Андайн в Мире Зверей

Андайн Очнулась от боли. Не от той, привычной, ноющей — от ударов о скалу, от ран, что затягивались песком и злобой. Нет. Эта была иная. Резкая, раскалывающая. Будто кто-то вогнал ей в висок раскалённое шило и теперь методично, с тупым усердием, ворочал его внутри черепа. — Твою мать... — хриплый звук сорвался с её губ, больше похожий на скрежет камней. Она зажмурилась, пытаясь выдавить из себя видения. Последнее, что помнила — золотистую пыль. Не ту, что от костей. Другую. Искажающую реальность. Ревущий поток магии, разрывающий ткань всего. Она бросилась в него. Не от чего-то. За чем-то. За местью, которая уплывала, как последний обломок корабля в кромешной тьме. А теперь — тишина. И эта грёбаная боль. Андайн открыла глаза. Мир плыл, медленно складываясь в картинку. Не пещера. Не скалы Водопада. Не бетонные стены Нового Дома. Трава. Зелёная, намертво ровная, будто её подстригли гигантскими ножницами. Деревья. С аккуратными кронами. Лавочки. Покрашенные в яркий, раздражающий глаз синий цвет. Дорожки, усыпанные чем-то цветным, что мерцало под... под чем? Она медленно, со стоном, перекатилась на бок и подняла голову. Небо. Оно было синим. Но не таким, как в её мире. Это был цвет из дешёвой детской книжки. Яркий, чистый, бездонно-глупый. На нём висело солнце. Совершенно круглое, как нарисованное циркулем, с лучами-палочками, которые, казалось, должны были вот-вот начать двигаться. — Что за пиздец... — выдохнула она, садясь. И тут осознала. На ней не было доспехов. Не было тяжёлой, надёжной кирасы, шлема, наплечников. Только её обычная чёрная водолазка и шорты. Босиком. Её оружие... Копьё. Его не было. Ни рядом, ни за спиной. Пустота в ладонях, к которой она не привыкла, сдавила горло паникой. Паника. Её старый враг. Она впилась когтями в траву, чувствуя, как травинки ломаются под её пальцами. Дыши. Глубоко. Враг не виден — значит, он рядом. Значит, нужно встать. Собрав волю в кулак, она поднялась на ноги. Мир качнулся, но она устояла. Головная боль отступила на шаг, превратившись в гулкий фон. Она огляделась. Парк. Идеальный, как картинка. Цветы росли ровными рядами. Фонари были изогнуты в забавных позах. Вдалеке виднелись дома. Не небоскрёбы, не лачуги. Какие-то... игрушечные домики. С покатыми крышами, яркими стенами, круглыми окнами. Всё выглядело мягким, даже воздух казался густым от какого-то сладкого запаха, похожего на конфеты и свежескошенную траву. — Где, блять, я? — её голос прозвучал громко, грубо, разорвав тишину парка, как ветошь. — Это чья-то подстава? Шутка? Выходи! Покажись, тварь! Или ты только из-за угла стрелять умеешь?! Тишина. Лишь щебет каких-то нереально мелких птичек. Она пошла. Поступь была тяжёлой, не скрывающей силу. Каждый шаг отдавался в висках. Она вышла на аллею и замерла. На лавочке сидели двое. Ребёнок-далматин в яркой футболке и корги в платьице. Они что-то весело обсуждали, размахивая лапами. Живые. Мультяшные. Не монстры. Не люди. Звери. Андайн прищурилась. Глаза не обманывали. У них была... шерсть. Глаза-бусины. Они улыбались. Пёс-далматин первым её заметил. Он замолчал, уставился. Корги последовала его взгляду. Их улыбки не исчезли, а стали... любопытными. — О, привет! — звонко сказала корги, помахала лапой. — Ты новенькая? Мы тебя раньше не видели! Андайн не ответила. Она изучала их. Отсутствие боевых стоек. Расслабленные позы. Глаза — пустые, бездонные, без тени той извечной усталости, страха или злобы, которые она читала во взглядах каждого в своём мире. — Ты выглядишь... странно, — сказал далматин, его голос был полон неподдельного, глупого интереса. — У тебя нет шёрстки? Или это такая... кожа? Это круто! Ты из далёкого леса? Андайн почувствовала, как внутри закипает знакомая, чёрная, липкая ярость. От их тона. От их наивности. От этого всего. — У меня есть вопросы, — её голос прозвучал низко, хрипло, будто переполненный битым стеклом. — Где я. Что это за место. Кто здесь главный. И где моё оружие. Корги наклонила голову. — Оружие? — переспросила она, словно не понимая значения слова. — Это, наверное, что-то для игр? Мы играем в мяч иногда! А это Парк Дружбы! Здесь все дружат! А главный... ну, все главные! Мы все! Далматин прыгнул с лавочки и сделал несколько шагов в её сторону. — Ты, наверное, потерялась! Не беспокойся! Мы тебе поможем! Надо найти взрослых! Леон или Астра знают всё! Они... Он протянул лапу, чтобы, видимо, дотронуться до её руки. Рефлекс сработал быстрее мысли. Её рука — сильная, с острыми, как бритва, синими когтями — метнулась вперёст не для удара, а для захвата. Она впилась пальцами в шерсть на его груди, резко дёрнула на себя и пригнула далматина к земле, приставив локоть другой руки к его шее. Всё это заняло долю секунды. — АГХ! — только и успел выдохнуть пёс, его глаза округлились от непонимания, а не от страха. Он просто не понимал, что происходит. — АНТОН! — завизжала корги. Но не от ужаса. От испуга, как ребёнок, которого толкнули на детской площадке. Андайн смотрела в широкие, недоумевающие глаза далматина — Антона. Она видела, как в них отражается её собственное лицо — искажённое болью, злобой и полным, абсолютным непониманием этой реальности. Она чувствовала под ладонью его ровное, частое дыхание. Слышала стук его сердца — быстрый, но не из-за паники, а из-за неожиданной физической нагрузки. Он не борется. Он просто лежит, ошеломлённый. — Что... что ты делаешь? — прошептал он. — Это новая игра? Этой фразы было достаточно. Ярость внутри Андайн схлопнулась, превратившись в ледяную, тошнотворную пустоту. Она отшатнулась, отпустив его, будто обожглась. Он не враг. Он даже не понимает концепции врага. Он — ребёнок. Глупый, наивный, живущий в мире, где «игра» — это самое страшное, что он может представить. Антон вскочил, отряхнулся. Он выглядел обиженным и смущённым. — Эй, так нельзя! Ты делаешь больно! Надо играть по правилам! — Правила... — Андайн выдавила из себя. Она смотрела на свои руки. На острые когти, которые могли разорвать плоть, сломать кость. А здесь они были... бесполезны. Оскорбительно бесполезны. — Какие, на хуй, правила? Где я? — её голос снова повысился, срываясь на крик. — Это что, сон? Или я уже