскрыл том, и страницы шелестнули под его пальцами. Книга лежала неподвижно, но вдруг из глубины, между листами, выскользнул маленький клочок бумаги. Он упал на пол тихо, как осенний лист, и Панталоне замер. Наклонившись, он извлёк находку дрожащей рукой. Бумага была тонкой, почти прозрачной от времени, но чернила… чернила сохранили свой насыщенный цвет. И почерк… "Я буду любить тебя вечно" Губы Панталоне задрожали, когда он провёл подушечкой пальца по буквам, ощущая едва заметные вмятины от пера. Строка, написанная почерком Дотторе. Не его очередным сегментом. Дотторе. Точно он. Те неровные, резкие буквы, с той характерной завитушкой на "е", которую Панталоне узнавал даже во сне. Он прижал клочок к груди, пальцы в перчатках смяли бумагу, но он тут же разжал их, боясь повредить. Воспоминание нахлынуло волной: вечер у камина, когда Дотторе, оторвавшись от спора, взял перо и, не глядя, нацарапал эти слова. "Не для твоих финансовых отчётов, — усмехнулся он тогда, — а для нас". Панталоне тогда рассмеялся, отмахнувшись. А теперь эта строка жгла кожу сквозь ткань, обещая вечность, которой не случилось. Пыль в воздухе осела, но тишина библиотеки стала иной — не гнетущей, а полной ожидания. Панталоне опустился в кресло, сжимая закладку в кулаке. "Вечно", — прошептал он, и голос сорвался. Панталоне вспомнил тот вечер. "Ты слишком романтичен для учёного", — поддразнил тогда Делец, и Дотторе, не отрываясь от работы, бросил через плечо: "А ты — для банкира". Он всегда так говорил, балансируя где-то на грани колкости и нежности, и в этой двойственности крылась вся суть их странной, невозможной близости. Сейчас эта дерзость звучала бы как музыка для его измученной души. Его взгляд задержался на камине. Какого чёрта он вообще здесь торчит, размышляя о романтике? Дотторе наверняка бы высмеял его за эту сентиментальность. "Эмоции – слабость, Панталоне. Инвестируй в цинизм, он надежнее". Но сейчас цинизм не помогал. Сейчас хотелось просто услышать его голос, ощутить его присутствие, даже если это присутствие – лишь слабый отголосок в пыльной библиотеке. Я не успел вам показать свою коллекцию цветов «Где же этот букет… Ах да, я же его выкинул» Пальцы судорожно сжимают край стола, а взгляд беспокойно скользит по комнате, будто надеясь найти хоть один уцелевший цветок. Панталоне задумчиво проводит пальцами по краю стола, вспоминая тот давний, нелепый подарок — жалкий цветок, сорванный в саду Заполярного дворца. Дотторе сохранил его. Его губы непроизвольно искривляются в улыбке, но тут же сжимаются в тонкую линию, когда в памяти всплывает образ засохшего лепестка, зажатого между страницами книги. — Ты… сентиментальный идиот, — шепчет он себе, но в голосе нет насмешки, только странная, почти болезненная нежность. Панталоне медленно разжимает пальцы. Его взгляд скользит по полкам, заставленным пыльными фолиантами и ретортами, но видит он не их, а тот засушенный цветок, который Дотторе — вопреки всему — сохранил. Помнит ли Панталоне, что означают цветы на языке цветов? Сесилия… Пальцы Панталоне непроизвольно сжимаются в воздухе, будто ощущая бархатистые лепестки. "Тысяча ветров" — так называют её в Мондштадте. Как же ты бы насмехался, узнав, что я выбрал цветок свободы… для тебя. Губы его искривляются в горьковатой улыбке. Он вспоминает, как Дотторе презрительно фыркал при виде "этого варварского города пьяниц и поэтов". Но именно Сесилия — хрупкая, почти прозрачная — могла бы сказать то, что он так и не решился произнести вслух. Цинсинь… Панталоне закрывает глаза, вдыхая воображаемый аромат горьковато-сладких лепестков. "Золото, застывшее в бутоне" — так говорят о них в Ли Юэ. Идеальный цветок для тебя, мой дорогой материалист. Его пальцы нервно перебирают складки одежды, вспоминая, как Дотторе однажды разгромил в пух и прах теорию о "духовной ценности