Otherwise.

Все началось с пустяка. С крошечной трещины в привычной реальности Хёнджина. Феликс всегда был его константой. Самым тихим местом в оглушительном мире айдола. Когда давление становилось невыносимым, низкий, раскатистый смех Феликса был единственным звуком, не заставлявшим Хёнджина вжимать голову в плечи. Они делили комнату в общежитии почти с самого начала. Делили панические атаки перед выступлениями, ночные перекусы и усталость, въевшуюся в кости. Хёнджину казалось, что он знает о Феликсе всё. Но в последнее время его восприятие дало сбой. Его взгляд начал цепляться за детали. Не за целостный образ друга, а за отдельные части: за вздувшиеся вены на тонкой руке, тянущейся к стакану воды ночью; за тень длинных ресниц на щеках в момент, когда Феликс засыпал; за то, как он, концентрируясь, прикусывал нижнюю губу. И Хёнджин ловил себя на том, что от этого простого движения у него пересыхало во рту. Сначала он списывал это на усталость. На то, что они слишком много времени проводят вместе. Он даже попытался отдалиться — задерживался в студии, болтал с другими мемберами. Но это лишь обостряло ситуацию. Возвращаясь в комнату и видя Феликса, свернувшегося калачиком на его кровати («у меня от окна дует», — всегда говорил он), Хёнджин чувствовал не раздражение, а дикое, всепоглощающее облегчение. Перелом наступил после изматывающих съемок. Они вернулись выжатыми, молчаливыми. Феликс первым ушел в душ. Хёнджин рухнул на кровать, слушая шум воды, и его предательское сознание услужливо нарисовало картинку: пар, размытые очертания за матовым стеклом, струйки, стекающие по знакомым линиям плеч и спины… Он резко сел, сердце колотилось где-то в горле. Это было уже не мимолетное наблюдение. Это было четкое, осознанное желание. Острое и пугающее. Феликс вышел из ванной в облаке пара и старом свитере. Волосы были мокрыми. — Твоя очередь, — он улыбнулся усталой, мягкой улыбкой. — Ага, — голос Хёнджина прозвучал хрипло. Он прошел мимо, стараясь не дышать, потому что знакомый запах чистого тела, мятного шампуня и чего-то неуловимого, только его, сводил с ума. Под ледяным душем Хёнджин пытался взять себя в руки. Это Феликс. Твой лучший друг. Ты сходишь с ума. Остановись. Но остановиться было невозможно. Напряжение росло, становясь осязаемым. Оно витало в воздухе их комнаты, густое и сладкое. Они стали больше молчать, но это молчание было оглушительным. Полным невысказанного. И вот наступила та ночь. Они сидели на полу, спиной к кровати Хёнджина, бессмысленно уставившись в экран ноутбука. Какой-то глупый фильм давно превратился в белый шум. Их плечи почти соприкасались. Хёнджин чувствовал исходящее от Феликса тепло сквозь тонкую ткань футболки. На экране что-то взорвалось. Феликс вздрогнул и невольно прижался чуть сильнее. Его бедро стало горячей точкой у бедра Хёнджина. И в Хёнджине что-то перещелкнуло. Он медленно, давая Феликсу все шансы отодвинуться, положил руку ему на колено. Не дружески-фамильярно, а так — положил ладонь, ощутив под тканью джоггеров форму коленной чашечки. Феликс замер. Он не отодвинулся. Казалось, он даже перестал дышать. Потом медленно повернул голову. Мерцающий свет экрана выхватывал его лицо: широко раскрытые глаза, слегка приоткрытые губы. В них не было испуга. Была настороженная, выжидающая тишина. — Хёнджин… — прошептал он, и это имя прозвучало не как вопрос, а как ключ, поворачивающийся в замке. Этого было достаточно. В его голосе не звучало отказа. Лишь та же буря, что бушевала внутри Хёнджина. Джин не поцеловал его сразу. Сначала он просто поднял руку и коснулся его щеки. Кончиками пальцев провел по скуле, по линии челюсти. Кожа была невероятно мягкой. Феликс прикрыл глаза и тихо выдохнул, и этот звук пронзил Хёнджина