в аду? Такой вот, розовый, сладкий, долбаный АД?! Она повернулась и изо всех сил ударила кулаком по стволу ближайшего дерева. Раздался глухой удар. И... треск. Не дерева. Её собственной кости в суставе. Острая, свежая боль пронзила кулак. Дерево лишь слегка качнулось, с него посыпались несколько идеально круглых листьев. Корги и далматин смотрели на неё, как на сумасшедшую. В их глазах не было ненависти. Не было даже отвращения. Был ужас непонимания. Они видели нечто совершенно чужеродное, явление, для которого в их словаре не существовало названия. Боль, ярость, отчаяние — для них это были просто непонятные, пугающие гримасы. — Мия, беги! Позови Леона! — наконец прошептал Антон, отступая. Корги — Мия — кивнула и рванула с места, её короткие лапы быстро засеменили по дорожке. Андайн не стала её останавливать. Она стояла, сжимая травмированную руку, глядя им вслед. Её дыхание выравнивалось, но внутри всё было перевёрнуто с ног на голову. Оружия нет. Доспехов нет. Врагов — нет. Есть только эти... зверюшки. С их дурацкими улыбками, их парком дружбы и их абсолютной, всепоглощающей, идиотской невинностью. Она посмотрела на своё отражение в полированной поверхности фонаря. Синяя чешуя, острые зубы, жёлтый злой глаз. — Что же ты наделала, — тихо прошипела она не то вселенной, не то самой себе. — В какую жесть ты меня вписала? Вдалеке уже послышались встревоженные голоса. Кто-то взрослый, глубокий, звал: «Мия? Антон? Что случилось?» Андайн повернулась и, не раздумывая, шагнула в густые, слишком яркие кусты, разрывая их руками. Она должна была скрыться. Осмотреться. Понять. Понять, как выжить в мире, который, казалось, умер от счастья, и где её ярость была не силой, а болезнью, которую не умели лечить. Отличное развитие! Контраст между наивным хвастовством и циничной яростью Андайн — идеальная почва для драмы. Добавляем ещё её раздражения, её вызова и её жестокой «показательной» демонстрации. Бао, услышав шум из кустов, подошёл осторожно. Он видел, как Мия и Антон убегали, и слышал странные крики. В кустах он увидел её. Существо с синей кожей, смотрящее на мир одним жёлтым глазом, полным такой боли и злобы, каких Бао не видел никогда. — Э-э... Привет? — тихо сказал он, сложив лапки за спиной. — Ты... новенькая? Ты выглядишь потерянной. Тебе помочь? Андайн повернула к нему голову. Её взгляд заставил тигрёнка непроизвольно отшатнуться. — Помочь? — её голос был хриплым, как пила по металлу. — Да, помоги. Объясни, где я, а потом сдохни, чтобы не мозолить глаза. Бао моргнул, не понимая половины слов, но тон был ясен. Он решил проявить терпение, как учила Грейс. — Ты в Городе Дружбы. А я... Я могу провести тебя в нашу школу. Она называется Академия Супергероев. Там тебе точно помогут! Там взрослые — Леон и Грейс. Они мудрые. — Академия... Супергероев? — Андайн произнесла это слово так, будто оно было покрыто ядовитой слизью. Она грубо фыркнула. — Охренеть. Клоуны в трико. Ладно, чёрт с тобой. Веди. Только не тормози, или пнё́. Она вышла из кустов, и Бао снова поразило, как она двигается — не как весёлый, прыгучий зверёк, а как раненый хищник, оценивающий каждую тень как угрозу. Он засеменил вперёд, стараясь идти быстро, но её нетерпеливые окрики «Шевелись, меховая тушка!» и ощутимый, несильный, но унизительный тычок в спину когтистой рукой заставляли его ускоряться, спотыкаясь. Они вышли на поляну перед тем самым игрушечным зданием с вывеской «Академия Супергероев». У входа уже собралась небольшая толпа. Али, Ния, Вася и Соня с любопытством разглядывали незнакомку. Рядом с ними были и другие — Лео и Тиг с озадаченными мордами, Мия, Антон и Дан из «Кошечек-Собачек», которые что-то взволнованно шептали. Все персонажи мультсериалов столпились здесь, привлечённые слухами о «странной, злой тёте». Андайн остановилась, окинула их всех одним долгим, медленным взглядом. Её глаз скользнул по дальневосточному леопарду, амурскому тигру, пуделю, рыси... Мех, пятна, полоски, бантики. Карнавал идиотов. — Ну и сборник психов, — громко, на всю поляну, процедила она. — Кто вы все, блять, такие? И зачем вы все здесь, уставились, как мудаки на новую диковинку? Леон (пудель) сделал шаг вперёд, его обычно дружелюбное выражение сменилось настороженной серьёзностью. — Добро пожаловать. Меня зовут Леон. Это наша школа. Мы здесь учимся помогать другим и использовать свои... особые таланты во благо. Мы хотели предложить тебе... — Заткнись, — перебила его Андайн, даже не глядя на него. — Я не для твоих нравоучений сюда припёрлась. Мне нужна информация. Потом я свалю. В этот момент из кармана её шорт (который, казалось, появился из ниоткуда вместе с остальной её обычной одеждой) раздался резкий, грубый звонок. Не мелодия, а именно назойливый трезвон. Все зверята вздрогнули. Они знали звуки музыки, смеха, сигналов — но не такого агрессивного звона. Андайн, хмуро, вытащила странный плоский предмет (смартфон, которого в их мире не было) и ткнула в него. Она специально выкрутила громкость на максимум. Из устройства раздался невероятно громкий, истеричный голос, который заполнил собой всю поляну: — АНДААААЙЙЙЙН! ТЫ ГДЕ???!!! НЬЮ-ХЕ-ХЕ! ВСЁ ПОДЗЕМЕЛЬЕ ИЩЕТ ТЕБЯ! САНС РВЁТ И МЕЧЕТ, АЛЬФЫС ТОЖЕ БЕСПОКОИТСЯ! КОРОЛЬ АСГОР ПРИКАЗАЛ НАЙТИ! ЭТО ВАЖНОЕ КОРОЛЕВСКОЕ ДЕЛО! ОТЗОВИСЬ! Голос был полон театрального отчаяния и странной, неуместной радости. Он звучал абсолютно чужеродно в этом ярком мире. Зверята замерли в полном недоумении. Кто этот «Санс»? Что за «Подземелье»? Кто такие «Альфис» и «король Асгор»? Что за «раса монстров»? Для них это были просто бессмысленные, пугающие звуки. Андайн тупо посмотрела на телефон, потом на окруживших её существ. В её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, но оно тут же было затоптано злобой. Они даже не знали, кто она. Они не знали Папируса. Они не знали МОНСТРОВ. Она была здесь абсолютно, совершенно одна. — Отъебаться, скелет, — хрипло бросила она в микрофон и разъединила вызов. Тишина, повисшая после, была ещё громче крика. Тут к ней подошёл уже другой Леон — леопард-наставник из «Супер Мяу». Он выглядел более решительным, чем его тёзка-пудель. — Послушай. Ты явно не отсюда. И у тебя... проблемы. У