материальных благ". — Хотел бы я увидеть твоё лицо, если бы узнал, что этот цветок означает… "верность, проверенную временем", — шепчет он пустому кабинету, и голос его звучит странно хрипло. Радужная роза… Панталоне медленно проводит пальцами по краю стола, представляя, как в его руках лежит тот самый цветок — переливающийся, как нефть на воде, как шёлк, вытканный из всех оттенков лжи. — "Обманчивая красота", — шепчет он, и губы его дрогнут в усмешке. Как же это подходит тебе, Дотторе. Он вспоминает, как впервые увидел эти розы в Фонтейне — их лепестки, меняющие цвет в зависимости от угла, от света, от того, как на них смотришь. Ты ведь тоже такой. То холодный расчёт, то внезапная ярость, то… Эти редкие, странные моменты, когда в твоих глазах вспыхивает что-то почти человеческое. Панталоне сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. Как смешно — дарить тебе цветок, который означает обман, когда вся наша жизнь построена на нём. Но ты бы понял. Ты всегда понимал подтекст. Ты умеешь читать между строк. Его пальцы вдруг разжимаются, будто выпуская воображаемый стебель. Падисара… Губы его искривляются в горькой улыбке. "Знание, оплаченное болью". Ты бы рассмеялся. Назвал бы это романтической чепухой. Но мы оба знаем, что это правда. Панталоне резко отворачивается к окну. Его пальцы нервно барабанят по подоконнику, оставляя следы на пыльном стекле. Он вспоминает, как увидел её в Сумеру — хрупкую, с лепестками, похожими на застывшие капли крови. Как же это похоже на нас. На тебя. На твои эксперименты, на твои "исследования", на то, как ты разрываешь всё на части, лишь бы докопаться до сути. Он отворачивается от окна, чувствуя, как во рту собирается оскомительная горечь. Цветы… Нелепый, бесполезный символ. Что он вообще пытался выразить этим букетом, которого больше нет? Сентиментальность? Привязанность? Или просто… глупую надежду на то, что даже в сердце Доктора осталось место для чего-то, кроме безжалостной науки? Панталоне подходит к письменному столу, берет в руки перо и погружается в привычную работу. Бумаги, отчеты, планы… Он заглушает ими болезненные воспоминания, прячется за броней рациональности и расчета. Но даже сквозь шелест пергамента, сквозь скрип пера он слышит эхо шепота: "Тысяча ветров… Золото, застывшее в бутоне… Обманчивая красота… Знание, оплаченное болью…" И в этот момент, среди серых стен Заполярного дворца, среди пыльных фолиантов и холодных расчетов, Панталоне вдруг понимает, что выбросил вовсе не букет цветов. Он избавился от признания, которое так и не решился произнести. И этот отказ болит намного сильнее, чем укол любого ядовитого шипа. Я не успел к тебе на чай, до встречи, милая, прощай Панталоне устало откинулся на спинку кресла, кожа которого с тихим стоном подчинилась его весу. Полумрак кабинета, искусственно созданный плотными портьерами, казался ему теперь убежищем от назойливого света правды. Рука механически скользила по стопкам отчетов, ведомостей, писем, но мысли были далеки от финансовых сводок и политических интриг. Взгляд приковался к застывшему жерлу камина. И вдруг кабинет растворился, уступив место призрачному видению: тот же стол, но освещенный ласковым пламенем, пляшущим в камине. Две фарфоровые чашки, наполненные обжигающим паром ароматного чая. И До‌тторе… Вечные споры о власти, о хрупкости морали, о темных безднах человеческой души. Изысканная игра в шахматы, где ни один из игроков не знал истинных правил. А потом Дотторе ушел. Без объяснений, без прощальных слов. Просто исчез, оставив после себя лишь пустоту и терпкий привкус разочарования на языке. Панталоне с силой поставил чашку на стол, ее тонкий звон пронзил тишину кабинета. Он должен был забыть. Забыть его смех, его язвительные замечания, его… прикосновения. Работа – вот его спасение. Он снова склонился над