насквозь. — Феликс, — сказал Хёнджин, и его собственный голос был чужим, низким от сдерживаемой страсти. — Скажи «стоп». Скажи это сейчас. Или… — Или? — Феликс открыл глаза. В них отражался свет экрана и лицо Хёнджина. — Или я не смогу остановиться. Феликс не сказал «стоп». Он молча наклонил голову, прижавшись щекой к его ладони. Это был самый красноречивый ответ. Фильм перестал существовать. Исчезла комната, стены, весь мир за дверью. Осталось лишь пространство между ними, которое стремительно таяло. Хёнджин потянул его к себе, и Феликс пошел навстречу легко, без колебаний. Их первое соприкосновение губами не было нежным. Оно было жаждным, испытующим, полным немого вопроса. Ответом стал тихий, сдавленный стон Феликса, когда его пальцы вцепились в волосы Хёнджина. Его губы были сладкими от попкорна. Поцелуй терял всякую осторожность, становясь голодным, безудержным. Они рухнули на ковер, не разрываясь. Феликс оказался сверху, его вес прижимал Хёнджина к полу, и это было невыносимо правильно. Его руки были повсюду — в волосах, на плечах, под краем футболки. Каждое прикосновение оставляло на коже след из огня. Хёнджин отвечал тем же, сжимая его бедра, чувствуя, как дрожат мышцы под его ладонями. Одежда стала нестерпимой преградой. Свитер, футболки — все это мешало дышать, мешало чувствовать кожу. В какой-то момент они оторвались друг от друга, чтобы перевести дух. Глаза Феликса были темными-претемными, губы — влажными, покусанными. Он был самым прекрасным, что Хёнджин когда-либо видел. — Здесь… неудобно, — хрипло выдохнул Хёнджин, кивая на узкое пространство между кроватью и стеной. Феликс понял без слов. Встал, протянув руку. Его пальцы сплелись с пальцами Хёнджина, и это простое переплетение было интимнее любого поцелуя. Они сделали эти два шага до кровати вместе — как к обрыву, с которого уже не было возврата. Они замерли у края. Спешки больше не было. Был только тяжелый воздух, которым они дышали в унисон, и последний неозвученный вопрос. Феликс поднял руку и сам расстегнул первую пуговицу на рубашке Хёнджина. Его пальцы дрожали. Он посмотрел ему в глаза, ища окончательного подтверждения. Хёнджин лишь кивнул, потеряв дар речи. На этом слова закончились. Началось все остальное. Приглушенный свет ночника отбрасывал на стены пляшущие тени. Воздух в комнате, еще недавно прохладный, стал густым и обжигающим, пропахшим солью, кожей и электрическим зарядом невысказанного. Одежда, грубая и ненужная, тихо шурша, сползала на пол, образуя темные очертания на светлом ковре. Каждое движение было молчаливой клятвой. Дрожь, пробегавшая по спине Феликса под ладонями Хёнджина. Едва заметный шрам на ключице, к которому Хёнджин прикоснулся губами, чувствуя под ними бешеный пульс. Тихий, прерывистый вздох Феликса, когда пальцы нашли застежку на его джинсах, — не протест, а глухое, полное согласие. Когда наконец не осталось ничего, что могло бы их разделить, они замерли на мгновение, стоя так близко, что их дыхание смешалось в один горячий поток. Хёнджин видел в широких глазах Феликса отражение собственного желания, дикого и неконтролируемого, и последние крохи сомнения, таявшие с каждой секундой. Феликс медленно, будто в воде, провел ладонью по его груди, и это прикосновение прожигало насквозь. — Ты уверен? — прошептал Хёнджин в последний раз, его губы коснулись горячей кожи виска. Вопрос был просто ритуалом. Формальностью. В ответ Феликс лишь обвил руками его шею и потянул вниз, к себе, навстречу падению в пучину, которую они выбрали добровольно. Его шепот, горячий и влажный, обжег ухо Хёнджина в тот миг, когда они падали на простыни. — Перестань спрашивать. И в этом не осталось места ни для сомнений, ни для прошлого. Только для темноты, для жара двух тел, готовых