нас здесь безопасно. Мы можем научить тебя контролировать... вот это всё, — он жестом обозначил её целиком — ярость, боль, агрессию. — У нас есть программа. Стань частью команды. Андайн медленно подняла на него взгляд. В её жёлтом зрачке вспыхнула алая искра — не метафорическая, а самая настоящая, маленькая частичка магии. — Команда? — она рассмеялась. Сухой, трескучий, безрадостный звук. — Ты предлагаешь мне, прошедшей Ад и выжившей, когда весь мой мир решил, что я должна сдохнуть... вступить в ваш кружок «юных супергероев»? Играть в костюмчиках? Завали, клоун. Мне похуй на вашу безопасность и на ваши программы. И тогда её взгляд упал на пятерых учеников, которые стояли рядом и перешёптывались. Али выпрямился под её взглядом. — Эй, не нужно так грубо! Мы тут серьёзными делами занимаемся! — заявил львёнок. — Мы боремся с Арнольдом! Он — наш главный противник! Он строит коварные планы! Ния кивнула, её чёрная шерсть блестела на солнце: — Да! Он хочет испортить наш город! Но мы ему не дадим! У нас есть суперсилы! Они, подбадривая друг друга, стали наперебой хвастаться, как дети, показывающие новые игрушки: — Я могу РЫЧАТЬ так, что всё ломается! — продемонстрировал Али, издав симпатичный, но громкий рык, от которого закачались листья на ближайшем кусте. — А я могу притягивать всё железное, как супермагнит! — сказала Ния, и металлическая заколка у Мии дёрнулась в её сторону. — А я становлюсь невидимым! — заявил Бао и на секунду действительно исчез, вызвав восхищённые «Охи!» у зрителей. — А я могу останавливать время! Ну, почти! — пискнула Соня, топая лапкой. — А я расту и уменьшаюсь! — скромно добавил Вася, демонстративно увеличившись на пол-ладони. Они улыбались. Они были горды. Они ждали реакции. Может, страха? Может, уважения? Андайн смотрела на них. Не двигаясь. Её лицо было каменным. Потом она медленно, очень медленно, повернулась к Леону-леопарду. — Это он? Этот... фенек? С большими ушами? — её голос был тихим, опасным. — Это ваш «главный противник»? С его... «коварными планами»? Она снова посмотрела на детей. На их сияющие, полные веры в свою важность мордочки. — Вы, — прошипела она, и в её голосе впервые прозвучало что-то помимо злобы — леденящее презрение, — — боретесь с шутом в цирке. И хвастаетесь друг перед дружкой фокусами. Она закрыла свой единственный глаз. — Вам показать, что такое настоящее «дело»? Что такое настоящий противник? — она говорила почти шёпотом, но её слышали все. — Вам показать, что такое боль, которую не залатать значком и костюмом? Алая искра в её глазу вспыхнула снова, превратившись в сноп малинового света, который окутал её с ног до головы. Воздух затрещал, запахло озоном и холодной сталью. Зверята в ужасе отпрянули. Свет рассеялся. И она изменилась. На ней теперь были её доспехи. Тяжёлые, тёмные, покрытые царапинами и невыводимыми пятнами, от которых веяло пылью давних битв и чем-то... металлическим, что было не из этого мира. На плече — шлем с прорезью для одного глаза. В её руке, сжимающей древко с такой силой, что костяшки побелели, было её легендарное копьё. Оно не сверкало. Оно поглощало свет. Его остриё казалось холоднее самой смерти. Она стояла посреди яркой, пёстрой поляны, вся в тёмном металле, с оружием убийства в руке — живое воплощение войны в мире, который забыл, что это такое. — Вот, — её голос прозвучал из-под шлема, глухо и безжалостно. — Вот моя «суперсила». Она не для «борьбы с противником». Она для того, чтобы УБИВАТЬ. Чтобы ВЫЖИВАТЬ. Чтобы знать, что такое — смотреть, как кровь твоего врага, или твоего друга, или просто случайно оказавшегося рядом дурака, стекает по твоему оружию. Вы играете в героев. Я просто... выживаю. Она ткнула копьём в сторону их академии, потом в сторону города. — И мне, блять, похуй на вашего Арнольда. И на вас. И на весь этот розовый, ебучий мир. У меня есть свой Ад, и он меня ждёт. А вы... оставайтесь тут. Играйте дальше. Она повернулась, чтобы уйти, её доспехи тяжело лязгнули. Но её фигура, одинокая и несущая на себе тяжесть целого потерянного мира, на мгновение замерла. Она бросила через плечо последнюю фразу, уже не грубую, а просто усталую до самого дна: — Только не говорите потом, что вас не предупреждали, когда ваш «противник» окажется не таким уж и смешным. Леон (леопард) обменялся взглядом с Грейс. В их глазах читалась не столько злость, сколько глубокое, профессиональное сожаление и… отстранённый анализ. Они были учителями. Они видели «проблемного ученика». Они не видели солдата. — Видишь ли, — сказал Леон, его голос был спокоен, почти снисходителен. — — Без дисциплины, без команды, без принятия нашей системы… твой потенциал останется нераскрытым. Ты будешь просто… сильной дикаркой. А сила без контроля — это опасность. В первую очередь, для тебя самой. Грейс кивнула, поправив невидимые очки. — Мы предлагаем тебе путь. Структуру. Возможность стать частью чего-то большего, чем просто твоя личная… ярость. Отказ от этого пути — это отказ от роста. Их слова, такие разумные, такие правильные, повисли в воздухе. Они говорили о «потенциале», о «росте», как о каком-то навыке вроде игры на флейте или решения уравнений. Андайн замерла. Её плечи под тяжёлыми латами слегка вздрогнули. Сначала тихо, потом громче. Она не плакала. Она смеялась. Это был тот же сухой, трескучий, беззвучный смех, что и раньше, но теперь в нём звенела сталь. Смех оборвался так же резко, как и начался. Она с силой швырнула своё копьё древком в землю. Оно вошло в идеальный газон, как в масло, и застыло, вибрируя. Затем она обеими руками схватилась за свой шлем, с резким, металлическим скрежетом сорвала его и отшвырнула прочь. Её лицо, синее, изрезанное невидимыми шрамами, было обращено к ним. Но теперь все увидели всё. Глубокие морщины боли вокруг рта. Оскал, в котором не было ни капли их «весёлого» озорства. И её глаз. Вернее, то, что от него осталось. Шрам. Длинный, грубый, пересекающий веко и уходящий под чёлку, навсегда закрывший правое желтое око. Левый же горел таким чистым, неразбавленным пламенем ярости и боли, что некоторые зверята невольно отвели взгляд. — ПОТЕНЦИАЛ?! — её крик не был просто громким. Он был рвущимся. Он содрал с неба