бумагами, пытаясь утопить воспоминания в цифрах и расчетах. Но в глубине души он знал, что чай остыл навсегда. Пелена воспоминаний никак не желала отступать. В памяти всплыл старый, добротный пиджак, который он так и не смог выбросить. Скомканный, заброшенный в дальний угол шкаф. Несколько месяцев назад, движимый яростным желанием вырвать его из сердца, он начал с книг, а в конце концов закончил фотографиями. На каждой из них – улыбки, ироничный прищур, самодовольный взгляд. Панталоне рвал их на мелкие клочки, безжалостно уничтожая свидетельства общей истории. Пепел, наполненный горьковатым запахом табака, он высыпал в унитаз и смыл, стараясь вымыть из себя все, что связывало его с доктором. Но пиджак… Пиджак остался. Он лежал в темном углу, храня в своих складках привкус прошлых лет. Панталоне знал, что должен избавиться и от него. Но что-то внутри сопротивлялось. Словно уничтожив пиджак, он окончательно похоронит часть себя, часть своей жизни, пусть и омраченной горьким разочарованием. Пальцы Панталоне бессознательно сжимают одежду, когда воспоминание о Сегменте всплывает в сознании с обжигающей ясностью. Он чувствует, как по спине пробегает холодок. Его губы искривляются в горькую усмешку. Какой путь он прошел с тех пор? От яростного отрицания, от попыток стереть Дотторе из памяти — к… чему? К тому, чтобы позволить Сегменту вломиться в его жизнь с той же разрушительной силой, с какой это сделал его создатель? Панталоне резко откидывается в кресле, чувствуя, как кожаная обивка холодно прилипает к его вспотевшей спине. Он закрывает глаза, но это только усиливает видение. Тот вечер. Душная комната и Сегмент. Всегда Сегмент, с его хищной ухмылкой и пальцами, впивающимися в кожу так, что остаются синяки на неделю. Панталоне прикусывает нижнюю губу до крови, когда воспоминания накрывают новой волной. "Он ведь не остановится на одном разе…" Мысли путаются. Сегмент не удовлетворится просто тем, что пригвоздит его к стене, сорвет одежду и возьмет как последнюю шлюху. Нет. Это будет только начало. В кабинете повисает тяжелая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих поленьев в камине. Пальцы непроизвольно сжимают ручку до хруста костяшек, чернильная клякса расплывается по важному документу, словно кровь на белоснежной рубашке. Дверь кабинета с легким скрипом распахивается, впуская струю холодного воздуха из коридора. На пороге стоит Сегмент, его маска отражает тусклый свет камина, а длинный темный плащ шелестит. Дверь за срезом остается приоткрытой, и в щель просачивается еще одна тень – высокая, изящная. Панталоне застывает, его пальцы впиваются в подлокотники кресла, ногти оставляя царапины на дорогой коже. Сердце бьется так громко, что, кажется, заглушает даже треск камина. Из-за спины Сегмента медленно выходит Дотторе. Его маска холодно блестит в отблесках огня, а пальцы, привыкшие к скальпелям и пробиркам, беззвучно смыкаются на плече Сегмента. Кабинет будто перевернулся с ног на голову. Воздух загустел, пропитанный запахом кожи, химических реактивов и чего-то невыносимо знакомого. Панталоне медленно поднялся из кресла, пальцы дрожали, цепляясь за край стола. Его взгляд метнулся от Сегмента к Дотторе, затем снова к Сегменту — будто пытаясь понять, не галлюцинация ли это. Он здесь. Настоящий. Не сон, не бред. Он стоит в шаге, и его пальцы лежат на плече того, кто… Губы Панталоне дрогнули, но голос не вышел. В горле стоял ком, горячий и колючий. Он видел, как пальцы Дотторе — эти длинные, изящные, смертельно точные пальцы — сжимают плечо Сегмента. Привычно. Как будто так и должно быть. Сегмент наклонил голову, маска скользнула по свету камина, открывая искривленную ухмылку. — Ну что? Не ожидал? — его голос был низким, насмешливым, но в нем дрожала странная нота — почти… торжество. Сам же Дотторе не спешил говорить. Панталоне