Без анестезии

Пылающая от накатывающего волнами стыда и лёгкого напряжения, витающего в пространстве, щека (да, слегка увеличившаяся за последние несколько недель, но это всё от стресса) с чересчур очевидным вздохом облегчения касается прохладной поверхности стекла повизгивающей на заносящих поворотах машины. И, прикрывая глаза, в раскалывающейся с похмелья голове Оз, подрагивающими веками ловя блики ещё пылающих в занимающейся заре очередного начавшегося слишком рано рабочего дня уличных фонарей, крутит всего один вопрос: «Когда всё пошло по пизде?» Напрягая все доступные и не совсем (по вине алкоголя и некоторых других причин) извилины, он действительно пытается вспомнить. Может, всё пошло по тому самому месту, называть которое в приличном обществе было как-то неприлично, в тот момент, когда несколько дней назад на подъездной дорожке соседнего с их дома появился грузовик? Из грузовика появились диван, пара стульев, дорогой обеденный стол, пара шкафов, кровать и тахта, и мужчина лет сорока? В хлопковом дизайнерском костюме, обтягивающей идеальный рельефный торс обычной майке (которые сам Оз, стыдливо ощупывая перед зеркалом всё больше округляющийся от гамбургеров и картошки живот, носил только под наглухо застёгнутой рубашкой сомнительного оттенка зелёного) и солнцезащитных очках? С татуировкой на руке и слегка отпугивающей, кривоватой улыбкой, подозрительно похожий на Джимми Тюльпана, главу группировки чикагской мафии? Нет. Может, всё, стремительно подпрыгивая на кочках, покатилось под откос, когда его не самая очаровательная сучка-жена, обвив его шею своими тоненькими, никогда не знавшими работы ручками, сладким голоском нараспев пообещала ему развод всего за одну маленькую услугу? Которая состояла в том, что он, чёрт возьми, волшебным образом оказавшись в Чикаго, всего лишь быстро и без проблем должен был сдать Джимми его бывшим дружкам-мафиози за символическую сумму? Нет. Или, может, всё, разом вспыхнув и поглотив всю его жизнь одной лишь бурей чужих эмоций, рассыпалось в прах в том гостиничном номере, когда он в ответ на чужие слёзы, неожиданно для себя и не совсем типично для большинства адекватного населения планеты (коим он теперь являлся вряд ли и с большой натяжкой), вдруг осознав что-то о себе, поддался сиюминутному порыву собственных чувств и… Впрочем, нет… Всё точно началось намного раньше… И покоилось намного глубже… Примерно на той же глубине, на которой всего несколько часов назад находился чужой ч… Стоп! Взвизгнув полустёртыми от времени шинами и зазвенев проржавевшим металлоломом, будто банка с гвоздями, его машина, моргнув фарами, останавливается возле уходящего этажами в облака офисного центра. И тяжестью всего происходящего в его жизни пиздеца на напряжённое, закрытое измятой брючной тканью бедро, обжигая прикосновением и заставляя тихонько вздрогнуть в оглушительно громкой тишине, ложится ладонь. Твою мать, что же он натворил? // Наполовину закрытая мутным рельефным стеклом дверь с лаконичной полуотклеившейся надписью «Доктор Озерански. Дантист» едва распахивается, с силой ударяясь о соседнюю стену с дырой осыпавшейся штукатурки прямо посередине. А Джилл, нетерпеливо покусывающая аккуратно накрашенные блеском пухлые губы и ковыряющая свежий, чересчур вызывающий для работницы клиники маникюр, возникнув на пороге будто из ниоткуда, уже прищурившись окидывает его оценивающим взглядом. — Ну что, босс, вы всё-таки трахнули кого-нибудь в Чикаго, как я вам и советовала? И торопливо, без тени стыда или сомнения, вдруг выдаёт, весело хлопая Николаса по напряжённому, подтянутому к ушам от стыда плечу всей силой своей (точно ли женской?) ладони. Голова, стремительно отъезжая будто после бутылки текилы, влитой в скрученный голодным спазмом желудок, придавая лицу зеленовато-болотный оттенок, начинает кружиться так, что к горлу, собираясь горчащим комом у корня языка, подступают все внутренности. И Оз, бледнея лицом и пошатываясь, качнувшись на пятках, по инерции заваливается назад, даже не пытаясь подставить под траекторию хоть одну из вытянутых в струну, трясущихся мелкой дрожью до боли разогнутых в коленях ног. Веки закрываются сами собой и, пестря под ними вспышками мутных образов, воспоминания, снова рапирой пронзая голову изнутри, возвращаются к нему обрывками тех ночей, в которые он… Господи, там была не одна ночь? Сбиваясь на высоте вдоха, застревая воздухом в саднящем (от чего?) горле, дыхание прерывается. И