краску той наигранной радости. — Нихуя себе заявление, клоуны! Она сделала шаг вперёд, и её доспех лязгнул, как погребальная мелодия. — Я С ДЕТСТВА ТРЕНИРОВАЛАСЬ! Не в ваших уютных залах с матами! На камнях! В пыли! В темноте, где один неверный шаг — и тебя размажут по стене! Ещё шаг. Леон и Грейс непроизвольно отступили. — Меня АЗГОР ТРЕНИРОВАЛ! Сам Король Подземелья! Его уроки — это не про «контроль силы»! Это про то, как выжить, когда весь мир решил, что ты — ошибка! Как драться, когда у тебя сломаны рёбра и ты истекаешь Determination! Она ткнула себя пальцем в грудь, в латы, с глухим стуком. — Я в бою глаз потеряла! Видите эту дыру в голове?! — её голос сорвался на хрип. — Не в игре! Не в тренировке! В НАСТОЯЩЕМ БОЮ! Где тебя РЕАЛЬНО хотели убить! Где я выбрала между глазом и жизнью! И знаете что? Она замолчала, переводя дух. Её единственный глаз обвёл всех — детей с их открытыми от ужаса ртами, взрослых с застывшими масками недоумения. — И что в итоге? В итоге перед вами стоит не «сильная дикарка». Не «проблемный ребёнок». Она выпрямилась во весь рост. Её фигура, не высокая, но несущая в себе тяжесть целой истории, казалась вдруг огромной. Воздух вокруг неё сгустился, затрещал магией, старой, как сам мир — миром, где монстры боролись за место под несуществующим солнцем. — ПЕРЕД ВАМИ СТОИТ ГЛАВА КОРОЛЕВСКОЙ СТРАЖИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ! Её голос гремел, не нуждаясь в суперсиле-рыке. В нём гремели эхо бесчисленных сражений, приказов, отданных в кромешной тьме, и клятва верности, данной королю, которого здесь никогда не поймут. — ВЕЛИКАЯ АНДАЙН! И затем она издала звук. Не крик. Не рык. Это был боевой клич. «НГАААААХ!» — низкий, гортанный, идущий из самой глубины души, переполненной яростью, болью, гордостью и той самой Решимостью (Determination), которая была для неё не словом из учебника, а топливом, что жегло её изнутри. Звук прокатился по поляне, заставив задрожать листья на деревьях, зазвенеть стёкла в игрушечных домиках. Он был реальным. Настоящим. Таким, от которого холодеет кровь и сжимаются желудки. После него наступила абсолютная, оглушительная тишина. Пятнистые, полосатые, пушистые зверята смотрели на неё. Их мир «супергеройства», «противников» и «потенциала» дал трещину. Перед ними стояло нечто, что не вписывалось ни в одну их категорию. Стража. Солдат. Ветеран. Существо, для которого «битва» — это не приключение, а работа, а «боль» — не временная неудача, а постоянный спутник. Леон и Грейс молчали. Их «система» не имела ответа на это. Их учебники не содержали глав про «глав королевских стражей из иных измерений». Андайн тяжело дышала, пар вырывался из-под её лат клубами в прохладном воздухе. Она выдернула копьё из земли. — Ваш «потенциал»… — прошипела она, уже почти спокойно, но это спокойствие было страшнее любой ярости, — — он живёт в ваших безопасных стенах и питается вашими глупыми мечтами. Мой потенциал выкован в аду. И он уже раскрыт. До самого дна. Она повернулась, чтобы уйти. На этот раз — окончательно. Но её фигура, одинокая в своих тёмных, поцарапанных доспехах, на фоне их яркого мира, уже никогда не будет для них просто «незнакомкой». Это был призрак. Призрак той самой, настоящей жестокости, о существовании которой они даже не подозревали. И этот призрак только что навсегда поселился в их идеальном парке. Тишина после её боевого клича все ещё висела в воздухе, тяжёлая и звенящая. Андайн стояла, опираясь на копьё, её единственный глаз был прищурен, будто она всматривалась не в них, а в какую-то далёкую, кровавую точку на горизонте её памяти. — Я держалась тогда. Держусь сейчас. И буду держаться, — её голос стал тише, но не мягче. В нём была та же стальная нить. — Пока моё сердце бьётся. Пока во мне есть хоть капля... этой гребаной решимости. Она снова ткнула себя в грудь, но теперь не для ярости, а будто пытаясь нащупать ту самую каплю. — И знаете, ради чего? — она усмехнулась, и в этой усмешке внезапно промелькнуло что-то неуловимо иное. Не только злоба. Что-то хрупкое и страшное одновременно. — Не ради ваших "высших целей" или "спасения города". И уж точно не ради славы. Она выпрямилась, её взгляд стал отстранённым, направленным внутрь себя. — Я держусь ради неё. Это прозвучало так просто и так чудовищно сложно, что мозг зверят снова дал сбой. "Ради неё"? Кто это? Мама? Подруга? Из толпы, не выдержав, выскочил один из щенков, пёс с весёлой мордочкой, его хвостик нервно подрагивал от любопытства, пересилившего страх. — Ради кого? Кто такая "она"? Твоя... сестра? Или... твоя хозяйка? Вопрос был задан с той самой детской, наивной прямотой. В их мире были мамы, папы, друзья, хозяева. Понятия "возлюбленная" в романтическом, взрослом смысле, особенно между двумя... девушками... для них просто не существовало. Их истории учили дружбе, семье, но не такой любви. Андайн медленно перевела на него взгляд. В её единственном глазу не вспыхнул гнев. Появилось что-то вроде... горького понимания. Она увидела не наглость, а полнейшую, абсолютную неосведомлённость. — Хозяйка? — она повторила, и её голос дрогнул. Не от слёз. От чего-то более глубокого. — Нет. Она не моя хозяйка. Она... Андайн замерла, подбирая слова в мире, где для её чувств не было слов. — Она тот, ради кого стоит дышать. Ради кого стоит вставать, когда всё тело кричит, чтобы ты сдох. Тот, чья улыбка... — её голос на миг стал тише, почти неслышным для остальных, — ...