чувствовал, как его собственное дыхание режет грудь — слишком частое, слишком громкое. Он видел, как Дотторе медленно проводит пальцем по шву на плече Сегмента, будто проверяя качество ткани. Или напоминая, кому тот принадлежит. Губы Панталоне дрожат, в глазах мелькает ярость, боль и… надежда. Он не может отвести взгляд от пальцев Дотторе, впивающихся в плечо Сегмента. Эти же пальцы когда-то ласкали его кожу, запутывались в его волосах, вычерчивали по спине тайные знаки. Голос срывается, хриплый от сдерживаемых эмоций: — Ты… Ты помнишь? Треск камина становится громче, будто подчеркивая тяжесть паузы. Дотторе медленно поворачивает голову. Пальцы на плече Сегмента слегка сжимаются — предупреждающе, почти собственнически. Сегмент, широко ухмыляясь, проводит языком по зубам: — О-о, кажется, кто-то ревнует… Дотторе наконец разжимает губы, голос низкий, пропитанный дымом и ядом: — Помню. Одно слово. Всего одно. Но оно вонзается в Панталоне острее любого ножа. Он чувствует, как по спине стекает холодный пот. Глаза Дотторе — если они вообще есть за этой проклятой маской — прожигают его насквозь. В кабинете повисло напряженное ожидание. Панталоне силился удержать равновесие, вцепившись в стол, словно в единственную опору в рушащемся мире. "Ты помнишь?" – вопрос, который он так долго боялся задать, сорвался с губ, обнажая давно похороненную надежду. И вот теперь этот холодный, безучастный ответ… "Помню". Но что именно он помнит? Те ночи, полные страсти и споров? Объятия, в которых смешивались нежность и власть? Или только шахматную партию, в которой Панталоне наивно верил, что играет по своим правилам? Сегмент довольно хмыкнул, наблюдая за этой сценой. Он явно наслаждался замешательством и болью Панталоне. В его глазах плескалась злая радость от возможности наблюдать унижение столь важной персоны. — Ну что же ты, Панталоне? Не рад встрече со старым другом? – промурлыкал он, нарочито растягивая слова. Вместо ответа Панталоне лишь бросил на клона полный презрения взгляд. Он знал, что тому лишь бы подлить масла в огонь, наслаждаясь агонией некогда гордого союзника. И тем не менее слова Сегмента достигли цели — они заставили Панталоне засомневаться в себе, в своих силах, в реальности происходящего. Панталоне опустил взгляд, не в силах больше выносить холодное презрение, скрытое за маской Дотторе. Все его властные амбиции, его отточенный ум, его непревзойденная хитрость – в этот момент все казалось таким ничтожным, таким бессмысленным перед лицом этой безличной, непостижимой фигуры, когда-то бывшей ему так близкой. "О-о, кажется, кто-то ревнует…" — эхом отдавались слова Сегмента в его голове. Ревность… Да, он ревновал. Не к Сегменту, а к тому прошлому, которое он безвозвратно потерял. К тем прикосновениям, к тем взглядам, к той хрупкой иллюзии близости, которую он так долго лелеял в своем сердце. И теперь это все было растоптано, втоптано в грязь. Они пришли вместе… Зачем? Чтобы насладиться моим унижением? Чтобы показать, как легко заменим я в его жизни? Или… Панталоне чувствует, как его горло сжимается, словно невидимая рука душит его. Его взгляд скользит от Сегмента к Дотторе, впитывая каждую деталь: холодный блеск маски, расслабленную позу, пальцы, все еще лежащие на плече Сегмента. Он помнит… Но помнит ли он меня? Настоящего? Или только ту игру, которую мы вели? Срез медленно приближается, его губы растягиваются в ухмылке, обнажая острые клыки, а глаза горят алым огнем. Он наклоняется, упираясь руками в стол, так близко, что Панталоне чувствует его дыхание. — Ну что? — его голос звучит низко, почти ласково, но в нем слышится угроза. Панталоне резко вскидывает подбородок, его ноздри раздуваются от ярости, но в глубине глаз — предательская дрожь. Он чувствует, как капля пота скатывается по виску, оставляя влажный след на бледной коже. Сегмент