бешено стуча в заполненных будто ватой ушах, сердце, ударяясь об рёбра, лихорадочно заходится в новом ритме. Неделю назад на подъездной дорожке соседнего с ними дома, по пути с работы из своей машины, Оз чисто случайно и не по своей воле увидел мужчину. Лет сорока, накачанного, в дорогой одежде и солнцезащитных очках, с татуировкой на загорелой коже левого предплечья. И тут же идентифицировал в нём Джимми, мать его, Тюльпана. Верно? Шесть дней назад его невероятно инициативная, а главное, знающая все его слабые стороны «любимая» женушка предложила ему развод. В обмен на всего одну невероятно ничего не значащую услугу — голову Джимми. Пять дней назад он, сжимая в потеющей от страха ладони ручку небольшой кожаной сумки, вместившей в себя пару сменных рубашек, костюм и чистое бельё, вышел из аэропорта Чикаго. А вечером этого же дня… Нежно оглаживая лёгким прикосновением почти девичий изгиб поясницы, широкие мозолистые ладони, забираясь под полы пиджака, на автомате ложатся поверх ягодиц, заигрывающе сжимая их. Крепкое рельефное тело, обдающее жаром своего присутствия, вплотную прижимаясь к залитой ручьями холодного, бегущего вдоль позвоночника пота спине, удерживает от падения, заставляя облокотиться на себя. И вот уже, густо краснея от кончиков волос до кончиков пальцев на ногах, Оз, беспорядочно хватая ртом кажущийся отсутствующим в комнате воздух и энергично тряся головой в попытке отогнать всё происходящее как страшный сон или пьяный бред, хочет повалиться на этот кафельный, обитый по краям и выцветший от дезинфектора пол. И больше никогда не очнуться. Пять дней назад вечером, после встречи с Янни и его компанией головорезов, он, трясясь от страха и, может, чересчур часто оглядываясь в тёмных переулках, в половине десятого добрался до своего номера в отеле. Стянул в прихожей пиджак, ослабил галстук, по углам разбросал изрядно изношенные (потому что все его деньги всегда доставались его неуёмной в своих аппетитах жене и её конченой матушке) туфли и, подхватив с тумбы в прихожей купленную в магазине напротив отеля бутылку текилы, рванул к телефону. Чтобы, успокаивая свою орущую благим матом совесть, позвонить Джимми и всё ему рассказать. Но звонить не пришлось… Развалившись на кровати в полурасстёгнутой гавайской (так идущей ему) рубашке и хлопковых белых брюках, неприлично обтягивающих крепкие бёдра, Джимми, лукаво улыбаясь, поманил его к себе. И… Оз подчинился. Ну, потому что в последнее мгновение перед лицом собственной смерти быть услужливым и покладистым было достаточно разумным решением, ведь так? Только вот Джимми его не убил… Пересев в кресло напротив кровати и откупорив бутылку текилы, разливая её по стаканам и стремительно опустошая один за другим, Джимми завёл с ним вполне себе задушевный разговор. К концу которого он, пьяно всхлипывая и вытирая тыльной стороной ладони блестящие в свете уличных фонарей дорожки слёз, оказался у Оза в ногах, прижимаясь к его напряжённому бедру влажной щекой. А потом… Кровать. Душевая. Балкон (который, кажется, было видно той пожилой парочке из дома напротив). Снова кровать. Кресло, опасно поскрипывающее на наиболее глубоких толчках. Ковёр в гостиной, сжигающий кожу упёршихся в него коленей и локтей. Диван. Снова душ. Стена в прихожей, отпечатавшаяся на груди рельефом дизайнерской штукатурки. Дальний угол отельного коридора, скрытый от посторонних глаз впивающимися в голую кожу листьями пальм. Туалет в ресторане с чересчур маленькой и неудобной аляповатой кабинкой. Тёмная подворотня за тем самым рестораном, в котором Джимми, вливая в него шампанское, кормил его устрицами. Заднее сиденье машины Джимми, которому теперь, кажется, не поможет даже химчистка. Снова кровать. Душевая. И туалет самолёта, в котором они, игнорируя возмущённые крики остальных пассажиров, летели обратно в Мельбурн. И… О Господи… — Малыш, я жду тебя в твоём кабинете. Обжигая кожу за ухом жаром чужого, едва ощутимого прикосновения губ, слова, пробегая дрожью по позвоночнику, бьют по ушам вместе с хлопком, с которым, разрезая тишину, крепкая ладонь опускается на мясистую ягодицу. И, коротко подмигнув всё ещё неподвижно стоящему на пороге своей собственной клиники Озу и заигрывающе улыбнувшись его же ассистентке, Джимми, вальяжно покачивая бёдрами и что-то напевая себе под нос, растворяется за дверью кабинета Николаса. — Вау, босс, а вы ещё ничего… — присвистывает Джилл. И, кажется, Озу сейчас всё-таки самое время отключиться.