была единственным светом в той вечной тьме. Моя причина. Моя... Альфис. Она произнесла это имя — "Альфис" — с такой нежностью и такой болью, что это прозвучало громче любого крика. Это было исповедально. Священно. Реакция зверят была мгновенной и красноречивой. · Щенок, который спрашивал, просто стоял с открытым ртом, его мозг явно перегружался, пытаясь выстроить логическую цепочку: "не сестра, не хозяйка... но причина жить... свет в темноте...". · Маленькая пятнистая барсесна (Соня) нахмурилась, её носик сморщился в усилии понять. Она тихо прошептала брату: "Вася, она говорит как в сказке про принца и принцессу... но там же принц должен быть... а она говорит про 'нее'...". · Вася, барс, только тупо переводил взгляд с Андайн на сестру и обратно, его мозг, обычно занятый мыслями о пончиках, явно дымился. · Львёнок (Али) смотрел с настороженным интересом. Для него "сила" и "цель" были связаны с подвигом, с признанием. А здесь... цель была не в победе, а в ком-то другом. Это было странно. · Тигрёнок (Бао) и пантера (Ния) переглянулись. В их взгляде читалось смущение и какая-то непонятная жалость. Они чувствовали, что затронули что-то огромное и личное, чего не должны были касаться. · Мудрый гималайский медведь (Мапа Пандига), наблюдавший с края, глубоко вздохнул. Его старые глаза видели не просто гнев, а тоску такой глубины, которой не было в его легендах. Он молча покачал головой. · Пудель-учитель (Леон) и кошка-наставница (Грейс) обменялись беспомощными взглядами. Их педагогические методики не покрывали "терапию для инопланетных ветеранов, тоскующих по своей возлюбленной того же пола". Они были в полном ступоре. Грейс открыла рот, чтобы что-то сказать, какое-то правило, какой-то совет, но слова застряли у неё в горле. — Но... но вы же обе... — снова пискнул кто-то из задних рядов, маленькая ласка (Мила), — ...как такое может быть? Разве любовь это не между... Андайн резко подняла голову. Хрупкость в её глазу исчезла, сменившись привычной сталью, но теперь в ней была и усталая насмешка. — Заткнись. Не лезь со своими глупыми сказками в мою реальность. То, что между нами — оно сильнее любого вашего правила, любой вашей выдумки. Оно было оплачено кровью, болью и потерей. Так что можете ваши вопросы засунуть поглубже. Она ещё раз окинула их всех взглядом — существ, которые не знали ни войны, ни настоящей потери, ни такой любви, которая выживает вопреки всему. — Вы спрашивали, ради чего. Я ответила. Теперь вы знаете. И знайте же, что пока я жива, я найду путь назад. К ней. А ваш город, ваш Арнольд, ваши игры... вы всё это берегите. Храните свою хрупкую, розовую наивность. Вам с ней жить. С этими словами она, не надевая шлем, развернулась и пошла прочь, её тёмная фигура постепенно растворялась в слишком ярких красках их мира, оставляя за собой лишь тишину, тяжёлое недоумение и семена глубокого, тревожного вопроса, который они даже не могли правильно сформулировать. Извиняюсь за пропуск! Вот сцена появления Арнольда, встроенная в текст: --- Леон и Грейс молчали. Их «система» не имела ответа на это. Их учебники не содержали глав про «глав королевских стражей из иных измерений». Андайн тяжело дышала, пар вырывался из-под её лат клубами в прохладном воздухе. Она выдернула копьё из земли. — Ваш «потенциал»… — прошипела она, уже почти спокойно, но это спокойствие было страшнее любой ярости, — — он живёт в ваших безопасных стенах и питается вашими глупыми мечтами. Мой потенциал выкован в аду. И он уже раскрыт. До самого дна. Она повернулась, чтобы уйти. На этот раз — окончательно. В этот момент над поляной, с характерным противным жужжанием, появился небольшой фиолетовый летательный аппарат, украшенный глупыми блёстками. Люк с шипением открылся, и из него, как чёртик из табакерки, выпрыгнул фенек в претенциозном плаще. — Ага-ха-ха! Идеальное время для репортажа! — пронзительно, на всю поляну, выкрикнул Арнольд, тут же схватившись за микрофон. — Толпа зевак! Все местные «герои» в сборе! И что это? Новая, нелицензированная участница шоу? Как драматично! Какое ужасное выражение лица! Юми, детка, включи камеру, этот кадр станет сенсацией! За ним, молча и с привычной покорностью, вышла Юми. Она держала в лапах камеру, её взгляд был отстранённым, но уже анализирующим обстановку. Она тут же заметила Андайн. И её глаза чуть расширились. Что-то в этой синей, яростной фигуре с копьём выбивалось из всех её трёхсекундных прогнозов. Андайн, ещё секунду назад погружённая в свою тоску и решимость уйти, резко замерла. Её спина напряглась. Она медленно, словно ось, повернула голову назад. Её единственный глаз, ещё полный боли от недавней исповеди, теперь нацелился на Арнольда. В нём не было любопытства. Не было даже презрения. Там вспыхнуло нечто первобытное и знакомое — чистая, нефильтрованная ОПАСНОСТЬ. Запах тщеславия, металла, дешёвой пороховой магии и того, кто видит других лишь как фон для своего шоу. — ТВАРЬ! Её рык прозвучал не как оскорбление, а как констатация факта, как объявление войны. Голос сорвался с самых глубин гортани, резкий, рвущийся, полный такой немедленной, безоговорочной ненависти, что воздух, казалось, на мгновение оледенел. Это было не слово. Это был выстрел. И, не дожидаясь ни реплики, ни разъяснений, инстинкт, выточенный в настоящем аду, сработал быстрее мысли. Она, не издав ни звука, в долю секунды срывается с места. Её копьё, всё ещё в руке, вспыхивает малиновым светом. Она не бросается в атаку — она ИСЧЕЗАЕТ и появляется прямо перед ошарашенным Арнольдом, занося копьё для сокрушительного удара. Арнольд (вскрикивает): Что? Ой! Он в панике дёргает рукой с гаджетом. Из устройства выстреливает не луч, а какой-то резкий, импульсный сгусток энергии — побочный, незапланированный выброс, случайный сбой. Он не предназначен для боя. Но траектория Андайн была слишком стремительной. Сгусток попадает ей ПРЯМО В ГРУДЬ, чуть ниже ключицы. Раздаётся не громкий взрыв, а глухой, влажный хлюп, смешанный с треском магии и плоти. Андайн замирает. Её рывок обрывается на полпути. Она смотрит вниз. На её тёмных латах, прямо над сердцем, зияет дыра. Из неё не брызжет яркая, мультяшная «краска». Из неё сочится что-то тёмное, густое, отдающее озоном и... пеплом. Все замерли. Даже Арнольд с перекошенным от ужаса лицом. Андайн медленно, очень медленно, опускает копьё. Остриё впивается в землю, поддерживая её. Она не падает. Не кричит. Её лицо искажает гримаса нечеловеческой боли, но во взгляде — ни страха, ни слёз. Только шок, сменяющийся ледяным, абсолютным пониманием. — Так... вот оно как... — хрипит она, и из её рта тоже вырывается облачко пепла. — В этом мире... тоже есть своя... грязь. Её колени подкашиваются. Она тяжело опускается на одно колено, всё ещё держась за копьё. Теперь её тело начало рассыпаться быстрее. Края раны крошатся, превращаясь в золотисто-серую пыль, которая развеивается ветерком. Вот уже половина её торса светится этим страшным