проводит холодным пальцем по этой дрожащей капле, растягивая ее по скуле, словно проверяя на прочность. Его ухмылка становится шире, обнажая слишком острые клыки. — Ты всё ещё думаешь о нём, да? Дотторе, несмотря на свое молчание, не отводил взгляда. Его маска казалась еще более непроницаемой, но Панталоне знал, что за ней кипит сталь. Это было молчаливое подтверждение — он здесь, он слушает. Сегмент, чувствуя присутствие соперника, усилил нажим, его тело стало еще ближе к Панталоне. — У него такие же пальцы, — прошептал Сегмент, глядя прямо в глаза Панталоне. Его голос стал тише, почти мурлыкающим, как у кота, который ласкается к хозяину, только чтобы его накормили. — Нежные, но цепкие. Не правда ли? "Цепкие… Нежные…" Эти определения, казалось, были выгравированы на его коже. Он видел, как Дотторе, не двигаясь, наблюдал за этой сценой. — Не смей… — прохрипел Панталоне, его голос был едва слышен. — Не смей сравнивать… — Сравнивать? — Сегмент шипит, обнажая клыки в оскале, слишком похожем на ухмылку Дотторе. Дотторе наконец разрывает напряженную тишину. Медленным, выверенным шагом он подходит к столу, останавливаясь у плеча Панталоне. Его тень ложится поверх тени Сегмента, создавая ощущение надвигающейся грозы. — Хватит, — произносит Дотторе. Его голос ровен, но в нем слышится стальная нотка, способная заморозить кровь. Он не смотрит на Сегмента, его взгляд прикован к Панталоне, словно скальпель, рассекающий слои эмоций. Сегмент бросает на Дотторе недовольный взгляд, но отстраняется. Он смотрит на меня… Смотрит так, будто я всего лишь подопытный образец, а не тот, кто когда-то… Панталоне резко отворачивается, губы дрожат, но он стискивает зубы, не позволяя ни звуку вырваться наружу. Дотторе медленно наклоняется. Он приближается так близко, что Панталоне чувствует его дыхание — ровное, спокойное, без тени волнения. Как у хирурга перед операцией. — Ты думал, я забыл? Его голос… Он звучит так же, как тогда, когда он шептал мне на ухо, обнимая за талию… Панталоне резко поднимает голову, его глаза горят влажным блеском — смесью ярости и подавленной боли. — Забыл? — его голос срывается на хриплый шёпот. — Ты исчез. Без слов. Без объяснений. Только эти… куклы вместо тебя. Дотторе не шевелится. Его маска — ледяная маска, не выдающая ни единой эмоции. Но пальцы… Панталоне замечает, как вытянутые и утонченные пальцы Дотторе слегка подрагивают — почти незаметно, будто в них пробежал разряд тока. Он не так спокоен, как хочет казаться. — Ты действительно думаешь, что они просто куклы? — голос Дотторе звучит мягко, но в нём слышится опасное шипение, как у змеи перед ударом. Он делает шаг вперёд, заставляя Панталоне инстинктивно отклониться назад, пока его поясница не упирается в край стола. Он приближается… как тогда… Дотторе медленно поднимает руку, и Панталоне замечает, как дрожит его собственный подбородок, когда те самые пальцы — те самые, боже, эти пальцы — почти касаются его щеки. — Ты… ты знаешь, что они не просто куклы, — шепчет Дотторе, и его голос вдруг становится низким, тёплым, знакомым. — Ты видел их глаза. Ты слышал, как они говорят. Панталоне чувствует, как его дыхание сбивается, грудь поднимается и опускается слишком быстро, слишком неровно. Пальцы Дотторе задерживаются в сантиметре от его кожи, и он чувствует это — тепло, исходящее от них. — Глаза… — его голос дрожит, срываясь на хрип. — Их глаза пустые. Дотторе замирает. Глаза пустые. Эти слова повисают в воздухе. Дотторе медленно опускает руку, пальцы слегка дрожат — будто он только что удержался от того, чтобы схватить Панталоне за горло. Или прижать к себе. — Ты действительно так думаешь? — Слова вибрируют в воздухе, словно последний аккорд перед падением ножа. Дотторе застывает, его пальцы вдруг сжимаются в кулак, дрожа от сдерживаемой… чего? Ярости? Боли? Он