слиться в одно, и для долгой ночи, которая только начиналась. Хёнджин прижимает Феликса к мягкой постели, их обнажённые тела соприкасаются кожа к коже, горячие и потные от предвкушения. Его руки скользят по стройной талии Феликса, пальцы впиваются в упругие ягодицы, раздвигая их, чтобы открыть доступ к тугому отверстию. Феликс стонет, выгибаясь навстречу, его член уже твёрдый и пульсирующий, упирается в плоский живот Хёнджина. Хёнджин наклоняется, захватывая губами шею Феликса, посасывая кожу, оставляя красные следы, пока его язык спускается ниже, к ключицам, а потом к соскам. Он облизывает один из них, кружа языком вокруг твёрдого бугорка, а потом слегка прикусывает, заставляя Феликса ахнуть и вцепиться пальцами в его волосы. Феликс не выдерживает и тянет Хёнджина вверх, их губы сливаются в жадном поцелуе, языки переплетаются, слюна стекает по подбородкам. Хёнджин отрывается, чтобы прошептать: — Хочу тебя трахнуть прямо сейчас, — и Феликс кивает, раздвигая ноги шире. Хёнджин берёт смазку с тумбочки, наносит на пальцы и медленно вводит один в анус Феликса, растягивая его, кружа внутри, чтобы подготовить. Феликс извивается, его член капает предэякулятом на живот, он дрочит себя лениво, пока Хёнджин добавляет второй палец, трахая ими ритмично, задевая простату. Наконец, Хёнджин убирает пальцы и позиционирует свой толстый член у входа, толкаясь вперёд. Голова проникает внутрь, и Феликс вскрикивает от лёгкой боли, смешанной с удовольствием, его мышцы сжимаются вокруг вторгающегося ствола. Хёнджин входит глубже, сантиметр за сантиметром, пока не заполняет Феликса полностью, их бёдра прижимаются. Он начинает двигаться, сначала медленно, выходя почти полностью и входя снова, чтобы Феликс чувствовал каждую вену на его члене. Скорость нарастает, толчки становятся жёстче, шлепки тел эхом отдаются в комнате. Феликс стонет громко, его руки царапают спину Хёнджина, ноги обхватывают его талию. Хёнджин ускоряется, трахая Феликса без пощады, его яйца шлёпают по ягодицам партнёра. Феликс дрочит свой член в такт, и вот он кончает первым, сперма выстреливает на его грудь и живот, тело сотрясается в оргазме. Это сжимание внутри доводит Хёнджина до края — он вбивается ещё несколько раз и изливается внутрь, заполняя Феликса горячей спермой, которая потом вытекает, когда он выходит. Они падают друг на друга, тяжело дыша, тела липкие от пота и семени, и Хёнджин целует Феликса нежно, пока они приходят в себя. Тишина. Не та напряжённая, что висела между ними часами, а другая — мягкая, бархатистая, наполненная мерным звуком двух сердец, постепенно замедляющих свой безумный ритм. Воздух в комнате тяжёлый, сладковатый от запаха секса, пота и чего-то неуловимого — возможно, счастья, возможно, облегчения. Луч уличного фонаря пробивается сквозь щель в шторах, рассекая полумрак серебряной полосой. В этом свете пляшет пыль, а на простынях и коже застывают причудливые тени. Хёнджин первым нарушает тишину. Не словом, а движением. Его рука, ещё недавно сжимавшая бедро Феликса с такой силой, что, наверное, останутся синяки, теперь поднимается медленно, почти робко. Кончики пальцев касаются влажного виска Феликса, отодвигая прядь рыжих волос, прилипших к коже. Прикосновение нежное, вопрошающее. Феликс прикрывает глаза и издаёт звук — не стон и не вздох, а что-то среднее, глубокое и беззащитное. Он прижимается щекой к этой ладони, как котёнок, ищущий тепла. Всё его тело, ещё минуту назад напряжённое до предела, теперь обмякло, растворилось в матрасе и в тепле другого тела поверх него. Вес Хёнджина давит приятно, якорем, не дающим уплыть в беспокойные мысли. — Всё в порядке? — голос Хёнджина хриплый, простуженный страстью, но в нём нет ни капли прежней дерзости. Только забота. И лёгкая, едва