свечением распада. — Нет... — её голос стал тише, но в нём не было смирения. Было НЕПРИЯТИЕ. Абсолютное, тотальное. — Моё тело... горит... Она поднимает голову. Её единственный глаз уже почти погас, но в самой его глубине, в самой сердцевине, вспыхивает крошечная, яркая точка. Точка белого, ослепительного света. — Я... ещё... ЖИВА! И этот последний крик — не крик боли. Это РОЁВ. Клич, который разрывает пелену распада. — И СЕЙЧАС... У ВСЕХ... ТОЛЬКО ОДНА ЦЕЛЬ... Вся её рассыпающаяся фигура вспыхивает изнутри ослепительной белизной. Прах, который уже разлетелся, резко притягивается обратно, как железные опилки к магниту. Не назад, в прежнюю форму. Вперёд — во что-то НОВОЕ. НГАААААААААХ! Звук, который издаёт пространство, больше не принадлежит ей. Он принадлежит силе, что рвётся наружу. Свет заливает всё. Когда он рассеивается, Андайн стоит. ЦЕЛАЯ. Но это уже не та Андайн. Голос Андайн изменился. Исчезла хрипота ярости, грубость. Теперь это был чистый, металлический, многоголосый гул. Как будто говорили сразу десятки эхо, наложенных друг на друга. В нём слышались и её собственная воля, и шум водопада, и звон оружия. «УЁБОК...» — произнёс этот голос, и слово прозвучало не как ругательство, а как холодный, безличный приговор. Её облик преобразился. Повязка спала. На месте потерянного глаза — пустая, тёмная глазница, из которой бил вертикальный луч чистого белого света, по форме напоминающий её же копьё. Другой глаз теперь имел белый, светящийся зрачок на фоне абсолютно чёрной склеры. Взгляд был лишён всякой человечности. Это был взгляд стихии. Волосы растрепались, будто их рвал ураган. Плавники и хвост заострились, став похожими на лезвия. Броня переродилась, идеально облегая фигуру, вся в острых шипах. На нагруднике и перчатках пульсировали светящиеся символы — красные сердца. От неё исходило лёгкое, зловещее сияние. Воздух трещал статикой. Она не смотрела на Арнольда. Она смотрела сквозь него. Её новым, многоголосым гулом, который раскатывался по поляне, она произнесла: — ЦЕЛЬ ОДНА. ПОБЕДИТЬ. ОЧИСТИТЬ. СОХРАНИТЬ. ЭТОТ МИР ХРУПОК. ЕГО НЕ ОСКВЕРНИТЬ ТВОЕМУ ТЩЕСЛАВИЮ. Она не сделала выпад. Она просто явилась перед ним. Её новое копьё, сотканное из света и тьмы, было уже направлено в его сторону. Арнольд в ужасе пятился, роняя гаджет. Юми смотрела на преображённую Андайн, и в её глазах, привыкших видеть будущее на три секунды вперёд, — был только бесконечный, ослепляющий СВЕТ, в котором не было ни одного исхода для её дяди. Бессмертная Андайн была здесь. Не для мести. Для защиты. --- Андайн не напала. Она явилась. Одним движением, слитым в единую вспышку света и тени, она оказалась перед Арнольдом. Её копьё, теперь пульсирующее внутренним белым пламенем, даже не занеслось для удара. Оно просто продолжило своё существование, пронзив пространство там, где оказалась его грудь. Не было звука удара. Был лишь тихий хруст, похожий на ломающийся сухой тростник, и резкий звук рвущейся ткани. Арнольд не успел даже изменить выражение лица с напуганно-наглого на что-то иное. Он просто замер, глядя в пустую, светящуюся глазницу Бессмертной Андайн. Потом он посмотрел вниз. На свою грудь, где теперь зияла чистая, аккуратная дыра. Не было крови в привычном понимании. Края раны светились тем же пепельным золотом, что и её собственная, недавняя рана. Его тело начало медленно, тихо рассыпаться, начиная с этого эпицентра, превращаясь в беззвучный вихрь искр и пыли. — Я беспощадна, — прозвучал её многоголосый гул. В нём не было ни злорадства, ни сожаления. Только факт. Холодный, как космос. — В этом нет ни жестокости, ни милосердия. Только необходимость. Она выдернула копьё. Остатки Арнольда, ещё державшие форму на миг, окончательно обрушились в кучку безвредного, потухающего пепла на идеальном газоне. Тишина, которая воцарилась, была абсолютной и всепоглощающей. Зверята не кричали. Не плакали. Они были парализованы. Они только что впервые в жизни увидели убийство. Не поражение в игре. Не исчезновение злодея в облачке дыма с обещанием вернуться. А полное, окончательное, безвозвратное стирание живого существа из реальности. У тигра (Тига) от ужаса свело лапы, и он рухнул на землю, дрожа. Лео смотрел, не мигая, его детский мозг отказывался обрабатывать информацию. Пудель-учитель (Леон) обнял за плечи кошку-наставницу (Грейс), и оба были белее снега. И тогда Андайн повернулась. Её двойной взгляд — белый зрачок в чёрной пустоте и светящееся копьё из глазницы — медленно, неумолимо нашел следующую цель. Юми. Собачка стояла неподвижно. Камера валялась у её ног. Её золотые волосы шевелились на ветру от магии, исходящей от Андайн. В её синих глазах, обычно видящих нити вероятностей, сейчас бушевала пустота. Все её трёхсекундные прогнозы сходились в одну, неизменную точку: смерть. Исходов не было. Андайн сделала один тяжёлый, лязгающий шаг в её сторону. Потом второй. Она остановилась в паре метров от неё. — А ты... — её голос-гул прокатился, заставляя задрожать листья на ближайшем кусте. — Что, тварь? Ждешь своей очереди? Юми не ответила. Она не могла. Она просто смотрела. Её преданность дяде, её амбиции, её планы — всё это рассыпалось вместе с ним, оставив только леденящий, животный страх. Андайн медленно, почти ритуально, подняла свободную руку. Она не сжала её в кулак. Не зарядила магией. Она просто поднесла указательный палец с острым, как бритва, синим когтем к собственной шее. И провела. Медленно. Четко. От одного края чешуйчатой кожи к другому. Сам жест был красноречивее любых слов. Это был не жест угрозы. Это был приговор. Обещание. Молчаливое, абсолютное и не оставляющее ни малейшей надежды. Она не сказала больше ни слова. Она просто держала на Юми этот двойной, нечеловеческий взгляд, давая жесту говорить за себя. Вся её фигура, излучающая холодную мощь и пульсирующие сердца решимости, была воплощением конечности. Она была Концом, пришедшим в их бесконечную, безопасную игру. И затем, так же медленно, она опустила руку. Развернулась. И стала удаляться, её шаги отдавались глухим, мертвым стуком по дорожке парка, залитого по-прежнему ярким, но теперь уже навсегда осквернённым солнцем. Она оставляла за собой не просто тело. Она