реагирует. Наконец-то, черт возьми, он реагирует. Панталоне чувствует, как его собственные губы искривляются в чем-то среднем между улыбкой и гримасой боли. — Да, — выдыхает он, намеренно растягивая слово, заставляя его звучать как пощечину. — Совсем как твои. Его дыхание… таким же холодным оно было в ту ночь, когда он уходил… Панталоне резко сжимает веки, но не может сдержать дрожь, пробегающую по телу, когда ледяное дыхание Дотторе касается его шеи. Его холодные губы… но я помню, какими горячими они были… — Ты лжешь, — шепчет Дотторе, его голос теперь звучит глухо. — Ты знаешь, что они не пустые. Как и ты. Панталоне резко открывает глаза, его зрачки расширены, дыхание прерывистое. Дотторе стоит так близко, что он чувствует каждый вдох, каждое микродвижение его тела. — Лгу? — его голос звучит хрипло, почти срываясь. Он поднимает руку, дрожащие пальцы тянутся к маске Дотторе, но останавливаются в сантиметре от холодного металла. Я не осмелюсь. Я никогда не осмелюсь. Дотторе не отстраняется. Его дыхание, ровное и контролируемое, слегка учащается. Пальцы Панталоне дрожат, скользя по маске. Он чувствует, как под ней напрягаются мышцы челюсти Дотторе — тот стискивает зубы, но… не останавливает его. Щелчок. Маска падает на пол с глухим звоном. И перед Панталоне — он. Настоящий. Без барьеров. Без масок. Те же губы, что когда-то целовали кожу. Тот же взгляд, пронизывающий насквозь. Дотторе ухмыляется — медленно, почти непристойно обнажая зубы. Его глаза, такие же холодные, как всегда, теперь горят. — Ну что, Панталоне? Панталоне не мог отвести взгляда. Огонь в глазах Дотторе был не просто гневом, не просто болью – это была буря, смешанная с тем самым теплом, которое он так отчаянно искал. Рука Панталоне, дрожащая, но решительная, медленно двинулась к лицу Дотторе. Он хотел убедиться, что это не иллюзия, не очередной обман. Кожа была холодной, но под ней чувствовалось биение жизни, того самого сердца, которое когда-то принадлежало ему. — Ты… ты лжешь, — снова выдохнул Панталоне. — Ты пуст, Доктор. Ты всегда был пуст. Эти… твои творения… они лишь отражение твоей собственной пустоты. Он говорил, но слова теряли силу, разбиваясь о ледяную броню, окружавшую Дотторе. Взгляд все еще цеплялся за знакомые черты, пытаясь найти хоть искру прежнего огня, но находил лишь холодное отражение собственного отчаяния. — Ты думаешь, что знаешь меня? — голос Дотторе прозвучал чужеродно, подобно эху из загробного мира. — Ты думаешь, что можешь судить меня? — Я знаю… — прошептал Панталоне, и его голос сорвался на последнем слоге. Губы его подрагивали, а в глазах стояла мутная пелена отчаяния. Он чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле, предательски громко, будто пытаясь вырваться наружу вместе с признанием. — Я знаю, что ты меня потерял… Так же, как я потерял тебя. — Ты думаешь, что знаешь, что такое потеря, Панталоне? Ты видел лишь обломки, лишь тени того, что когда-то было. А истинную цену, цену истинной потери, ты не знаешь. Панталоне ощутил, как его охватила леденящая дрожь, не связанная с температурой в помещении. Эти слова, произнесенные так тихо и с такой отстраненностью, звучали как смертный приговор. Он хотел возразить, хотел крикнуть, что знает, что чувствует, но слова застряли в горле, словно острые льдинки. Они стояли, глядя друг на друга — двое некогда близких людей, а теперь разделённые пропастью непонимания и отчуждения. Дотторе вновь отгораживался от окружающего мира и от Панталоне. А Панталоне, в чьих глазах теплилась надежда, но сердце было полно отчаяния, осознавал, что некоторые двери уже никогда не откроются вновь. Я не успел тебе сказать…

Сказать, что он по-прежнему помнил. Сказать, что боль от разлуки не утихла. Сказать, что даже сейчас, в этом холоде и отчуждении, он видел в Дотторе того, кого когда-то любил. Но он не сказал.