уловимая тревога. Феликс не открывает глаз, только кивает, чувствуя, как его шевелюра трётся о грудь Хёнджина. Слова застревают где-то в горле, спутанные в тугой клубок эмоций. Вместо них он обнимает Хёнджина за спину, чувствуя под ладонями влажную кожу и мышечный рельеф. Он чувствует всё: каждое мелкое дрожание, каждый вздох, каждый удар сердца, отдающийся где-то глубоко в его собственной груди. Это больше, чем близость. Это слияние. Проходит минута, другая. Дыхание выравнивается. Хёнджин осторожно перекатывается на бок, высвобождая Феликса из-под себя, но не отпуская. Он притягивает его к себе, чтобы они лежали лицом к лицу, нога к ноге. Простыня холодная там, где не касается их тел. Хёнджин натягивает край скомканного одеяла, укрывая их обоих. В полутьме их взгляды наконец встречаются. И это — самый откровенный момент за весь вечер. Никаких масок, никаких игр, никакого вызова. Только усталая, оглушённая нежность и вопрос, который висит в воздухе: «И что теперь?» Феликс первым улыбается. Небольшой, кривоватой улыбкой, от которой в уголках его глаз собираются морщинки. — Вот этого, — он говорит шёпотом, будто боясь спугнуть хрупкую тишину, — я никак не ожидал. Хёнджин отвечает ухмылкой, но в его глазах нет насмешки. Только понимание. — Я тоже, — признаётся он честно. Его большой палец проводит по мокрой от слёз (а были ли это слёзы? от боли? от переизбытка чувств?) щеке Феликса. — Ты… в порядке? По-настоящему? — Глупый, — Феликс фыркает и прижимается лбом к его плечу, пряча лицо. Его голос приглушён тканью кожи. — Я… более чем. Это было… — он ищет слово, но находит только простодушное: — Круто. От этого детского, искреннего слова Хёнджин тихо смеётся. Грудь его вздрагивает под щекой Феликса. Смех снимает последние остатки напряжения. Они лежат, сплетённые, и смех одного вызывает улыбку у другого — тихую, счастливую, недоуменную. Потом наступает новое молчание. Более спокойное. Феликс лениво проводит пальцами по спине Хёнджина, чувствуя под подушечками следы своих же ногтей — неглубокие красные дорожки на загорелой коже. Чувство собственности, тёплое и немного дикое, щекочет ему живот. Он мой. И я… его. — Завтра, — вдруг говорит Хёнджин, и голос его снова становится серьёзным, — всё будет по-другому. Феликс замирает. Страх, холодный и знакомый, на мгновение сжимает ему горло. Он отрывается, чтобы посмотреть ему в глаза. — Хуже? — Иначе, — поправляет Хёнджин. Его взгляд твёрдый, ясный. — Не представляю, как теперь смотреть на тебя на репетиции и делать вид, что ничего не было. — Значит, не надо делать вид, — шепчет Феликс, и его смелость удивляет его самого. Хёнджин смотрит на него долго, задумчиво. Потом целует. Не так, как раньше — не жадно, не с голодом. А медленно, смакуя, как будто пробуя на вкус это новое «иначе». Поцелуй — это обещание. Признание. Новый договор. Когда они наконец разъединяются, чтобы перевести дух, усталость накрывает их с головой, тяжёлая и сладкая, как свинец. Тела ноют приятной усталостью, мышцы напоминают о каждом движении. — Спи, — командует Хёнджин, устраиваясь поудобнее и притягивая Феликса так, чтобы тот лежал, пристроившись головой у него на груди. — Всё остальное… разберёмся утром. Феликс кивает, его веки уже слипаются. Ритм сердца под его ухом — самый убаюкивающий звук на свете. Последнее, что он чувствует перед тем, как провалиться в сон, — это губы Хёнджина в своих волосах и тихий шёпот: — Мой... За окном ночной город продолжает жить своей жизнью. Гудят машины, мигают неоновые вывески. А в этой комнате, пахнущей кожей и доверием, рухнула одна стена и выросла другая — невидимая, но прочнее любой каменной кладки. Мир перевернулся с ног на голову. И теперь им предстоит выяснить, как в нём жить дальше. Вместе.​