оставляла травму. И безмолвную, понимающую тишину, в которой каждый из оставшихся впервые осознал цену настоящей битвы и истинную цену своей невинности. (Воздух над поляной снова задрожал, но на этот раз искажение было иным — не резким и технологичным, а глубоким, рвущим саму ткань реальности. Раздался звук, похожий на треск огромного зеркала. И в разрыве, из которого лился фиолетовый отсвет Подземелья, вывалились несколько фигур.) Первыми выскочили Санс и Папирус. Санс: эх, папс, я же говорил, что портал откроется где-то в районе её эпического выброса магии... а это что за зоопарк? Но его шутка застряла в горле. Он увидел всё сразу: Андайн в её новой, пугающей форме, кучку пепла на земле и лица зверят — лица, полные такого ужаса, какого он не видел даже в самые мрачные времена. Папирус же сфокусировался только на Андайн. Папирус: АНДАЙН!!! ОСТАНОВИСЬ!!!!!! Его голос, обычно громкий и комично-драматичный, сейчас звучал с неподдельной, чистой тревогой. Он не видел контекста. Он видел только её — свою товарища по оружию, стоящую в чужом мире, излучающую волны чистой, безличной решимости, которая была... нездорова. Он, не раздумывая о последствиях, ринулся вперёд. Андайн, услышав родной голос, на миг застыла. Её многоголосый гул на мгновение смолк. Она обернулась. И в этот миг Папирус, воспользовавшись замешательством, обхватил её сзади, зацепившись костяными руками за её заострённые наплечники. Папирус: УСПОКОЙТЕСЬ, ДОРОГАЯ АНДАЙН! ЭТО Я, ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС! ВЫ ДОСТИГЛИ СВОЕЙ ЦЕЛИ! ТЕПЕРЬ НУЖНО ГЛУБОКО ВДОХНУТЬ И ВЫПОЛНИТЬ УПРАЖНЕНИЕ НА РАССЛАБЛЕНИЕ №7! Он говорил с ней так, как говорил всегда — с полной, абсолютной верой в то, что всё можно исправить хорошим намерением и чёткой инструкцией. И что-то в этой дикой, нелепой нормальности задело ту Андайн, что всё ещё оставалась под слоями Бессмертной формы. За ними из портала, собрав всю свою королевскую волю, шагнул Азгор. Его огромная фигура, закованная в броню, отбрасывала тень на игрушечные домики. Его единственный глаз сурово окинул место действия, задержавшись на Андайн в объятиях Папируса и на... последствиях. И наконец, вышла Альфис. Она выглядела более собранной, чем другие, но в её глазах читалась бездна страха — не за себя, а за Андайн. Она тут же бросилась к ним. Альфис: Андайн! Что... что здесь произошло? Мы чувствовали мощнейший всплеск... это была твоя решимость, но... искажённая. Что случилось? Она обратилась к ней, игнорируя всех остальных. Реакция зверят на появление монстров была ошеломляющей. Они только что видели смерть. Теперь перед ними материализовались существа из самых тёмных сказок, которые им никогда не рассказывали. · Лео и Тиг прижались друг к другу. Тиг дрожал, уткнувшись мордочкой в бок леопарда. «Лео... они... скелет... и... и гигант...» — было всё, что он мог прошептать. · Мапа Пандига отступил на шаг, его мудрость столкнулась с чем-то, чего не было ни в одной легенде. Он молча снимал трубку, но не курил, а сжимал её в лапе, как оберег. · Мия (корги) и Дан (такса) застыли в обнимку, их хвосты поджаты. «Они... они с ней разговаривают... Они её знают...» · Леон (пудель) и Грейс стояли, как вкопанные. Их педагогический багаж был окончательно опустошён. «Инопланетяне? Другие... супергерои? Нет... это что-то другое...» · Али, Ния, Бао, Вася, Соня сбились в кучку. Их собственные «суперсилы» казались сейчас жалкими погремушками перед этими существами, от которых веяло мощью и глубокой, древней печалью. Али впервые почувствовал не вызов, а настоящую, мелкую беспомощность. И тут из толпы, дрожащим голосом, спросила маленькая барсёнка Соня, указывая лапкой на Альфис, которая нежно, но твёрдо положила руку на плечо Андайн, всё ещё удерживаемую Папирусом: — К... кто это? Она тоже... её возлюбленная? Вопрос, наивный и прямой, повис в воздухе. Он был обращен в пустоту, но его услышали все. И монстры, и зверята. Альфис на секунду оторвала взгляд от Андайн. Она посмотрела на этих трясущихся от страха зверят, на их разрушенный идиллический мир, на пепел на земле. Её красивое, обычно мягкое лицо стало печальным и понимающим. Она обняла Андайн за плечи, уже не как соратник, а как нечто большее. Её жест был ясен без слов. — Да, — тихо, но чётко сказала Альфис, и её голос, полный нежности и силы, был полной противоположностью гулу Андайн. — Я та, ради кого она держится. Я — Альфис. А это — наш король, Азгор. И наши друзья. Кажется... нашей Андайн пришлось защищать даже этот мир. Она смотрела не на детей, а на взрослых — на Леона, Грейс, на мудрого медведя. Её взгляд говорил: «Мы объясним. Но позже. Сейчас ей нужна помощь». Азгор, тем временем, наклонился, чтобы рассмотреть пепел. Он коснулся его пальцем, и его лицо стало ещё мрачнее. — Здесь была... нездоровая душа. Но акт совершён. Андайн, — его бас, полный власти, заставил вздрогнуть даже воздух. Он смотрел на неё, и в его взгляде была не ярость, а суровая, отцовская оценка. — Ты перешла черту в этом мире. Нам нужно говорить. Все. Санс, всё ещё сохраняя на лице маску невозмутимости, но с необычной для него серьёзностью в глазницах, вздохнул. Он окинул взглядом шокированных зверят, разрушенную иллюзию их идеального мира и свою товарку, которая, кажется, наконец перестала вырываться из объятий Папируса. — Эй, команда, — сказал он, его голос звучал устало и без обычной шутливой нотки. — Шоу, считай, закончилось. Аттракцион неслыханной щедрости закрывается. Пора валить домой, пока местные... э-э... зрители совсем не разбежались. Он махнул рукой в сторону зияющего, фиолетовым сиянием портала. Андайн медленно подняла на него свой двойной взгляд — белый зрачок в пустоте и луч света из глазницы. Многоголосый гул внутри неё стих, сменившись тяжёлым, беззвучным гулом, похожим на отголоски бури. Она больше не смотрела на Юми, на пепел, на этих детей. Она смотрела на портал. На дорогу домой. Она медленно, почти машинально, кивнула. Её движение было лишено всякой энергии — только согласие, усталое и окончательное. Не сказав больше ни слова, не оглянувшись, она шагнула в сияющий разрыв. Её тёмная, заострённая фигура с пульсирующими сердцами на броне растворилась в фиолетовом свете. За ней, не отпуская её плеч, последовала Альфис, бросившая на происходящее последний, полный скорби и понимания взгляд. Азгор, тяжело ступив, скрылся в портале, его массивная фигура на миг перекрыла свет. Папирус, всё ещё что-то бормочущее об «упражнениях на релаксацию», почти втолкнул в портал ошалевшего и молчаливого Санса, а затем и сам нырнул в него. Портал сомкнулся с тихим хлопком, оставив после себя лишь лёгкое дрожание воздуха да запах озона и... старых книг. Их не было. Остался только парк. Пятно пепла на траве. И полная, оглушающая тишина. Лео, дальневосточный леопардёнок, первым нарушил её. Он сделал неуверенный шаг вперёд, его большие глаза были полны не ужаса уже, а глубочайшего, детского недоумения. — Куда... она? — прошептал он. Его голосок, обычно звонкий, звучал хрипло. — Они все... куда? Никто не ответил. Никто не знал. И тогда Альфис... нет, не Альфис. Её здесь не было. Её голос уже звучал по ту сторону реальности. Вопрос задал кто-то другой. Мудрый, старый Мапа Пандига. Он тяжело опустился на корточки, его взгляд был прикован к тому месту, где исчез портал. — Дети... — сказал он медленно, обращаясь ко всем — и к малышам, и к учителям. Его голос, обычно повествующий сказки, сейчас был серьёзен и печален. — Кто может рассказать? С самого начала. Как вы нашли её? И что... что здесь произошло до прихода... гостей? Он посмотрел на Антона (далматинца) и Мию (корги), которые первыми встретили Андайн. Потом на Бао (тигрёнка), который привёл её. Потом на Леона и Грейс. Его вопрос висел в воздухе, тихий и страшный: попросить их озвучить то, что они видели. Признать, что это было реальностью. Антон, всё ещё потрясённый, заговорил первым, запинаясь: — Она... она просто была. В парке. Она кричала... на небо. И говорила странные, страшные слова. Потом она... она схватила меня... но не как в игре... а по-настоящему... Мия, всхлипывая, добавила: — А потом пришёл Бао... и она пошла с ним... и говорила про какое-то «копьё» и «доспехи»... и у неё зазвонила штука, и оттуда кричал какой-то скелет! Бао, опустив голову, пробормотал: — Я просто хотел помочь... Она была такая злая и грустная... А потом... потом они все стали хвастаться силами... а она... у неё появились настоящие доспехи. И копьё. И она сказала... что она «Глава Стражи». И что она сражается ради... ради «нее». Леон-пудель тяжело вздохнул и взял слово, пытаясь внести хоть какую-то структуру: — Она отказалась от нашей помощи. Отказалась от академии. Сказала, что её мир... её «Ад» ждёт её. Она показывала свою рану... шрам на глазу. Говорила, что это из настоящего боя. А потом... — его голос дрогнул, — потом появился Арнольд. Наступила пауза. Самое страшное все знали. Видели. Соня, маленькая барсесна, вдруг прошептала, глядя на то место, где стояла Альфис: — А та... красивая белая леди... она обняла её. И сказала «да». Она и есть та самая «она». Та, из-за кого она... всё терпит. Все молчали, переваривая этот хаос из боли, любви, ярости и смерти, который ворвался в их мир и так же внезапно исчез, оставив после себя лишь вопросы, страх и неизгладимую трещину в их простой, яркой реальности. Они нашли не просто странное существо. Они наткнулись на целый мир — мир, где любовь стоит за шрамами, а долг оплачивается смертью. И этот мир теперь знал о них .(Вернувшись в Подземелье, в залах Короля, напряжённая тишина нарушилась голосом Альфис. Она держала за руку Андайн, чья Бессмертная форма понемногу рассеивалась, оставляя лишь измученную, смертельно уставшую рыбу-монстра в потрёпанной броне.) Альфис (нежно, но твёрдо): Всё кончено. Сейчас. Я тебя вылечу. Всю боль, весь этот... гул. Мы справимся. Вместе. Андайн лишь слабо кивнула, закрывая свой единственный глаз. Она позволила Альфис вести себя, как ребёнка. В портале, прежде чем он окончательно схлопнулся, мелькнули силуэты. Последними в разрыв шагнули Азгор и Папирус, который тащил за шиворот совершенно бесчувственную от страха Юми. За ними, в последний миг, в щель реальности протиснулся нос любопытного Лео, а за ним — взгляд тигра (Тига) и ещё несколько пар испуганных глаз. Бао, собрав всю свою смелость, выступил вперёд на самом краю ещё дрожащего воздуха. — Подождите! — крикнул он. — Может... может, вы останетесь? Хотя бы ненадолго? Она... она ведь защищала нас! Может, она нужна здесь? Азгор, уже почти полностью погрузившись в фиолетовое сияние, обернулся. Его взгляд, полный древней мудрости и груза ответственности, упал на маленького тигрёнка. В нём не было злобы, только непреложная, суровая правда. — Нет, дитя, — прозвучал его бас, заглушая последние звуки портала. — Мы не можем оставаться в мире снов. А вы — не должны жить в нашем кошмаре. У каждой реальности свой закон, своя боль и своя цена. Мы должны жить в своей. А вы — в своей. Не пересекайте эту черту снова. Это не игра. И тогда, обратив взгляд на бледную, дрожащую Юми, которую Папирус уже почти затащил в сияние, Азгор добавил, и его голос стал ледяным: — А эту... мы заберём. Её душа отравлена тщеславием, и она пролила первую в вашем мире кровь — пусть и не ту, что вы понимаете. Она познает правосудие Подземелья. Она будет заключена там, где правят монстры, а не детские сказки. Папирус, услышав это, энергично кивнул. — ТОЧНО! И Я, ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС, БУДУ ЕЁ ГЛАВНЫМ НАДЗИРАТЕЛЕМ! У НЕЕ БУДЕТ СТРОГИЙ РЕЖИМ, ТРЕНАЖЕРНЫЙ ЗАЛ И КУРС ЛЕКЦИЙ О ВЕЛИКОДУШИИ! НЕ ВОЛНУЙТЕСЬ, Я СЛЕЖУ, ЧТОБЫ ВСЕ ПРАВИЛА СОБЛЮДАЛИСЬ! И прежде чем кто-либо успел что-либо сказать, Папирус с решительным видом последнего служителя порядка рванул Юми за собой в портал. Её последний, беззвучный взгляд, полный осознания того, что её ждёт не просто наказание, а целый чужой, пугающий мир, на мгновение встретился с глазами зверят, а затем исчез в фиолетовой бездне. Портал сомкнулся с финальным, оглушительным хлопком. На поляне снова было тихо. Солнце светило по-прежнему ярко. Но мир уже никогда не будет прежним. Они знали, что где-то за гранью их реальности теперь томится их бывший враг. И что где-то там есть мир, где любовь — это доспехи, долг — это шрамы, а правосудие вершит скелет, верящий в силу хорошего воспитания.